Кедровый суп

– Ты не он. – Губы начинают дрожать, когда Гарри пытается присмотреться еще раз. Точно. Том не морщит нос, когда улыбается. Его Том. Сердце пропускает удар, когда глаза Тома обращаются к нему с уже совсем другим выражением. Он поднимает голову аккуратно, а брови скачут вверх. Так, будто уже не боится ошибиться. Гарри чуть не вскрикивает, рефлекторно зажимая свой рот рукой, давя отросшими ногтями в щеки, вскакивая со стула – тот падает с грохотом на пол. Он делает несколько крупных шагов в сторону, но не может устоять, хватаясь рукой за столешницу. Гарри не перестает смотреть на нечто перед ним – до любви знакомое в тени, пока сзади в окне желтым блином воспевает солнце, подсвечивая торчащие волосы. Если же присматривается, то от родного и любимого там не будет ничего. Был четверг, когда Гарри заметил первое отличие – Том замялся, когда выбирал между чаем и кофе. Это была секундная вспышка сомнения, которую Гарри воспринял за последствия утреннего вороха мыслей. Ничего особенного… Но, как говорится, случайность-совпадение-закономерность. И Гарри эту закономерность нашел – Том начал быть чем-то другим. Он долго засматривался в стену, он щурил глаза, когда ворчал, он разминал пальцы после того, как поест, а не перед едой. А теперь – это. Морщинки на носу, когда улыбается, а улыбка была больше похожа на оскал. Том так не улыбается. Том не умеет так улыбаться. К горлу вдруг подкатывает желчь густым и плотным шаром, заставляя закашляться. Том же медленно приподнимается со стула, начиная подходить ближе, и Гарри видит, как глазные яблоки того постепенно наливаются кровью в свете старого торшера. – Какой смышленый, – он противно тянет буквы, и те распевают в воздухе давящим инкубом, сидящим на груди. Страх заставляет сжаться ребра. Кажется, сейчас по ним рассечется трещина. – Всего за неделю… Вообще-то, девять дней. Том бы не ошибся в цифрах. – Не подходи… – Я тебя не съем. До одури ласково стелет и шепчет, пока прижимает Гарри к столешнице, расставляя руки по бокам. В груди гулким эхом прошелся раскат грома, но страх ушел. Может быть, лишь иллюзорно, и сейчас самое время впадать в истерический припадок… вот только внутри будто совсем не осталось чувств. Шок и какая-то непонятная боль. Ребра трещат громче, а Гарри старается не отводить глаз от вдруг побледневшего и заостренного лица. Еще более заостренного и побледневшего. Нет, это лицо Тома… Но другое… Гарри просто выдумывает… страх перерос в способность фантазировать. – Ты… – Всего лишь согласился на предложение. *** Он откланивается и увиливает в сторону – норка в объятиях подземных нор, когда Гарри пытается расспросить его о том, что за предложение. Что предложил ему Том? Предложил и отдал взамен свое тело? Гарри можно было задавать только определенные вопросы, на неправильные он получал оскал и грозные брови, ходящие жевалки и напрягающиеся костяшки рук вместе с красным блеском глаз. Это почти заставляло рыдать, и Том знал это. Наверное, Гарри бы следовало найти лазейку в этом лабиринте правильных и неправильных вопросов и спросить что-то, что незаметно выведет Тома на чистую воду. Вот только Гарри слишком слаб и бесхребетен сейчас, чтобы соображать. Он еле как поднял стул и уселся на него, заставив себя не закричать. Казалось, будто единственный способ – это сжать себе горло. Но совсем скоро начинает быть очевидным, что лазейки – это совершенная бессмыслица. Том, очевидно, не человек, но Гарри все еще с этим не смирился. Когда смирится? Сколько потребуется времени? Что он будет делать и куда себя денет, когда уйдет с кухни? Впрочем, сейчас это никак не влияет на осознание того, что существу перед ним явно не меньше