Королевская рокировка

Поток скрипучей мелодии неизбежно вытек за пределы старой оконной рамы и угадил прямо в мою ушную раковину. Глаза лениво разлепились. Ладони лежащие вдоль тела налились свинцом пуще прежнего, когда по всему моему телу пробежала легкий разряд тока. Чужой жадный, холодный взгляд ласково оглаживал мой силуэт  с макушки до самых пят.   Дальний угол моей комнаты всегда напоминал склад или даже скорее мусорный бачок. Старый советский стул с кучей наваленных на него тряпок. Что-то там напоминает куртку ,— что-то уже одной ногой прибывает в статусе половой тряпки. В общем и целом значения не имеет. Так вот сейчас, там, в том самом чёрном углу возвышается изогнутая в вопросительный знак белёсая  спина.   Бледный маньяк хрустит позвонками перекладывая дряблую щеку с одного плеча на другое. Его глазницы черные, такие выжженные солнечными лучами. Конечно я притворился, что сплю, но он же тоже не дурак, иногда мне кажется, что он чувствует меня где-то на подсознательном уровне, — подкожно.  — Снова строишь из себя спящего ангелка, человечишка?  Нервное напряжение заставляет наехать нижнюю челюсть на выпирающие резцы.  — Ты опять влез в окно без разрешения.   Мой голос на фоне загробной тишины комнатного помещения отскакивает от стен.  Бледный Гость медленно поворачивает голову по неестественным уголом, попутно ухмыляясь во весь рот.  — Ой-ой, кто-то сегодня строптивее обычного, — шёпотом, — Это потому что я трогал твоё ружьё, пока ты "спал"?   Маньяк вытягивает длинные пальцы и игриво щелкает ими перед своим лицом. В темноте плохо видно, но бледный мужчина слегка покачивается на стуле, поза раскрытая, принимающая, наверное он чувствует себя как в своей тарелке. И всё это на моей-то  территории. Ну супер.  — Это отвратительная шутка, у тебя совершенно не получается шутить.  Ну какая же сука, иногда мне кажется, что он просто эталонная мразь. Я лениво приподнимаю своё тело на локтях, рассматривая дальний угол помещения. Окей, этот мужик забирается в мой дом уже несколько месяцев подряд. Его поведение всегда непредсказуемо и хаотично. Хотя чаще всего он просто сидит, не будит меня, не заставляет обратить на себя внимание. Вроде даже и не мешает. Тем не менее, время от времени, отсутствие личного пространства очень напрягает.   Иногда бледный маньяк вообще не церемонится и прям без спроса забирается в кровать. Он старается делать это медленно, практически ползёт, как теплая струя воска, капающая со свечки в лампадке. Однако его передвижения всегда получаются такими резкими, он скрипит суставами, пружины старой кровати времен перестройки, нещадно ноют под его весом и тогда он наконец опускается полностью. Лежит как солдатик в цинковом гробу или пытается повторить мои позы для отдыха. Дышит мне в затылок, реже позволяет себе высунуть язык и попробовать мою кожу на вкус.  Раньше эта мелкая звериная и дикая привязанность позволяла мне чувствовать себя не таким одиноким в этом мире сломанных возможностей. Однако в последнее время что-то изменилось.   Когда он находится рядом моя кровь остывает. Так было ранее, при первой нашей встрече, ладони тогда покрывались испарой, а резкий гнилостный запах бил в ноздри и застревал где-то внутри черепушки. От этого аромата не избавится, будто вкусил изысканный сыр с белой плесенью. Такими ощущениями хочется подавиться, сжаться и просто навзрыд рыдать в подушку.  Ощутив новую волну легкой дрожи в ногах моё тело самостоятельно решило действовать, слегка покачиваясь в пространстве я привстал с кровати и сделал шаг в этот самый чёрный-чёрный угол.  Усмешка расползается по бледному лицу всё выше, к ушам, когда его взгляд медленно скользит вдоль изгибов моего тела. — Так-так. Это уже интереснее, человек.   Его длинные руки ложатся на колени, когда он чуть выпрямляется и наклоняется поближе к моему лицу, пристально вглядываясь в живую гримасу отвращения и недовольства.  — К чему такие внезапные порывы, а? Притворялся бы себе и дальше.  — Хочу чтобы ты свалил из моего дома, — кажется кто-то говорил мне, что перебивать людей не хорошо. Ах да, он же кажется не человек, ну тогда все в порядке.  — Твой дом? — Да, мой.  — Забавно. Он наклоняет голову сильнее, почти до хруста в косточках. — Тогда почему здесь везде пахнет мной? — существо делает короткую паузу и я слышу как уголки его губ тянутся вверх, — даже ты уже весь пахнешь мной. — Я подарю тебе спрей от насморка, это поможет.  Мой голос чуть дрожит на последней гласной, но я слегка покашливаю себе под нос чтобы скрыть баритон и сделать его естественным. Бледный Гость тихонько усмехается моим словам, выглядя на удивление довольным моим поведением.  — Хочешь, чтобы я ушёл? Неглубокий, почти незаметный смешок покидает его горло, словно он насмехается над моей жалкой попыткой избавиться от него.  — А что, если я не хочу уходить? — Ты хочешь чтобы мы снова поиграли в эту дурацкую игру?  Я даже примерно не могу описать ту степень скупого презрения, которую испытываю к этому существу. Уже так много недель подряд я кручусь как ебаный хомячок в колесике. Постоянно испытываю это немое лицемерие. Ну конечно я не могу его убить, могу угрожать, кричать, терпеть. А вот пристрелить как псину уличную не могу. Все равно его плоть холодная и безжизненная, просто обрастет новыми шрамами и зазубринами.  