(не) верю

Baby, tell me why, Doesn’t loving you feel wrong? Oh, it hurts, until it don’t

***

Он второй час сидит в актовом зале, держа в руках папку с давно вызубренным сценарием и тупо пялясь в исписанные листы, но не видит перед собой ничего — уставшие глаза будто заволокло пеленой. До репетиции ещё час, и он едва ли в первый раз в жизни не хочет на ней присутствовать, несмотря на главную роль. А так ли уж она ему теперь нужна? Вспоминая своего врага конкурента, Дин зло, но больше устало фыркает и укладывает голову на руки, сложенные на спинке кресла впереди. Этот богатенький мамкин сынок всё-таки добился своего, он смог рассорить его с Джеком, и тот уже несколько дней не хочет его ни видеть, ни слышать, игнорирует звонки и сообщения и избегает всеми способами. Репетиции теперь превратились в ад; кажется, все участники будущей пьесы смотрят друг на друга волком и даже сам виновник происходящего хаоса недоволен — Джек его также избегает, а ещё Арнольд бросает тяжёлые, хмурые взгляды, заставляя нервничать, тушеваться и забывать слова. А на последней репетиции вообще заявил, что отказывается с ним репетировать и своим партнёром видит только Дина. Дин, сидящий в зале среди остальных участников пьесы, не рискнул поднять голову и посмотреть на Джека после его слов, но нутром чувствовал, как скопившееся напряжение между ними становится ещё сильнее… После того дня всё пошло по пизде. Гордость, обида, новые и старые, ещё больше разорванные раны, и боль от нового расставания не позволяли Дину признать, что по крайней мере отчасти в произошедшем он был виноват сам. Надо было заткнуться и не провоцировать этого мудака тогда, на репетиции, когда перед этим Джек итак его отчитал. Но разве он был не прав? Этот избалованный, бездарный золотой мальчик, сынок богатой и влиятельной мамки ему и в подмётки не годится, а всё лезет вперёд, требуя себе и Джека, которому он и сейчас не нужен (вот неожиданность-то), и главную роль, которая ему тоже не по зубам. Тогда с какого хрена Дин должен молчать, когда покушаются на то, что принадлежит ему по праву? В глубине души он понимал, что в ситуации, в которой они с Арнольдом оказались, промолчать нужно было, но задетое эго и спесивый характер сыграли с ним злую шутку. Джек снова с ним порвал, Арнольд расстался с Туа, Ром (наверное) ненавидит их обоих, а Дин так и не нашёл в себе сил, чтобы извиниться перед другом. И это его добивало почти так же, как расставание — ведь они, чёрт возьми, ни в чём не виноваты. Спрятав голову в ладонях, он не видит, кто вошёл в зал, но по тяжёлым шагам определяет, кто прошёл через весь ряд и сел рядом. Лёгкий шлейф древесного парфюма с горьковатой ноткой смешивался с запахом кожаной мотоциклетной куртки, свежести и дождя — он не видел, но с закрытыми глазами чувствовал, будто сам только что вошёл с улицы и мог потрогать его влажные волосы, не прикрытые шлемом. Дин лениво отогнал странные мысли, продолжая прятаться за маской «ничего не случилось» и «всё хорошо» и не поднимая головы. Хотя именно с ним, как бы ни было странно, не нужно было притворяться — Арнольд оказался в таком же дерьме, как и он сам, и без вины виноватый точно также продолжал улыбаться на людях и в камеру, как будто действительно ничего не случилось. Но всё случилось, и это было сложно игнорировать. Было обидно, несправедливо, горько, и Дин устал ность в себе груз вины перед всеми за то, в чём даже не был виноват. Они молчали, с того самого дня они не разговаривали за пределами сцены и репетиций, но Дин ещё раньше обнаружил, что молчание с ним не напрягает и не давит. Он не заставлял его чувствовать себя дерьмом, как Джек; не заставлял надевать маску сильного и несокрушимого, пряча слабость и слёзы, чтобы мир не увидел в талантливом актёре такого же человека, которому постоянно приходится доказывать, чего он стоит; не заставлял задирать нос и показывать зубы, чтобы защищать свои интересы и бороться за своё место и свою любовь… в чём он в итоге проиграл. Они не были близки, не были друзьями, просто партнёры, исполнители главных ролей в пьесе и вот теперь оказавшиеся товарищами по несчастью. Дин знал, что Арнольд единственный, кто сейчас его понимает и не отвергает. Для всех остальных он предатель, и