вечности. Слишком умный. Слишком изворотливый. Он не старался притвориться Томом до конца… вероятно, если бы его цель была именно такой, Гарри бы так ничего и не понял. Он не боялся ошибиться. Наоборот – ошибался специально, чтобы у Гарри прокрутило шестеренки в верном направлении. По крайней мере, когда Гарри сидит в стуле, сцепив пальцы между собой, глубоко дыша, он находит в себе смелость продолжить свои незаконченные первые слова. – Кто ты? Как тебя зовут или, может, что-то вроде? – Он сглатывает и не может избавиться от того, что взгляд то и дело прикипает к полу. – Я не смогу называть тебя его именем… Он ухмыляется, облизывает нижнюю губу. Что-то воет у Гарри внутри при таких действиях. Зверюга просыпается. – А мне не подходит имя Том? Гарри решает просто промолчать. Он ответит, ведь достаточно наигрался. Гарри против воли научился понимать подтекст его выражений и интонации за последние десять минут знакомства. – Волдеморт. Повтори? Гарри хмурится и сцепляет пальцы крепче. Как же это далеко от имени «Том». – Вал… ва..? – Пробует он, щипая себя за палец, часто моргая. – Волдеморт. Выучи до завтра. Гарри его раздражает и это видно по его скулам. Он делается страшнее, когда хочет, чтобы Гарри было больно. – А что будет завтра? – Все, что пожелаешь. *** Вот только Гарри не знает, хочет ли, и вообще может ли он желать. Он желает назад своего Тома – мягкого и ласкового, кольца свадьбы с которым они любили хранить на книжном стеллаже ночью. Любили снимать и рассматривать их под брызгами старого уличного фонаря. Гарри хочет назад Тома, с которым он грелся в широкой постели по утрам перед работой. Хочет Тома, которому перевязывал грудную клетку… – Запомнил? Но завтра почему-то все равно решило наступить, и, кажется, наступает оно разве что Гарри на глотку. Кричать все еще хочется, и даже сильнее, чем вчера. Руки дрожат, когда сзади раздается знакомый, но такой холодный голос. Том стоит в дверном проеме и упирается в него, смотря серыми глазами. Видимо, жалеет его с утра… – Где ты спал? – Этот вопрос с дурной головы Тома смешит. – Большой дом. Есть гостиная и два дивана. Но я не спал. Вопрос «Почему» застывает на губах немым выдохом. Гарри пытается вспомнить имя, данное нечту. Разозлиться ли он, если Гарри не вспомнит? – Волан… – Хорошо. Дальше? Ему определенно нравится смотреть, как наливаются слезами Гаррины глаза. Чужое имя произносить больно, невыносимо. Ему нравится вынуждать. – Волдеморт. – На выдохе получается легче, а нос щекочет простая пыль. Гарри не плачет. – Умница, – Волдеморт отталкивается от косяка и медленно подходит ближе… Гарри ругается и вздрагивает, прижимается к изголовью кровати, когда тот садится на угол, пытаясь стянуть с Гарри одеяло. – Не смей подходить ко мне так… – Гарри заикается и размякает. Нежность и доброта, в которой его кутали последние восемь лет, поцелуем сдувая все тяготы плохого сна, не отпустят его никогда. Он это знает. Сейчас сдувать и нечего – Гарри не спал. Никогда еще подушка не была такой холодной. – Ты предашь своего мужа. Волдеморт осторожно клонит голову вбок, легонько улыбаясь. Как Том. Как его Том. Как его муж. Гарри хочет вскочить и ударить его, прижать к постели и задушить ублюдка, вырывая трахею… Но он смотрит в серые глаза и узкий зрачок, чуть молочную кожу, розоватые щеки. Он слушает подражателя, который говорит ему… – Том хотел, чтобы ты был счастлив. Голос как ручеек, тоненький. Бережно окутывает щиколотки, пока стоишь в воде в июльский жаркий день. Объятия Тома были как теплое, просторное море. На этот раз Гарри не может сдержать слез. Он чувствует, как они копятся в уголках глаз, и пытается не моргнуть – иначе упадет и рассыпается