Наверное можно уже перестать вестись на эти манипуляции, но вот никак не получается и я снова как загнанный звереныш гневно бурчу себе под нос.  — Ты знаешь. Я сейчас скажу, что вышибу твои мозги.  — Скажи. — Я вышибу тебе мозги. — Уже слышал, — он постукивает пальцем по виску, — Проверено. Не работает. Улыбнувшись, он наклоняется ещё ближе, словно желает прошептать мне на ухо какой-то тайный секрет.  — Я бессмертный, помнишь? — Помнишь.   Ох что это? Неужели дурацкие дразнилки и скверный характер за которые меня в детстве так сильно бранила мама.  Излишняя грубость всегда раздражала ее при жизни, и кажется даже после смерти ее надзирающий взор преследовал меня повсеместно. Даже сейчас где-то в глубине души передернуло.  Тем не менее голова моя склонилась вбок, сухой язык заворочался вдоль ряда зубов.  — Я устал от твоего постоянного присутствия. Я не боюсь в этом признаться, я знаю, что ты мне нихуя не сделаешь. И я не нуждаюсь в няньке.  — Ты правда думаешь, что не нуждаешься во мне? Это так смешно.   Ладонь его медленно ложится на мою спину, пальцы касаются кожи прямо поверх тонкой ткани моего обыденного свитера.  — Но мне всегда казалось, тебе так одиноко...  Нет. Не одиноко. Больше не одиноко. Я, больше никого не один. Я чувствую этот пристальный пустой взгляд из каждого уголка своего дома. Даже когда бреюсь утром перед зеркалом в ванной, даже когда опрашиваю своих посетителей. Даже когда я забрался с головой в ванную и пытался насадиться глоткой на ствол, в день когда умер последний настоящий человек в моей холупе.   Я все ещё помню в деталях тот день. Последним настоящим был парень растоман. Его сожрали, заживо. На утро я обнаружил клочки спутанных  волос и огромные бурые пятна окропляющие каждый миллиметр ванной комнаты. Все пространство было залито кровью, будто здесь произошло самая настоящая кровавая баня. Тогда, именно в тот день я тоже должен был сдохнуть. После неудачной попытки самовыпила я остался наедине с гостями в ту ночь и так надеялся не проснуться утром. Но я проснулся. Бледный всех их подчистую уничтожил.  От воспоминаний о том дне хочется помыться. Я резким движением срываюсь с места и сбрасываю ледяные руки со своих плеч. Этот холод и добродушная улыбка такое лукавое наебательство. И я действительно достаю ружьё и направляю его прямо в лицо бледному, который как послушная зверюшка смотрит на меня огромными гипнотическими глазищами снизу вверх   Он лишь ухмыляется шире, будто получил желаемое, медленно разводит руками в стороны. Его черные глаза отражают дуло ружья как два крошечных зеркальца на туалетном столике к красотки.  — Ой-ой. У кого-то и правда сегодня плохое настроение,— он притворно вздыхает, — Опять ты со своим ружьём. Кажется, я вызываю у тебя слишком сильные эмоции.  — Ты прав.   Голос предательски дрожит, так жалко ведь я действительно совершенно не боюсь его. Это существо истребило каждого, кто был рядом со мной. Он уничтожал всех гостей, каждого гребаного стюорта в желтой робе. Кого угодно, кто посмел когда либо прикоснуться ко мне и причинить вред. Этот псих не даёт мне умереть, он никогда бы не позволил мне нажать на курок тогда. Он так дорожит своей новой чертовой игрушкой, что аж выть хочется от обиды и раздражения.   Мои бледные руки с розоватым живым человеческим подтоном скользнули вдоль затвора.  — Я хочу застрелить тебя. Чтобы ты наконец испарился из моей жизни раз и навсегда.   Бледный Гость вдруг взрывается странным, булькающим смехом, откидывая голову назад. Его горло издаёт звуки, будто кто-то полощет там воду.    — Ах. Ты хочешь застрелить меня? Прямо  здесь?  — он вдруг замолкает, его лицо становится абсолютно серьёзным, — Ну давай.    Он резко хватает дуло ружья и прижимает его ко лбу, наклоняясь вперёд.    — Стреляй.   — И после этого ты встанешь и уйдёшь?  Мое тело принимает позу бойца на ринге. Грудь слегка выкачена вперед, а огнестрельное оружие — мои бойцовские перчатки. Я нервно сглатываю вязкую слюну.   Его пальцы медленно обхватывают дуло, будто лаская его, а глаза затягиваются мутной плёнкой. Губы растягиваются в такой широкой улыбке, что кажется, будто вот-вот треснет за ушами.   — Ой, человечишка, ты же знаешь ответ. К чему эти дурацкие вопросы, — Ледяные пальцы скользят вдоль ствола к моей руке, как можно ближе к запястью, — Я не уйду. Ни после этого... Ни после чего угодно, что ты выкинешь. Внезапно его голос становится почти нежным шёпотом.  — Но ты можешь попробовать. Всё равно, — он внезапно хихикает, — это будет забавно. — Да что ты за тварь такая.  Звуки слепой ярости сочатся сквозь зубы, указательный палец теснится и льнет к спусковому курку. Я тяжело дышу, расширенные зрачки фокусируются на бледном лице с зеленоватыми вкраплениями.   Его губы слегка приоткрываются, а язык неторопливо и медленно скользит по холодному металлу, будто леденец облизывает. Глаза плотно прикрыты, он явно наслаждается каждым мигом этого момента. Он чуть наклоняясь к дулу, почти целуя его кончик холодными губами.  — Пожалуйста, сделай это.  Он медленно отводит лицо в сторону и откидывается на кресле, на металле остается тонкая блестящая полоска слюны. Его глаза полуприкрыты, губы растянуты в жутковатой ухмылке.  — Ты такой трогательный, когда злишься.   Но мы оба знаем ты не сделаешь этого. Ты ведь...