права голоса, чтобы себя оправдать, у него нет. Но несмотря на это, их соцсети просто взрывались от комментариев и актива фанатов — неужели то, что происходило между главными героями будущей пьесы, не просто фансервис, а реальность?! Вот и Джек, похоже, в это поверил и даже слушать не стал, поверив не ему, а мудаку Раффи, который уже давно к нему подкатывает и мечтает насрать Дину. И вот, кажется, у него получилось… От абсурда происходящего Дину хочется истерически смеяться. Только в последнее время ему что-то не до смеха. Пребывая в своих тяжёлых мыслях, Дин незримо ощущает чужое присутствие будто лёгкий ветер по коже в проходный день, и это совсем не напрягает. Это немного странно, в последние дни ему всё больше хотелось спрятаться от всех, хоть это и было сложно в его положении — он звезда соцсетей и луна университета, публичная личность, исполнитель главных ролей и всегда на виду, и прятаться в своей норке никак нельзя. Но прятаться от него как будто было и не нужно. Дин в очередной раз вздыхает и машинально поправляет волосы, открыв глаза, но так ничего и не видя перед собой — сплошной туман. — Прости. — В очередной раз произносит он также на автомате. Единственному человеку, который знал, что он не виноват, и который не требовал извинений и оправданий. Дин ненавидел это чувство вины, но тонул в нём, не зная, как спастись. Он ненавидел Раффи, так удачно оказавшегося в нужное время и в нужном месте, который итак только и ждал удобного случая, чтобы поставить ему подножку, чем и воспользовался. Что хуже, Дин не уверен, что не поступил бы также… Но что ещё хуже, он ненавидел и себя, что вообще всё это допустил. Да, он был в хлам, и кажется, ему в алкоголь что-то подсыпали, он вовремя остановился, но блять… если бы он тогда ушёл с Джеком и не продолжил пить, ничего бы этого не было. В произошедшем есть и его вина, и теперь она топит его в себе, бежит по венам, словно наркотик, и он не знает, как от этого избавиться. — Забей. — Зажмурившись, Арнольд мотает головой. Он смотрит на сцену тем же невидящим взглядом, как и Дин, и выглядит как человек, который также устал от всего этого дерьма, на которое не может повлиять. — Тебе нужно перестать себя винить, чувак. Мы оба там были, и нам просто не повезло, что он нас увидел. Арнольд хлопает тяжёлой рукой по его плечам и встаёт. С очередным тяжёлым вздохом Дин поднимается за ним. — Он ждал моего провала и воспользовался этим. — Пожимает он плечами, упираясь руками в спинку кресла и не сводя взгляда со сцены. Арнольд усмехается: — А кто сказал, что ты провалишься? Дин наконец поворачивается к нему и впервые изображает какие-то эмоции, скидывая безразличную каменную маску. — Ты же не умеешь проигрывать. Так и давай сделаем так, что провалится он, а вся слава снова достанется тебе. Арнольд улыбается, подмигнув ему, Дин же выглядит искренне удивлённым. Он не сомневается в своих силах и своём успехе, но чужая вера подкупает, заставляя испытывать, казалось, уже забытые эмоции. Наверное, сейчас он единственный, кто верит в него. И это после всего случившегося, после всех навалившихся проблем и расставания с Туа, которым он дорожил. — Пойдём репетировать. Арнольд первым направлятся к сцене, скиднув с себя мокрую от дождя куртку и бросив её на кресло вместе с телефоном. Дин кладёт на соседнее кресло папку со сценарием и идёт следом, радуясь возможности порепетировать вдвоём, пока нет остальных — он всё ещё не хочет никого видеть, и устал от напряжения между ними, неприязненных взглядов, игнорирования Джека и ненавистного ему человека, так старавшегося испортить ему жизнь. Но Арнольд прав… с какой стати этот мудак решил, что ему по зубам справиться с ним? Он всё ещё исполнитель главной роли, главная звезда, талантливый актёр, у которого блестящее будущее. И в отличии от Раффи, всего добьётся сам, без помощи богатой матери и связей. Так и почему Дин должен позволить ему почувствовать вкус победы? Да нихрена. — Ты не боишься приходить ко мне? — Если мы любим друг друга, то чего бояться? Уже по миллиону раз до этого отрепетированные фразы из сценария звучат на автомате, им не нужно повторять заученные слова, нужно лучше отыграть чувства — как того и требовал Джек, и показать химию, которую