окончательно, даже не успев сообразить. Гарри отворачивается, прикрывая веки. По щекам бегут дорожки соли, прожигая щеки. Волдеморт мог бы воспользоваться моментом и притронуться. Но вместо этого он выбирает говорить, вот только подсаживается все равно ближе. – Я знаю, что он в такие моменты делал. Вместе с телом мне передалась его память… вся. Мышечная. Эмоциональная. Я помню день, когда вы познакомились, пускай и не так красочно… – Заткнись! – Голос надрывается вместе с тем, как слабеют руки. У ладоней больше нет сил вытирать слезы, но Гарри не может убрать их от лица. – Скажи, где мне тебя приласкать. Я мог бы и сам… Скрип кровати дает понять, что Волдеморт собирается лечь Гарри на колени… В ванне на плитке холодно и скользко из-за пролитой воды от умывания. Гарри дал деру из спальни, пряча кулаки за спину. Если бы он не сдержался… Он мог бы его и ударить. И не только. Но не убить. На убийство Гарри не способен, в особенности того, кто носит лицо его бывшего мужа. Волдеморт смеялся, пока Гарри выбегал из спальни и мчался с прикрытым ртом – в какой-то момент желание рыдать превратилось в ужасно неприятный порыв рвоты, но блевать было нечем. Сейчас ему осталось лишь обнимать свои колени и трястись в лихорадке, набирая в грудь воздуха, который будто исчезал в этой узкой комнате. Дом большой. Ванная маленькая. Вместе с этим он вытягивал шею, упираясь затылком в двери, и слушал Волдеморта, который сел на пол с той стороны. Он снова говорил что-то ласковое и убеждающее. Что-то страшное. Это не помогало – даже при том, что голос был голосом Тома. Тело наконец осознало, что происходит, но принимать не собиралось. Как и Гарри. Смахивая очередной поток слез и кусая губу, чувствуя металлический привкус, Гарри ложится на плитку, обнимая себя за бока. Тихий шелест шагов с той стороны растворяется – Волдеморт уходит. *** Но он ждал его на кухне. Наверное, не весь день – но просто Гарри не знает, что мог бы еще делать Волдеморт последние четыре часа. Живот урчал как проклятый, требовал чего-то мясного. Волдеморт улыбнулся в ответ на урчание, отрываясь от книги, с которой засел на стуле Тома. Как и вчера – он был в его домашнем халате. У него был красиво повязан пояс. Он не шуршал тапочками и мало говорил. Вот только Том не читал итальянские романы. Эта книжка с полки Гарри. – Он… – Гарри садится за стол, принимая кружку воды от Волдеморта. Он не смотрит в его лицо. Там серые глаза. – Умирал? – Нет. Просто хотел, чтобы все закончилось раньше. – Почему? Разбитые в сковороду яйца злят масло, Гарри видит, как то толстой каплей попадает на бледную ладонь Волдеморта. Но тот даже никак не отреагировал. Гарри забывает о своем вопросе и поднимается с места. Он тянется к руке То… Он тянется к руке Волдеморта. Но тут же отдергивает, заставляя просто посмотреть на себя. – Аккуратней. – Я не чувствую боли. – Мне плевать. Не смей калечить его тело. – Выходит куда менее зло и рассерженно, чем было задумано. Но Гарри не может иначе, смотря в ласковое лицо и улыбку без морщин на носу. *** – Вкусно? – А сам он не ест. Смотрит, подправив щеку кулаком, слегка оголив ключицу. Гарри кладет еще один кусок в рот. Это признавать неприятно. Но готовит он в точности, как Том. Слегка подгоревшие края, перетушенные овощи. Гарри съел бы еще одну такую тарелку. – В точности, как… –За эти несколько часов имя успело стать табу. Оно остыло в этом доме, как чашка чая, которую Том оставил прежде, чем сказать Гарри десять дней назад идти в спальню, пока он… ох. Что же тогда произошло? – Хорошо. – А у тебя есть… что-то вроде своего облика? Свое тело? – Как же много вопросов ты задаешь. – Глаза вновь краснеют. Волдеморт рассержен. Гарри