— пауза, — любишь меня... Звонкий голос бледного человека, его последняя обрывистая фраза и я нажимаю на курок. Кровь закипает и я слышу отчетливый гул в ушах, на мгновение щурю глаза и боясь потерять такое драгоценное время впустую хаотично выпускаю ещё несколько зарядок в неподвижную мишень.  Выстрелы гремят в замкнутом пространстве комнаты, разрывая тишину. Дым застилает воздух, а Бледный Гость... Он всё ещё сидит на месте. Непоколебимый. На его лбу зияет дыра, но кровь не течёт — лишь чернильная жижа медленно сочится из раны. Его улыбка не исчезает, а, кажется, становится ещё шире. Глаза — мёртвые, но какие-то слишком яркие, блестящие.  — Ну? — сипло выдавливаю я. Он моргает или по крайней мере пытается это сделать.  — Ммм, ты чуть левее целился, да? Он медленно опускает руку и тычет пальцем в дыру в своей голове, будто проверяя её глубину. Запихивает две фаланги внутрь и проворачивает, как будто в пупке ковыряется.  — Хочешь ещё раз?  —  Его голос звучит так, словно он действительно ожидает ответа.   Я сипло дышу в пространство перед собой. Злюсь, о да, я безумно злюсь, быстро киваю сам себе и выпускаю перед собой целую очередь из выстрелов. Это такая глупая затея, мысль о том, что все это бледного только веселит раздражает ещё больше. В целом, вся эта ситуация выглядит так будто я просто утопаю в маниакальной истерии. Пытаюсь ему, бесчувственному куску плоти, что-то доказать, хочется орать в голос, я с силой сжимаю глаза чтобы не пустить горячую соленую слезу и не разреветься как блядская школьница на последнем звонке.  Такая мерзкая слабость в теле и я опускаю оружие, медленно разлепляю глаза и буквально теряю любую способность двигаться. Самым натуральным образом качинею. Ведь передо мной монстр с насквозь продырявленой черепушкой и с таким хаотичным месивом на скальпе, что ни один хирург не справился бы с задачей «починить» это лицо.  Я выгрыз свои щёки изнутри до крови. Зачем? Зачем я это сделал. Но он же не мог, он просто не может сдохнуть, я знаю. Он просто обязан сейчас встать, поправить бошку и сказать что-нибудь саркастично мерзкое. Мой взгляд быстро бегает по изуродованным складкам. Я изо всех сил пытаюсь сохранить лицо, но зубы предательски стучат друг об дружку.  Бледный Маньяк сидит как куколка с разбитой головой, его пальцы вдруг начинают шевелиться — медленно, с хрустом, как будто суставы скрипят от ржавчины. Я дёргаюсь, а ледяная рука поднимается и так до безумия ласково гладит мою щёку, оставляя липкий чёрный след на впадинках под скулами.  — Не расстраивайся, — шепчет он, и его голос  неожиданно звучит как скрип двери в заброшенном доме.  — Ты ведь знаешь, я всегда возвращаюсь к тебе.   Его пальцы вдруг спускаются ниже и сжимают руку с ружьём, прижимая дуло к своей груди.    — Продолжай. Я люблю, когда ты играешь. — Ты больной ублюдок.  — Возможно. — Блять возможно? — Ну да. Он пожимает плечами, и что-то внутри него неприятно хлюпает. — Но ты ведь остаёшься рядом, — его голос становится почти ласковым, — значит, тебе подходит. Мои ноги подкашиваются, я смотрю на эту картину, на пустую черепную коробку, на медленно вытекающий правый глаз, на решето проделанное в щеках и мой мозг просто отключается. Мне больно, так больно приклад ружья упирается в мой живот. Я обнимаю оружие перед собой, упираюсь в чужую грудь и так до безумия хочется выстреливать снова и снова.  Колени жалобно скрипят и я медленно опускаюсь на них, зажимаю железо в руках и чувствую запах гнилой крови наполняющий комнату. Трупный и сладкий, такой бывает когда в холодильнике гниёт что-то фруктово-приторное. Например банан.  — Я знаю. Да чтож за хуйня здесь происходит.  Бледный мне не отвечает. Вместо этого медленно наклоняется вперёд и вдруг целует меня — мокро, скользко и холодно. Его язык проникает в рот, и я ощущаю, как чёрная жижа наполняет мне лёгкие, будто тина, когда ты тонешь в болоте. Он целует так жестко, будто хочет буквально вырвать мою душу, подчинить и забрать.  Его губы не смыкаются, язык развязно вываливается за пределы челюсти, а осколки зубов мелким песком ощущаются где-то у корня языка. Я давлюсь этим ощущением, пытаясь выбраться, выплюнуть, оттолкнуть, не проглатывать эту мерзкую жидкость. Но вкус и запах пенецилина только сильнее разъедает мой язык. Я бьюсь в агонии, упираюсь в костлявые плечи.  — Мхм-ммм х-хватит, хватит. Блять, прекрати.  Чудовище проявляет неожиданный акт милосердия и сбавляет хватку. Я наконец отстраняюсь и срываюсь в кашле. Чёрные капли сочатся у губ, и я чувствую как эта мерзость заполнила моё нёбо и язык. Я пытаюсь вытереть рот рукавом, и это просто ужас.  Длинные пальцы хватают мои волосы, с помощью нечеловеческой силы он прижимают меня к себе ещё ближе. Засасывает, кусает, царапает мои губы до кровавых отметин. Я пытаюсь оттолкнуть это тело, мои ладони продавливают его гнилую кожу и я чувствую костяной масив на самых  кончиках пальцев.   Он вдруг хрипло смеется и чуть отстраняется, не ослабляя хватку на моих волосах. Я задыхаюсь от боли и от этого мерзкого запаха, а он целует меня куда-то в висок.  — Ненавидишь меня?  — Ледяной язык медленно скользит по моему лицу, собирает испарину. Он вдруг утыкается носом мне в шею и чмокает грубую кожу.  — Больше, блять, всего на свете ненавижу.  — Я знаю. Это самое близкое к любви, что у тебя есть. С ненавистной гнилостью на губах я истерически отталкиваю существо и до боли пытаюсь вырваться из цепких лап.  — Ты нихуя обо мне не знаешь. Это вообще не любовь. Я ненавижу тебя, твои руки, твои прикосновения, ненавижу все что ты даёшь мне, ненавижу твои игры и ебало твое кривое улыбающееся тоже ненавижу.  — Что, правда? — Он вдруг тянет меня за волосы, заставляя запрокинуть голову, — Ненавидишь мои руки, да?   Он ведет своими ледяными пальцами вдоль морщинистого лица и вдруг сильными пальцами сжимает подбородок, удерживая голову прямо.  — Отпусти меня, скотина.  Я говорю сквозь стиснутые зубы, пытаюсь держать себя в руках. Давно я не испытывал этого чувства. Такое настоящее и живое. Желание жить. В уголках глаз назойливо шипет, моя собственная кровь мешается с жидкостями монстра.  — Нетушки.   Он удерживает голову, не давая ни единого шанса вывернуться. Его голос вдруг становится чётче, будто до этого он говорил через толщу воды или песка.  — Почему ты больше не хочешь чтобы я использовал руки?  Мой взгляд перемешает от кончиков его зелёных пальцев к его физиономии. На разъебаных складках того, что осталось от лица мелькает странная ужимка. Единственный глаз оставшийся у монстра слегка прищурен, а улыбка спокойная, совсем не тревожная.  Заметив мою брезгливость, существо криво скалится. Я в очередной раз подавляю рвотный рефлекс, когда бледный пальцами собирает по щекам вытекший глаз и пытается вернуть содержимое глазницы на свое законное место, глубоко пропихивая в свой череп длинные когтистые пальцы  — Прекрати это делать. — Что именно? — Ковыряться в себе, как в уличной помойке. — Но это моё лицо, — Бледный Гость тихо хихикает, его рука замирает на полпути,— тебе не нравится? — Меня сейчас стошнит. Это безумие. Такой самоуверенный и независимый ни от кого монстр позволил сделать с собой такое. Очевидно бледный гость все ещё является хозяином ситуации и запросто способен избавиться и сломать свою игрушку пополам, ведь она слишком много о себе возомнила. Но бледный почему-то этого не делает.  Всё же я никогда не могу понять, что у него в голове. Сейчас он ждёт ответа. Внезапно где-то глубоко в грудине у меня кольнуло и я чуть тише произнёс.  — Твои руки холодные, — мой голос звучит все ещё достаточно грубо и хрипло   Он внезапно замолкает, его оставшейся глаз застывает на мне, а пальцы чуть ослабляют хватку.    — Холодные? — он повторяет это слово, будто пробует его на вкус, нервно смеется, а потом медленно подносит свою ладонь к моей щеке, осторожно касаясь её тыльной стороной. Кажется он пытается убедить меня в обратном.   Когда его пальцы ослабляют хватку, я увиливаю от его прикосновения, смотрю в глаза, а точнее даже сказать в то, что от них осталось.  — Я не выношу твой холод и ещё от тебя дерьмом пасёт.  Я вижу, как что-то меняется в его ужимках — то ли впервые на лице этого монстра появляется что-то искреннее, что-то незнакомое мне, то ли моё воображение просто играет со мной. Он медленно убирает руку от моей щеки, будто ему вдруг стало немного совестно.  — Значит. Хочешь... теплое?.. Я застываю на месте, не осмеливаюсь что-то сказать и только вымучено еле заметно киваю пустоте между нашими лицами. Он медленно подносит свои ладони к моему подбородку, останавливаясь в сантиметре от моих губ, его пальцы слегка дрожат.    — Подуй.  — Чего?  — Я говорю на мои руки подуй... чтоб они стали теплыми. Тогда я смогу дать тебе тепло.  Он выглядит до странного жалким и беспомощным в это момент. От обычной нахальной угловатости не осталось и следа. Под ложечкой жалобно засосало, сердце клешировано пропустило пару ударов, и я тяжело выдохнул через нос.  Такие грязные, с остатком кладбищенской земли под ногтями, с темными кровоподтеками и ранами. Я колеблюсь где-то минуту, скорее всего — это довольно долго для принятия решения. Но бледный передо мной, истекающий подобием крови, терпеливо ждал. Я напряг переносицу и наконец двинулся чуть ближе. Мои грубые мужские ладони коснулись ледяных костяшек, я принял удобное положение и начал медленно дышать, как обычно делают люди на морозе.  Его пальцы чуть дергаются, когда моё теплое дыхание касается кожи, но я вижу, что он старается держать себя в руках, не делать резких движений. В его целом глазу что-то мелькает, едва уловимое - возможно, удивление, а может, что-то еще. Он пристально смотрит на то, как я неспешно нагоняю теплый воздух, и моё тепло проникает в его холодную плоть.  — Теперь я могу прикоснуться к тебе?  Меня слегка перекареживает от того насколько же это звучит неестественно и неуместно, его голос, честно говоря, всегда звучит немного механически. Как будто он не понимает, как правильно складывать слова в предложения. Я снова нервно качаю головой в знак согласия.  — Зачем вообще спрашивать если ты все равно делаешь что хочешь.   Он хмыкает и осторожно укладывает руки на моё лицо, нежно поглаживая щёки кончиками пальцев. Я чувствую, как моё сердце бешеной птицей бьётся в грудной клетке, но я заставляю себя дышать ровно, пытаясь подавить эту панику. Мысли в голове разбежались, как испуганные мышата. Мои глаза смиренно закрываются.  И вот я уже сгорбленный сижу на полу своей собственной спальни. Придерживая руками ружье крупного калибра. Передо мной сидит мой ночной кошмар и так до безумия нежно касается моей кожи, старается и делает как может.  