он не чувствовал. — Это уже сцена поцелуя, но я всё ещё ничего не чувствую. — Не чувствуешь? Я чувствовал более, чем достаточно. — Мы почувствовали больше, чем на прошлой репетиции. — Но до зрителей это не доходит. Если химия настоящая, я тоже должен её чувствовать. — У нас нет химии, или ты просто не в духе? Ты, как режиссёр, скажи нам, как целоваться, чтобы зрители это почувствовали. Как нам следует целоваться? … — Вот так. Почему ты не понимаешь? Где-то в глубине сознания эхом отдаются слова и претензии Джека, вызывая воспоминания, которые он не хотел бы сейчас там видеть. Дни, которые казались благополучными. Моменты между ними, которые сближали и возвращали в прошлое, когда они были счастливы. Прикосновения, которые были так необходимы. Его губы на губах… поцелуи, такие дикие и отчаянные, такие правильные и нужные… доказывающие, что они всё ещё вместе, они всё ещё нуждаются друг в друге, всё ещё любят, но… этого больше нет. Он снова его потерял, и снова чувствует только боль, глухо отдающуюся в висках, и отчаяние — отчаяние человека, стоящего перед пропастью и понимающего, что его больше не спасти. — Ты говорил доверять тебе… — Прошу, не бросай меня! Осознание случившегося по новой обрушивается на него прямо на сцене, воспоминания о недавнем расставании и последних словах Джека больно впиваются в него осколками и ранят, ранят, раздирая в кровь ещё не зажившие раны, и унося куда-то далеко от зала и сцены. Он превосходный актёр и знает об этом, но что делать, если больше нет сил играть и изображать кого-то другого, кого-то, более благополучного и счастливого, надевая маску, которая сейчас откровенно трещит по швам? — Дин, Дин… ты слышишь меня? — Кажется, Арнольд что-то говорил, тряся его за плечи, когда обнаружил, что тот его давно не слушает и сейчас явно пребывает глубоко в своих мыслях, давно отвлёкшись от сцены, которую они репетировали. — Прости… — Только и смог выдавить Дин, разом забывший все слова, всё, что не напоминало о том дне и о том, как Джек снова его бросил. — Хватит извиняться. — Хмуро ответил Арнольд, наблюдавший за ним с явной тревогой. — Ты не виноват в том, чего не делал и что для него слова Раффи оказались весомее правды. Дин не ответил, опустив голову. Он обнаружил, что плачет, и из-за глаз, полных слёз, не видит ничего, кроме плотной пелены, окутавший его, словно густой туман, из-за которого он не видит света. Он стыдился своих слабостей, не показывая их даже самым близким людям, но какой смысл сдерживаться, если самое худшее уже случилось? Что делать, если тебе не верит любимый человек, считая предателем? Как дальше жить, когда уже потерял его? Он всё время старался удержать на голове корону, быть лучшим во всём, что делал, устраняя конкурентов и ловя лучи заслуженной славы, но что если… он потерял не место под солнцем и не главную роль, а нечто более важное? Он буквально падает на Арнольда, цепляясь за него как за спасательный круг и чувствуя, как его руки обхватили его, удерживая обоих от падения. Дин не чувствовал себя одиноким и не нуждался в помощи, которую не умел просить. Ему не нужно было плечо, в которое он мог бы поплакать, считая себя сильнее и выше этого и презирая проявление слабости. Ему не нужно было утешение… всё, чего он хотел — это чтобы человек, которого он любил, верил ему и выбирал его, а не сплетни со стороны от тех, кто вообще ничего о нём не знает и ждёт только его падения. Но Джек снова его бросил и решил всё за двоих, предпочитая правду от человека, который правды не знал и подставил подножку, отомстив разом за всё. И сейчас чужие объятия он чувствовал как защиту, защиту от собственной боли и несправедливости того, кто на самом деле должен был защищать, а не бросать его в эту пропасть. — Он, пиздец, как не прав и ещё пожалеет об этом, сам увидишь. — Арнольд плохо умеет утешать и сейчас собственные слова поддержки звучат для него по-дурацки, но он чувствует необходимость утешить, обнимая его и совсем не чувствуя неловкости. — Раффи всё равно ничего не добился, только хуже всем сделал. Он не займёт твоё место, я не буду с ним играть и уже говорил об этом Джеку. А если спонсоры продавят, я сам уйду и пьеса не состоится. А Джеку это не надо. Так что… «Неужели ты