пока не задумывается над тем, как перейти границу дозволенного, но… – Я потерял своего самого любимого человека. Что мне еще остается? – Гарри тоже умеет сердиться. И он делает это именно сейчас, складывая тарелки на угол стола, стукая вилкой ритм о деревянный стол. – Я бы предпочел, чтобы ты просто посмотрел на меня, как на кого-то нового. Я не заставляю тебя видеть во мне его. – Что ты сказал? – Гарри выгибает бровь и шумно выдыхает. Этот ублюдок – что? Предлагает ему… – Я предлагаю попробовать полюбить кого-то заново. Стул снова опрокидывается с дребезгом, на пол летят тарелки, которые Гарри задел рукой. Он сокращает расстояние между ними в два шага. Волдеморт пытается что-то сказать, но Гарри уже хватает его за груди и валит на стол, смахивая вазу с полынью. Вода и стекло распыляются абстрактной картинкой обложки глянцевого журнала. Он придушит его? Может быть, сломает шею? Но ярости вновь не хватает. На Гарри смотрит безэмоциональное лицо Волдеморта, который совершенно никак не реагирует – не сопротивляется, не пытается остановить или снова заговорить. Он даже не пытается стать Томом, чтобы удержать. – Я убью тебя, – Гарри рычит, пугает, дерет горло. Вода добирается до его оголенных пят, щекоча. – Не сможешь, – Волдеморт утверждает. И, кажется, это не тот смысл, который бы можно было подразумевать, если бы речь шла о силе Гарри… – Я совершенно пуст. Точнее это тело… – Что? – Догадаться не сложно. – У меня нет органов и даже крови. Я даже не дышу, Поттер. Какое тут убить? Ну, конечно. Как могло быть иначе? Капли слез падают на чужие бледные щеки, пока Гарри так и продолжает нависать сверху. Волдеморт снова никак не реагирует. Когда последний раз Гарри плакал так много? *** – Ты разревелся потому, что я пустой, или потому, что я назвал тебя «Поттер»? Гарри… сам не до конца понимает. Волдеморт подает ему полотенце, когда он заканчивает умывать лицо. – Хочешь, чтобы звал тебя по имени? – Хочется очертить точное и жесткое «Нет», насколько сейчас в принципе способен слабый и хриплый голос. Но если попробовать задуматься… – Я… – Гарри смотрит в зеркало, смотря на Волдеморта, что разглядывал его спину. – Мне надо привыкнуть. – К чему? Минута молчания могла бы стать вечностью, будь у Гарри чуть больше терпения. Он не хочет говорить. Хочется зарыться в складках одеяла, вдыхать запах Тома, его одежды. Он не пользовался духами и носил только хлопок. Насколько быстро его присутствие полностью покинет это место? Это место. Больше это нельзя назвать домом. Но Гарри не может молчать. Он видит Волдеморта, видит более заостренные черты лица, видит красную радужку. Рот тянет и жжет от желания сказать что-то ласковое, а руки тянутся обняться. Он не был в объятиях почти двое суток… Том приручил его к ласке до такой степени, что становилось физически больно. Гарри голоден и требователен, он жадный и нуждающийся. Но это все равно не может стереть невидимую черту между ним и тем, кто улыбается не своими губами, которые некогда Гарри целовал годами. – К тому, что он не вернется. Волдеморт отталкивается от косяка. Он держит расстояние, оставляя примерно шаг. – Я думал, тебе будет приятно знать, что больше ему не больно. – О чем ты… – Сердца у меня, вообще-то, тоже нет. *** – Ты не пил таблетки. – Конечно, нет. Делал вид, разве что. Они такие противные, я бы не смог проглотить. – И как я только не заметил, что их количество не меняется, – Гарри позволяет себе расслабиться, сесть на край кровати. Здесь спокойно, потому что в воздухе до сих пор держался запах. У Тома болело сердце. Полтора года должно было быть в сентябре. Оно становилось слабее и хрупче, но это не было смертельно. Так от чего же Том