Звуки дребезжащего в стакане желе разносятся по комнате каждый раз, когда Бледный Маньяк шевелит головой. На стене прямо перед моим лицом вышебленые мозги нарисовали свой страшный узор на обоях. А я просто тяжело дышу и до безумия боюсь открыть глаза что бы снова увидеть перед собой изуродованный кусок мяса.  На секунду дыхание перехватило. Я почувствовал укол совести и какой-то непривычной тревогой. Мне было так.. Тепло. Его пальцы совсем не подходили на человеческие, но так умело ими прикидываются.  Я задался вопросом, сможет ли теперь Бледный собрать себя по кусочкам и стать как прежде. Или мне самому придётся латать его раны и складывать мозги на место. Я уже несколько раз залечивал его раны и даже пришивал на место руку. Возможно бледный гость пропадет на несколько дней и будет находиться в поисках нового лица, чтобы исправить плачевное положение его дел. А если он найдёт новую оболочку, понравится ли она мне?  Я до боли зажевал свою губу, пытаясь отмотать время назад и вспомнить зачем вообще выстрелил в него. Так странно. Кажется я просто веду себя как гребаный эгоист. А ведь это существо единственный кто смог дать мне такое желанное тепло человеческих рук, даже не имея этого тепла изначально.  Блять, нет, нет и ещё раз нет. Это просто кровожадная сумасшедшая и совершенно отбитая мутировавшая тварина. У нее нет ни чувств, ни совести. Впервые когда я впустил его в дом произошло изнасилование. Он не может понять меня и рациональность моих действий. Просто идиот в оболочке человека.  Мои веки потяжелели, я виновато уставился в пол, не разводя нахмуренные брови. Он замечает мой взгляд и медленно опускает руки. Какое-то время он просто смотрит, будто пытаясь разгадать что-то, а потом вдруг склоняет голову набок — этот привычный, уже знакомый жест. Он всегда так делает, когда изо всех сил старается считать эмоцию на моём лице.  — Ты — он вдруг замолкает, будто не может подобрать слов.  — Теперь ты больше не хочешь, чтобы я ушёл?  — Очень хочу.  — Нет. Ты хочешь, чтобы я перестал быть таким. — А ты можешь? — Нет конечно.  Я дёргаю руки и быстрым движением вытираю еле влажные, испачканные губы. Не нравится. Это все мне не нравится и я набираю в грудь побольше воздуха, смачно схаркиваю темные комки загустевшей крови.  Грязь смешанная с моей слюной попадает на пол и забивается между деревянных плату, я решаю, что уберу это позже и, подрагивая на месте медленно встаю на ноги. Пытаясь привести себя в чувства и выпрямиться полностью.  Его взгляд не отпускает, следует за каждым моим движением, и я вижу, как его единственный глаз чуть прикрывается при взгляде на мою окровавленную губу и моё запыхавшееся лицо.    — На самом деле? — Не знаю.   На этот раз я отвечаю честно. Опускаю взгляд ниже и снова сталкиваюсь с изуродованной грудой костей. Мне очень хочется задать вопрос «почему именно я?» Но знаю, что ответа на него не знает, скорее всего, даже сам Бледный. Тогда я истерически усмехаюсь и качаю головой. — Выглядишь таким жалким, на псинку похож.  Он хмыкает на мои слова, но не выглядит оскорблённым или разозлённым, скорее просто задумчивым. Существо медленно поднимает руку и трогает своё лицо, как будто до сих пор не веря, что я сделал это с ним. Выглядит это комично, будто маленький ребёнок только что впервые сообразил что такое боль.  — Иронично, да? — Что?  Он указывает на своё лицо, чуть склонив голову вбок.  — Ты говоришь, что я жалкий, да?  Обычно это моя реплика.  Он медленно проводит пальцем от щеки до подбородка, и у меня перехватывает дыхание, а в голову приходит отвратительная мысль.   Я медленно опускаю ладонь. В самой макушке черепной коробки зияет такая большая дыра, выглядит как такой, знаете, кратер. На фотографиях  разных планет в журналах о космосе часто такое встречается. Я замираю в нескольких миллиметрах от линии роста изляпаных русых волос.  — Хочешь чтобы я тебя погладил? — Да.    Он произносит это коротко и просто, слишком послушно, будто только этого и ждал всё это время и резко льнёт к моим конечностям. Как уличный кот, требующий ласки. Как будто сейчас мои жестокие руки способны подарить ему то, о чём он так давно мечтал.  — Пожалуйста.  Он чуть наклоняет голову, и его взгляд, кажется, прикован к моим пальцам, замершим прямо перед его лицом. Он ждёт, а я просто удивлён, что ему знакома концепция мольбы. Чувство собственной важности давит на желудок. Так странно ощущать себя королем банкета, когда это опасное чудовище настолько подчинено своим желаниям и моей воли.  Моя пальцы встречаются с влажными локонами у веска и ползут выше, не теряя зрительного контакта касаюсь холодной кожи головы. Под подушечками пальцев ощущается вязкое желе, я ползу выше и после одобрительного кивка снизу погружаю пальцы внутрь простреленной черепушки.   Изнутри его тело совершенно обычное, ничего особенного. Остатки мозга похожи на размороженное мясо, как будто руку в фарш засунули. Я сглатываю и погружаю свою руку по запястье, наугад двигаясь где-то глубоко внутри.  Он застывает, его глаз расширяется, а тело вдруг дёргается в каком-то странном, почти конвульсивном движении. Его пальцы непроизвольно впиваются в мои бёдра, но он не отталкивает — наоборот, будто тянется к прикосновению.  — Т-так...  — его голос срывается, но в нём нет боли — скорее что-то непостижимое, будто я нашёл внутри него какую-то запретную кнопку. Его дыхание становится прерывистым, а его рука вдруг слабеет, скользя к моим коленям.  — Чуть глубже...  — он хрипит, и его тело вдруг начинает медленно клониться вперёд, будто отключаясь.   Я морщусь от отвращения, но не останавливаю мелкие фрикции, пальцами забираюсь под кожу, кончики моих ногтей видно в очертаниях глазницы. Я хмурю брови.  — Это так удивительно. Ты все ещё в сознании.  Он вдруг глухо стонет, почти хнычет, наклоняя голову ещё чуть ближе и утыкаясь лбом прямо в низ моего живота. Рука его безвольно падает куда-то вниз, а он сжимает мою ткань длинными ногтями, чуть царапая кожу. Я для себя подмечаю, что надо бы познакомить его с маникюрными ножницами и пилкой для ногтей. Но это сейчас не первостепенная дума. По позвоночнику раскатывается вязкий холод. А в голове появляется пугающая  мысль. «Так вот каково быть на его месте.» Я плавно высвобождаю свою ладонь и наспех обтираю её об чужие волосы, поглаживая рельеф скальпа.  — Хорошая псина.  В момент похвалы его руки сжимаются в кулаки и я чувствую как у меня начинает перекручивать живот тугим узлом. Он замирает на секунду или две, а затем шепчет очень тихо.  — Скажи ещё раз.  — Нет. Ты не заслужил.   Он медленно поднимает голову, его единственный глаз выглядит затуманенным, будто он ещё не до конца осознаёт, что происходит. Он пристально смотрит на меня пару секунд почти что отсутствующему взглядом, а потом вдруг.  Раздробленное лицо медленно растягивается в широкой улыбке.  — Ха-ха-ха. Не слишком жестокий хозяин? Он ещё секунду смотрит на меня, чуть хмыкает и вдруг начинает беззвучно хохотать, утыкаясь лицом в одежду. Он буквально вздрагивает в приступе, словно в истерике, и я ощущаю его пальцы у себя на коленях. Когтистые пальцы сжимаются и царапают ткань. Он хрипло смеётся, уткнув голову мне в живот, и от этого хмыканья по телу пробегают мурашки.  Я пошатываюсь на месте, хочу сделать шаг назад к кровати, но не могу, я будто прибит гвоздями к дереву, на месте меня удерживают холодные руки.  — Че ты ржёшь?  — Ты такой глупый-глупый человек. Неужели ты не понимаешь? Ты такой же законченый псих как и я.  — Чё ты несёшь. — Ты так сильно хочешь прикоснуться ко мне, разворошить мои раны.  Я подвисаю на минуту, тупо пялюсь, а лицо бледного гостя растягивается в улыбке. Зеленоватая кожа трескается и лопается. Я могу видеть как корни его зубов режут десна. Мужчина снова заливается смехом.  Он вдруг вцепляется пальцами в мои бёдра, чуть сжимая. Он утыкается лицом мне в живот и глухо хмыкает, будто смеясь над собственным жестом. Его пальцы поглаживают мое бедро, а в ответ на его прикосновения у меня вдруг перехватывает дыхание.  — Ну кто бы мог подумать., что мы так хорошо сочетаемся. — Отвали от меня, урод.   Он не двигается и только сильнее впивается в плоть ногтями полумесяцами, и мне приходится схватиться за дверцу лакированного шкафа, чтобы не потерять равновесия.  — Так смешно, я чувствую твой аромат, так мило, ты возбудился от нашей небольшой игры.   Он вдруг чуть наклоняется вперёд, утыкаясь своим носом в низ живота. Дышит медленно, прохладными выдохами прямо через ткань.      — Такая тёплая кожа. Я могу почувствовать запах твоего пота. — У тебя что какой-то фетиш на запахи?  — Не знаю о чем идёт речь, но я думаю, у меня фетиш на тебя.  — Завали свой рот и кончай уже нести бред.   Он откидывает голову назад, его ухмылка становится еще шире — теперь она буквально разрывает его лицо, обнажая кровавые грязные десна.  — О, какой ты нервный.  — он цокает языком, медленно облизывая свои оголённые от кожи зубы, — Но я ведь всего лишь констатирую факты. Ты не можешь убежать от себя.   Его дыхание становится горячим и прерывистым, а голос — низким, почти вкрадчивым:    — А может, ты просто боишься признать, что тебе это нравится? Нравится быть главным и причинять людям боль. Тебе ведь нравится убивать, нравится когда безнаказанно. Ты не особо расстраиваешься, когда делаешь неправильный выбор.  Я внемлю глухому молчанию постфактум его репликам. Позволяю ему самому придти к каким-то умо заключениям, понятным только ему.  Я не смогу объяснить, в этом нет смысла. Я хорошо знаю себя и у меня никогда не было тяги к убийствам, и тем более к некрофилии, а этот урод щас буквально олицетворение самой уродливой инсталляции из кунсткамеры.  — У тебя стоит, — его финальный вердикт звучит как гром среди ясного неба.   На несколько мгновений между нами повисло молчание, прерываемое только моим неравномерным дыханием. Где-то внутри начинает подниматься тревожный ком, сдавливающий грудь и перекрывающий кислород. Но несмотря на это, я остаюсь напускном равнодушия, прилагая все усилия, чтобы ни один мускул не дрогнул на лице. Он замечает моё напряжение и усмехается. Я знаю, что он понимает, что я хочу удалить неизбежное.  И монстр выпрямляется, медленно приоткрывает нахальный рот. Уголки его губ надорвались и сейчас почти доходят до мочек ушей, но он все равно тихонько придерживает нижнюю челюсть и кивает головой.  — Хочешь побыть главным ещё немного? Посмотри, я могу дать тебе это.  Я коченею от безумия ситуации. Фокусмруюсь на застекленнвшем глазу своего собеседника.   Он замечает отвращение, но не выглядит слишком расстроенным. Напротив, он выглядит скорее довольным реакциями скупого на эмоции лица.  — Я знаю, что сейчас выгляжу не ахти, но мне так хочется помочь своему бедному человечешке.  Он медленно ведет кончиком языка по губам, и я могу видеть, как шершавая мышца скользит по кожаному ремню на моём поясе.  — Можешь закрыть глаза, если хочешь. Мои колебания занимают где-то пять минут, все это время я безмолвно выдерживаю зрительный контакт. Я медленно опускаю руки по швам, перебираюсь пальцами поближе к гниющей плоти и обхватываю подушечками пальцев кончик ремня. Бледный наблюдает за этим как заражённый, в полнейшей тишине и слепом полумраке комнаты только звон пряжки и его хищный зрачок, горящий красным цветом.  Сейчас я не способен увидеть своё отражение в глади чужих радужек, но почему-то я уверен, что глаза мои темные, покрасневшие. На ресницах скопилась влага. И я чувствую, что вот вот разрыдаюсь в самой своей жестокой истерике. Но вместо этого я лишь сохраняю мускулы на лице неподвижными и расстегиваю штаны.  Зачем? А я не знаю. Я просто готов. Я могу, я согласен, сейчас или можем через несколько секунд. Я уже согласен на это. Я сломался, безвозвратно. Здоровый мир, привычные явления в нем никогда не встанут на круги своя. Всё что сейчас происходит в моей жизни — сценарий абсурдного артхаусного кино и я в этой картине просто сломанная кукла, которую сложили пополам. Я раздуваю ноздри, беру побольше кислорода в легкие и вытаскиваю свой член.  Бледный Маньяк на несколько секунд замирает, с широко раскрытыми от удивления глазами, будто он не ожидал, что я действительно буду это делать, но потом медленно облизывает губы и наклоняется чуть ближе.  — Пф, какой послушный человек.   Он смотрит на меня снизу вверх, будто оценивая, будто выбирая правильную точку, куда ему направить своё внимание.  Мой вялый член заинтересовано подёргивается на весу, когда его обхватывает ледяная рука. Пока он рассматривает мой орган я могу явно различить зияющую дыру в его головешке, как там сокращается что-то, некогда бывалое жизнью. Я нервно сглотнул и уложил ладони на лицо. Что я блять вытворяю?  Он хмыкает, чуть поглаживая кончиками своих пальцев вдоль по органу, разгоняя кровь.  — Все-таки, тебе больше нравится быть главным, не правда ли? Признайся, это то, что ты больше всего хотел.    Он сжимает чуть крепче, чуть сдвигает кожу вверх-вниз, и моё сердце вдруг сбивается, я чуть сгибаюсь пополам.  — Ты слишком долго держишь себя в руках, мой милый друг.  Он подносит свой рот чуть ближе, и я могу чувствовать его холодное дыхание прямо на коже. Я знаю, что сейчас будет. Я знаю, что это конец.     Я прикрываю глаза тыльной стороной ладони и медленно выдыхаю воздух, стараясь успокоиться  Его губы мимолётно касаются моего органа. Гладкие, чуть влажные губы. И я могу ощутить прохладный воздух его выдоха прямо на чувствительной коже, тепло пространства сочится во все его дыры и компилируется в еле заметный теплый ветерок.  Какое-то время он просто удерживает губы у основания, а потом медленно двигает ими чуть дальше, неотрывно смотря на моё напряжённое лицо и внимательно следя за реакцией. Я могу видеть только внутреннюю сторону своей ладони, которая стала преградой между нашими взглядами.   В голове у меня пустота,  где-то глубоко в груди рвотные позывы, в нос резко бьёт запах гнили, ставший таким родным за последние месяца.  На мой член будто насадили свежевыловленного из речки карася. Внутрення часть щек бледного человека сокращается, а губы плотно обхватывают ствол, медленно повторяют незамысловатые фрикции.  И я готов рычать от досады, когда мой член начинает постепенно твердеть.   Он замечает мою реакцию и хрипло смеётся прямо вокруг моего члена, его голос вибрирует и пульсирует на моей коже.    — Какая жалость, что ты не умеешь контролировать своё тело. А вот я могу, хочешь покажу как это? Его язык скользит по нижней части полового органа, кончиком касается чувствительной машонки и я ощущаю как воздух попадает в его рот сквозь раздробленные щеки. От одной, той, что правая, практически ничего не осталось и отведя ладони от лица я могу отчётливо разглядеть как головка члена проникает прямо в глотку, касаясь небного язычка.  Бледный маньяк замечает движение сверху и слегка сводит челюсть, царапая чувствительную плоть остреём клыков. По всей видимости он решает не дожидаться моего ответа и сразу продемонстрировать все прелести отсутствия нервных окончаний.   Он внезапно сжимается сильнее, и я чувствую, как его зубы впиваются в кожу — но не настолько, чтобы порвать её. Он словно играет с границей между болью и удовольствием, намеренно подчеркивая, что у него нет таких ограничений, как у живого. Его глаза блестят в полумраке, когда он медленно оттягивается назад, оставляя на моей коже тонкие царапины.  Я резко взвываю от боли, кусаю кулак, а в следующий миг монстр запихивает в себя меня всего полностью. Головка проникает глубоко в глотку, в то место, где мне ещё не удалось наделать сквозных ран. Там холодная теснота и плотный вакум делают свое дело. Кончик пениса щиплет, контрастируя с едким удовольствием и я запрокидываю голову назад от удовольствия.  Внизу слышится еле уловимое хлюпанье, но существо не задыхается, ему не нужно сдерживать рвотных позывов, у него их просто нет. От резкого звука на контрасте я  начинаю отчетливо улавливать своё сердцебиение у себя в ушах и чувствую, как на моем лице начинает проступать пот. Тусклый свет фарфоровой люстры, отбрасывает тени наших тел. Я снова слышу тихий звук, когда лицевые косточки монстра хрустят и кровь хлещет вниз прямо в челюстную полость бледного и я слышу как он медленно втягивает воздух через нос.   