думаешь, что дело только в пьесе?» — хочет сказать Дин, не поднимая головы и прячась у него на груди, как в одеяле, но вместо этого глухо отвечает, глотая слёзы: — Спасибо. Ему стыдно за то, что не сдержался. За свою слабость и что снова не может отпустить его и смириться. Он главный актёр и может плакать только на сцене, если того требует роль, показывать эмоции, как того требует зритель, но не может и не должен быть таким вне камер и света софитов. Но когда боль заполняет каждую клетку и груз потери обрушивается на голову, придавливая к земле, пьеса перестаёт быть игрой и становится реальностью. Каждому ли герою положен счастливый финал и можно ли переписать сценарий? Кто знает… — Если мы любим друг друга, то чего бояться? — Повторяет он заученную до зубов фразу, отлипая от него, но продолжая цепляться за его плечи, чтобы чувствовать опору, которая сейчас ему жизненно необходима. Они всего лишь актёры, всего лишь играют роли по написанному и утверждённому сценарию, изображая чувства, которые от них требуют, и химию, в которую он не верил. Их игра и видео для фанатов, для подогрева интереса к пьесе — всего лишь фансервис, сплошная фикция, как и фальшивые улыбки друг другу и прикосновения, которые ничего не значат. Но именно это всё обернулось против них и превратило безобидную игру в кошмар, игру, в которую поверили все. Но что, если это не игра и всё могло быть по-настоящему? Насколько они блестящие актёры? И смогут ли сами поверить в свою игру, убедив зрителя, что это (не) правда? — Ты ещё можешь уйти, пока нас никто не видит. — Бормочет Арнольд, продолжая его удерживать, и непонятно, кого больше пытаясь убедить, что так надо. — Это не по сценарию… — Машинально отвечает Дин, чувствуя весь сюр происходящего. Всё итак уже случилось, и уходить теперь уже поздно. И в прошлый раз они так и не закончили эту сцену. А хороший актёр всегда играет до конца. Арнольд не отвечает, глядя ему в глаза тяжёлым, странным взглядом, от которого Дин ловит мурашки по коже, и он продолжает, возвращаясь к роли, на этот раз ломая в хлам надетую ранее маску: — Я не хочу уходить. И улыбается. Почти как раньше. Как будто действительно ничего не случилось. И они действительно всего лишь актёры, играющие строго в рамках своих ролей. Но почему именно сейчас так бьётся сердце… будто всё по-настоящему? А дальше… как в тумане. Из которого больше не было выхода и спасительного света в конце, который они искали и в итоге запутались и заблудились рядом друг с другом, снова оказавшись (не) в нужное время и в нужном месте. Безобидный по сценарию поцелуй и лёгкое касание губ отдаётся взрывом по всему телу, тем спасительным глотком воздуха, которого не хватало и который сейчас был не нужен. Дин крепко жмурит глаза, понимая, что в голове прямо сейчас не осталось ни одной связной мысли, одна пустота, которая утягивала на дно, как в трясину, и одновременно спасала… ему просто хотелось выплеснуть из себя всю свою боль и обиду, любовь, которая его сжигала до пепла, и отчаяние от потери, которому он не мог сопротивляться… и сейчас легко было притвориться, что он всё ещё главный герой, актёр пьесы, режиссёр которой больше не считает его своим любимым… А хороший актёр умеет притворяться лучше всего. Но порой даже самые выдающиеся из них не притворяются. И настаёт момент, когда они сами не осознают, что уже перешли эту черту. Кажется, они оба не поняли, когда увлеклись и явно вышли за рамки сценария. Где-то на задворках сознания Дин ловит ускользающую сейчас от него мысль, что он поддался порыву, а Арнольд, как хороший партнёр, просто подыграл, и что это всё нихрена не правильно, им надо остановиться, но останавливаться не хотелось… он мог бы попытаться обмануть себя и представить, что целует Джека, Джека, которого любил, которого хотел вернуть, Джека… который не поверил ему и вновь с ним порвал, причинив боль, которую в этот раз он не заслужил… но его образ упорно ускользал, и иллюзия рассеивалась, не оставляя шанса в неё поверить, как и надежд на будущие оправдания, которые снова он не станет слушать. Нет. Он целует не Джека. И в этот раз, будучи трезвым, прекрасно осознаёт, что делает. И Арнольд почему-то это позволяет, также осознавая, что эта «сцена» может ещё