избавился, когда позволил убить себя? – Где это вы? – Волдеморт поднимает фотографию в рамке. – В Греции, – Гарри засматривается на них, обнимающихся на снимке, дольше нужного. Виски начинают пульсировать. – Освежай мне его память, и я смогу заменить тебе его ласку. Вы ведь не занимались сексом с тех пор, как у него обнаружили проблемы с сосудами? Нет ничего страшного в том, чтобы мы… – Нет, – кажется, у Гарри получается привыкать к тому, что Волдеморт несет чушь, в которой нуждается. Надо бы просто игнорировать. Но у него все еще лицо Тома. – Мы не будем спать. – Почему? – Вполне искренне удивляется тот. Это Гарри проигнорирует. Вместо этого он снова зацикливается на сердце Тома и на его смерти, глотая желание заплакать снова. Чтобы не реветь, нужно было не думать о ситуации, не раскручивать ее в голове как комок ниток. Чтобы не раскручивать, нужно знать точные ответы… – Ему было больно? Волдеморт складывает фотографию на место и оборачивается к нему с удивленными глазами, будто не ожидал вопроса. Почему-то только сейчас Гарри ощущает, как же это странно – говорить про человека в третьем лице, смотря в лицо этого человека. – Нет. Он ничего не чувствовал, – отвечает тот расслабленно и мягко, нотки интонации болезненного походят на Тома. Гарри облегченно выдыхает, устремляя взгляд в пол. – Сними кольцо и положи на полку. Снова захотелось есть. *** Волдеморт, на самом деле, ужасно приставучий. Он проявляет это не сразу – или просто Гарри не замечал, окутанный своим горем. Он обнимал себя за плечи и гладил по голове, как-бы заменяя руку Тома. Он сгребал в охапку его вещи из шкафа и прижимал к лицу, проливая на них слезы вечерами, в тихой и пустой комнате. Он гладил корешки книг в застекленных шифоньерах. Том хотел прочесть их все. Гарри не позволял прикасаться к себе Волдеморту точно так же, как и не позволял прикасаться к вещам Тома. Когда тот пытался взять какую-то одежду из шкафа, Гарри преградил ему путь и вместо этого сказал пользоваться своей одеждой. Она была немного широкой для Тома в плечах, но они были одного роста. Волдеморт… у него были непонятные эмоции. Весь из себя он был непонятный. Через время он уже не пытался быть Томом. По крайней мере, не так сильно, как до этого. Лицо приобрело надменность и высокомерие, мелкие жесты и мимика пасли лютым холодом и отчуждением. Лицо искажалось гримасами, когда Волдеморту что-то не нравилось. Фильм, книга (исключительно те, которые приносил ему из библиотеки Гарри), ответы Гарри. Брови сводились к переносице не так, как умел делать это Том. Губы искажались в перевернутой улыбке или оскале. Волдеморт надел на себя его кожу и расширил умения выражения эмоций, на которые Том не был способен. Это уже не нравилось Гарри. На Волдеморта хотелось рычать, злиться, скалиться. Хотелось оставить между ними как можно больше места, если они оставались на одной поверхности – зачастую, на кухне. Но Волдеморт был липким и отвратительным. Почему-то он решил начать демонстрировать это слишком скоро. Может быть, это у Гарри случился эффект отмены, откат и еще чего прочего, и он на чистом подсознании не мог принять Волдеморта. Впрочем, его все устраивало – так было правильно, так и должно быть. Почему он должен принимать нечто, которое совершило какой-то договор с его мужем и заняло его тело? Гарри плевать, что это было обоюдно. Гарри плевать, что Том сам связался с дьяволом и попросил Волдеморта избавить его от жизни. Гарри не винил Тома в том, что он оставил его одного и не предупредил, не поговорил и выглядел последние дни, недели, а может быть и месяцы – нормально, так, будто все в порядке. Что выбрал надевать на лицо улыбку и притворяться, что все