Я могу чувствовать, как уретра трется у основание его трахеи, а воздух наполняется звуками неестественного глотания. Тишина комнаты заполняется хрипами, которые не должен слышать ни один человек на этой земле. Они неестественные, но тем не менее они сейчас запрограммировали моё сердцебиение на определенный ритм, и теперь оно будто бы связаны с его жадной глоткой. Я судорожно выдыхаю полустон.  Маньяк запихивает в себя все без остатка, наслаждается как самым элитным деликатесом. И по всему его виду можно понять какой кайф он получает от процесса. Бледный гость насаживается глубже, перебитым на бок носом зарывается в густые волоски на лобке и жадно всасывает. Тепло моей кожи согревает его нутро и влага становится до приятного вязкой и горячей. Я тяжело дышу от напряжения, по щеке ползет соленая борозда разочарования в самом себе.  У меня вообще был шанс продержаться долго? Пожалуй риторический вопрос. С позорным стоном я заканчиваю прямо внутрь.  Густая сперма тяжелыми каплями заполняет глотку изнутри, в момент разрядки я закрываю глаза и пытаюсь представить перед собой что-то приятное и знакомое, но звуки дробящихся костей никак не выходят из головы и я кончаю с тяжёлым «Блять» на губах.  Семя наполняет его желудок, он медленно отстраняется и посмеивается, когда я наконец открываю глаза. Он подставляет грязные ладони к подбородку и сплевывает туда, выуживая из глубин ротовой полости несколько выбитых в процессе зубов.  — Это было так мокро и горячо В его голосе нет ничего похабного или пошлого, и я могу только представить, что он сейчас чувствует. Может быть, он просто наслаждается процессом, или же его гниющий мозг способен испытать нечто, что он давно позабыл. Он слизывает капли со своих губ и медленно поднимает на ноги, теперь он тяжело нависает надо мной и смотрит с таким невероятным спокойствием.  Я поднимаю взгляд. Вся злость и метания странным образом вытекают из меня через пальцы  рук. Что-то этой ночью пошло совершенно не так как должно было. Мы как гребаные молодожёны, которые не смогли поделить быт, посрались из-за цвета зубной щётки и помирились еблей в жопу. Отвратительная мысль и аллегория. Мой мозг предпочитает не развивать эту сценку дальше и я просто тупо пялюсь в его изуродованное лицо, пока длинные зелёные руки мельтешат возле ремня моих джинс, стремясь вернуть все как было.  Бледный гость бережно заправляет мой измученный член обратно в семейное нижнее бельё и на нежно-голубой ткани просачиваются коричневые пятна — кровавый след, как свидетель нашего сношения.  Я наблюдаю за его действиями через белую пелену и просто судорожно трясусь на месте. Эти его эмоциональные качели точно когда-нибудь доведут меня до ручки. Я отвожу его ладони в сторону, когда он не справляется с малюсенькой молнией на штанах.  Он стоит надо мной и выглядит скорее удивленном нежели разочарованным тем, что его нежный жест был отвергнут. Теперь он выглядит чуть расстроенным.   — Знаешь, я совсем не злюсь на тебя за то что ты сделал со мной.   Я многозначительно вскидываю взгляд и хмурю брови.  — Тсс, не хмурься, иначе морщины останутся.  Он легонько проводит кончиками пальцев по моему лбу и я не могу не вздрогнуть от новой порции прикосновений. Он пунькает кончик носа как маленькому ребенку и бегло отстраняется. Скорее всего увидел что-то такое в фильме на федеральном канале и решил повторить. Иногда перед сном я забываю выключить телевизор и на утро нахожу его заинтересовано изучающим все прелести цифрового шума.  — Вообще-то я и так весь в морщинах, мне, блять скоро  сорок.  — Они тебе очень идут, но не стоит добавлять новых.  — Может тогда я стану уродом и ты от меня отстанешь?  — Красота — относительное понятие, меня в тебе привлекает не это.  Он медленным шагом обходит меня, теперь он стоит за спиной, и я ощущаю дыхание на лопатках. Он тихо шепчет мне на ухо.  — И я не давал тебе разрешения менять тему разговора. Так вот... Знай, я правда не расстроен твоим поведением, — взяв театральную паузу он продолжает доносить до меня свои мысли, — Мне не бывает больно и к тому же, мне нет дела до того как я выгляжу, особенно пока я рядом с тобой.  Было бы здорово если бы мне тоже не было до этого никакого дела. Этот урод не просто продолжит появляться на пороге моего дома без приглашения, теперь ещё и выглядеть будет как ростовой комок фарша. Я состыковал два пальца с переносицей и тяжело вздохнул.  — Это я подлатать уже не смогу.  — О, я знаю. Слова прозвучали с намёком, будто он только этого и ждал. Так хотел получить уже привычную крупицу заботы.  — Но не беда, я потом решу эту проблемку, не беспокойся.   Я нервно дёрнулся, когда его локти изогнулись и крепко обхватили меня за шею. Такое странное и дурацкое объятие, он выше меня и так сильно сгорбился. Я встал неподвижно.  — А пока это «потом» не настало я должен любоваться твоей рожей вот так? Я пытаюсь понять не слишком ли нагло говорить что-то такое, но видимо все в порядке, потому что гость лишь разочарованно вздыхает.  — Думаешь она выглядит настолько плохо?   — Вообще-то да, что ты похож на ходячий труп, в прочем как и всегда.  — Вау, это значит, что я как всегда бесподобен, тебе же так нравится.  — Я думаю, что с мусорным пакетом на голове ты будешь выглядеть намного лучше.   Я хмыкаю сам себе и гримаса на моем лице граничит с легкой улыбкой.