больше усугубить их положение, если их увидят. Дин целует отчаянно, болезненно, как человек, безнадёжно больной, цепляется за жизнь, находясь на пороге смерти; его руки, прижимающие к себе, запах его парфюма, смесь древесных нот и крепкого коньяка — словно ему под стать, терпкого, бьющего в голову, но прочного, как скала, и не дающего упасть, когда это нужно, его запах и свежесть дождя, губы, целующие так жёстко, отчего тянуло в животе и бросало в предательскую дрожь… давали ему то, что сейчас было больше всего необходимо — такое приятное и мучительное забвение. Как наркоману, который за очередной дозой прячется от губительной реальности и топит в белом порошке свою боль, на мгновения погружая себя в обманичивую эйфорию… да и плевать, насколько это неправильно и ужасно, когда он уже на этом дне и больше нет сил на попытки выбраться оттуда и спастись. В опустевшей голове проносится мысль, что, кажется, они давно не играют, и Дин, будто из-под толщи воды, вновь слышит голос Джека: — Если химия настоящая, я тоже должен её чувствовать. Трогая холодными пальцами его влажные от дождя волосы и, — словно в противовес, — ощущая, насколько он сейчас горячий, Дин не может сдержать горькую, злую усмешку. — Ты, как режиссёр, скажи нам, как целоваться, чтобы зрители это почувствовали. … — Вот так. Почему ты не понимаешь? — Теперь понимаю. — С привычной спесью произносит он в звенящей тишине зала, глядя в потемневшие глаза своего партнёра, и опускает взгляд на его губы, влажные и припухшие от их диких поцелуев. Секундами ранее он услышал шаги и голоса, как хлопнула дверь и вновь наступила тишина. Но отстранился от Арнольда только сейчас, и его последние слова были обращены уже не ему. Но Дин больше не чувствовал отравлящую его вину и стыд, боль тоже притупилась и осела где-то глубоко внутри, и он снова спрятал разрушающие его чувства за безразличной, надменной маской, зло щуря глаза и глядя куда-то Арнольду за спину. Если его уже признали виноватым и не дали оправдаться, то пусть это будет справедливо, и ему больше не будет за это стыдно. — Теперь мы верим… Будто издалека он слышит поражённый шёпот Тимми, как в тумане ловит охреневшие взгляды остальной команды, даже ненавистного ему Раффи, кажется, даже забывшего сейчас, что не меньше него ненавидит своего соперника, которого сам же и подвёл к этой черте и ждал его падения. Но Дин, нащупавший дно, оттолкнулся и потянулся наверх, снова надев корону, как и положено победителю. И сейчас, как никогда, не чувствовал себя проигравшим. Только не сейчас. И только злой, отчаянный взгляд Джека, в котором мелькнула боль, напомнили о реальности, из которой Дин сейчас хотел сбежать. Проходя мимо и толкнув его плечом, он поймал его взгляд, на мгновение останавливаясь. «Теперь чувствуешь?» — мысленно спросил Дин уже дважды бывшего, не поддаваясь новому чувству вины и горечи, которые наверняка накроют позже, когда эйфория спадёт. Он вышел в коридор, за спиной хлопнула дверь. Даже не оборачиваясь, он знал, что Арнольд последовал за ним. Его присутствие и безмолвная поддержка заставили почувствовать злорадство и мрачное удовлетворение: неужели этот идиот и впрямь надеялся занять его место? О нет, Раффи… ты вечно будешь вторым, и на сцене, и за её пределами. И взгляд Джека ему вслед, который Дин чувствовал спиной, когда уходил под их ошарашенные взгляды, это подтвердил. Никогда ты не займёшь его место, ведь победитель всегда один и он забирает всё. — Снимем новое видео? — Поймав его настроение, с усмешкой предлагает Арнольд, надевая уже высохшую куртку и убирая телефон в карман. — Есть идеи? — Жмурится от солнца Дин и потягивается, как довольный кот, когда они выходят на улицу. Буря позади, и его наверняка накроет позже, но сейчас вновь хочется забыться и отвлечься от этого дерьма, поэтому идея вновь взорвать тикток сейчас ему нравится. В конце концов люди ждут от них контента, и кто они такие, чтобы не оправдать их ожидания? — Это фансервис? — Мучаются от неведения фанатки. — Кто знает? — Ухмыляется вечером Дин с бокалом крепкого алкоголя, отвечая на комментарии фанатов в компании второго главного героя пьесы, которая наверняка станет для них общим триумфом. Ведь блестящие актёры (не) играют до конца.