хорошо, а сам задумывал тихо уйти из жизни. Гарри не винил Тома в том, что он оставил его без своей могильной плиты, и что теперь Гарри даже некуда принести цветов. Он любил его сильнее собственной жизни. И винил во всем разве что себя. В том, что не увидел на лице Тома ничего – что-то, что подавало тревожные сигналы. Что-то, что говорило, что Тому нужна помощь. Но при всем этом тело Гарри реагировало на Волдеморта по-своему необыкновенно. Оно его не принимало – шугалось и отступало в сторону, когда тот пытался просто подойти сзади. Не притронуться, просто подойти. Еще до того, как Гарри мог бы услышать его – на удивление, походка у него такая же мягкая и прозрачная, как у Тома – или увидеть боковым зрением; хоть как-то осознать чужое присутствие, внутренняя зверюга начинала рычать и рыпаться заранее. Гарри подбрасывало на месте и в пятки ударяло током, заставляя обернуться. И каждый раз он натыкался на удивленное лицо Волдеморта. Лицо… Он сделал его полностью здоровым. У его Тома были чуть торчащие скулы, бледные губы и тени под глазами. С каждым годом все более четкие. Волдеморт же исправил это – склеил лицо заново, добавив здорового румянца и пухлости губам, яркости глазам. Казалось, и плечи были ровнее и тверже походка. Гарри хотелось улыбнуться этому про себя: таким он видел Тома последний раз года два назад. Но не мог, потому что вспоминал, кто за этим лицом теперь орудует. Поэтому Гарри просто отворачивался обратно, продолжая заниматься тем, от чего оторвался. Волдеморт качал головой, понимающе улыбался. Гарри думал, что не должен злиться на него, а должен пытаться приручить свое тело принимать новые обстоятельства. Потому что, как-бы не хотелось от этого отказываться, но Волдеморт помог Тому. Сделал то, что тот предложил… Но пока что Гарри просто стискивал зубы и прятал слезы на страницах газет и в наволочках подушек. *** Волдеморт пытался подкрадываться аккуратно и медленно. Он умел создавать иллюзии – будто притронется прямо сейчас, будто прямо сейчас сделает слишком близкий шаг в сторону Гарри, будто прямо сейчас заговорит о чем-то личном. Он щупал почву и испытывал, проверял границы дозволенного. Изучал. Или приучал. Он знал о Гарри все. Точнее, знал столько же, сколько знал Том – а Том знал все. Гарри были не совсем понятны его мотивы и цели. Он не понимал, под каким предлогом вообще согласился на условия Тома. Во-первых – кто такой Волдеморт? – М-м, наверное, я что-то вроде вездесущего отшельника. – И давно ли отшельники помогают самоубийцам и занимают их место в жизни? Смех у него был такой, что пробирало до мурашек и заставляло ощутить, что кости на самом деле мокрые. Во-вторых – откуда взялся этот Волдеморт? – Тебе сойдет за ответ, что я дьявол воплоти, который поднялся с самых низов Ада? – В чужой плоти. Волдеморт смеялся гиеной, схватившись за низ живота. Откровенный и сумасшедший, ничего не стесняющийся и, кажется, ничего на самом деле не чувствующий. Гарри хотел назвать свою дочь Ада. Они с Томом хотели. *** Волдеморт скрывался и увиливал от вопросов. Наверное, его положение вполне можно было понять – он выше, чем человек, Гарри просто не понять его жизни. Сейчас он в его доме просто посредник, через который тело Тома все еще может ходить. Правда, не дышать – что было жутко замечать, когда Волдеморт решил перестать имитировать. Гарри попросил его продолжать делать вид, что он нуждается в кислороде. Волдеморт любил узнавать человеческую жизнь. Ему нравилось смотреть людям в след и заказывать странную еду в кофейнях. Он не нуждался в еде и воде, но он чувствовал вкус. Он ел то, что никогда не ел Том, ел то, что ему было противопоказано. Гарри поначалу злился на это и чуть не сорвался в первый раз – хотелось смести тарелку с острыми морепродуктами и разбить стакан с легким алкоголем. Но ему довольно быстро пришло осознание. Все же… Волдеморт просто проживает будни человека. Обычного человека, а не дьявола или отшельника, как ему нравилось себя называть. Он знает, чем занимался Том, как проходил его обычный день. И, скорее всего, подсказывает Гарри чуйка, что Волдеморт придерживался бы этого рациона, если бы Гарри мог видеть в нем Тома. Но он не видел, и Волдеморт «принял» это. С неохотой, все еще кусался и пытался ластиться, он просто сделал вид, что принял, но все же больше не лез так настойчиво. И вместо этого решил просто пытаться наслаждаться. По ночам Гарри все еще не спалось. Он кутался в два слоя одеял и грел себя сам, включая отопление на полную. Становилось ужасно одиноко и холодно, он слышал капли, разбивающиеся об раковину, слышал болтающуюся ногу Волдеморта, который уселся на кухне. Он всегда был на кухне. Гостиная его не сильно интересовала, в спальню Гарри входить запрещал. Но при этом Волдеморт не выходил без него на улицу. Гарри казалось, что он забывал про потребности Тома и его любовь к Гарри, пока сам Гарри не оказывался в его поле зрения. Было столько много вопросов и недопонимания, но Гарри не пробовал залезать в это головой. Он сойдет с ума – вот, какой он вынес вердикт. Если, конечно, уже не начал. Вставая глубокой ночью после того, как удавалось прилечь на два часа, у книжных стеллажей Гарри видел его силуэт. Том перебирал корешки, а на губах остывал немой вопрос. Что будем есть на завтрак? *** Волдеморт готовил завтраки. Он готовил и обеды, и ужины – звал Гарри из спальни короткими стуками в дверь. – Самому не надоело возиться со мной? – Гарри берет ложку и черпает ею кедровый суп. – Возился я, если бы кормил тебя с ложки. А ты итак все съедаешь до последней крошки. И это было правдой. В каком бы состоянии Гарри не был, а съедал он все до вылизанной тарелки. Однажды Волдеморт задумался. Он пилил вид в окне долгими пятнадцатью минутами, пока Гарри доедал завтрак. Он наблюдал за ним все это время – совершенно неживой. Не двигался, не моргал. И не дышал. Только ветер с улицы неряшливо трепал его волосы и рукава широкой хлопковой накидки – единственная одежда Тома, которую позволил ему оставить Гарри. В ней он умер. – О чем думаешь? – спросил Гарри аккуратно, пуская воду из крана, выдавливая пену из губки. – Память Тома подарила мне ваш первый поцелуй. – Он ответил без церемоний, без задержек. – Почему мы не целуемся? – Я сказал тебе не заговаривать об этом. – Ты же хочешь. Гарри зло повернулся к нему, смерив взглядом, как чужого. Это получалось, когда Волдеморт нарывался. – Нет. Не хочу. Волдеморт улыбнулся ласково. Он встал с места, сложив руки на груди. Гарри развернулся к нему в пол-оборота и нахмурил брови. Дистанция… он ее нарушает. Любит нарушать. Любит слушать упреки, любит быть вредным, любит смеяться после грубого ответа. – Он больше не вернется, – Волдеморт переходит на шепот и подплывает плавными шагами, хлопает ресницами. Гарри сглатывает и сам прижимается к столешнице, как в тот самый день, когда он разгадал. – Никогда. Понимаешь? У него глаза вспыхивают красным и Гарри передергивает. Волдеморт не делал так с тех пор, как… как Гарри пригрозил его убить. Рука, которая вцепилась в край столешницы, вдруг чувствует прикосновение. Это… его пальцы… Какие холодные. – Он отдал мне свою жизнь. Свое тело. Свои воспоминания. Его больше нет. – Он приближается до тех пор, пока его рука не ложится поверх руки Гарри, и пока их колени не соприкасаются. Пока между лицами не остается больше нескольких дюймов. Слова бьет в грудине отбойным молотком. А потом Гарри сжимает зубы и… не может сдержаться, вновь роняя слезы себе на футболку. Лучи пробиваются сквозь светлые шторы и освещают пятна, которые расползаются на воротнике – слезы стекали по щекам и капали с подбородка. Волдеморт мягко прикасается рукой к нему, смахивая соль, размазывая ее по лицу. Гарри отворачивает голову и хрипит беспомощное: – Не надо… Но не может удержаться, когда Волдеморт притягивает его ближе, укладывая голову к себе на плечо. Они обнимаются. Или что-то вроде. Гарри опустил руки вниз, а Волдеморт сцепил свои у него на торсе. Через какое-то время Гарри уже всхлипывал ему в шею, цепляясь пальцами за хрупкий хлопок белой накидки. Волдеморт убаюкивал его поглаживаниями по спине. *** – В спальню все равно не пустишь? – Прямолинейный, как стальная жердь. И наглый, как… наверное, по нему и должен измеряться уровень наглости. Он разрешил прикасаться к себе. Правило было одно, четкое и твердое – не делать этого неожиданно. Не прикасаться со спины, не трогать, пока Гарри не будет к этому готов. Зверюга внутри начинала шипеть. – Зачем? – Гарри смотрит не на него – на книгу, которую держал Волдеморт. Снова итальянский роман. Оказалось, Волдеморт знает практически все языки. – Я слышу, как ты рыдаешь по ночам и ворочаешься. Может быть, со мной тебе будет легче? – Он выглядывает из-за обложки, поведя бровью. – Разве что, только хуже. – Ты не пробовал, – он аккуратно тянется к руке Гарри, которой он держал стакан с водой. Касается пальцами костяшек. Гарри цепляется взглядом за след от кольца на пальце. – Точнее, пробовал… Ты ведь уже спал со мной рядом, просто не понимал. Я могу быть теплым и мягким. Могу быть приятным. – А еще можешь распускать руки. Я заметил. – Гарри смотрит на то, как Волдеморт сцепляет их пальцы. Почему-то зверюга уже не рвется оторваться от него. Гарри поддается. Гарри сжимает его ладонь и тянет на себя. – Будешь лезть – приклею скотчем к стулу. Смотреть в удивленные глаза Волдеморта стало своеобразной рутиной. Он любил удивляться, любил пробовать эмоции. Искрящаяся радужка снова стала красной, когда Волдеморт в ответ сжал пальцы. *** – Будешь спать в одежде? – Интересуется Волдеморт, параллельно с тем снимая с себя штаны. Он сидел на краю кровати к Гарри спиной. – И тебе бы советовал, – бросает Гарри, укутываясь в слои одеяла. – Я просто полежу рядом. – У тебя и не может быть других развлечений. Молчание все равно наполняло комнату. Против воли было уже не так одиноко и холодно, когда Волдеморт просто прогибал своим весом матрас. Он лежал неподвижно вплоть до того, пока Гарри не научился спать заново. Утром он обнаружил его сидящим на полу перед собой. Волдеморт подпер щеку рукой и смотрел на него. Такое ощущение, будто всю ночь. – Я могу называть тебя «Милый»? Эхо пронеслось по комнате, а Гарри ничего не почувствовал. Такие абсурдные слова, а в голове тишина. Наверное, он выспался. К хорошему быстро привыкаешь. – Попробуй. – Говорит зачем-то Гарри, цепляясь взглядом за родинку на лице Тома. – Это значит «Нет»? Волдеморт клонит голову вбок и выглядит огорченным. Красные глаза прикрывают ресницы. – Это значит «Нет». *** Учись думать о последствиях и закрывать уши за завтраком. Волдеморт зачитывал ему одни и те же строчки на разных языках мира, отпивая маленькими глотками кофе. Требовал, чтобы Гарри научился понимать его испанский акцент. Теперь Волдеморт клал руку ему на плечо. На бок или запястье. Он дышал ему на ухо, пока Гарри мыл посуду, читал и думал. А ночью забирался на кровать и иногда мог вслух посчитать Гаррин пульс. Волдеморту нравилось изучать его волосы. Он перебирал их на затылке и макушке, пока Гарри кутался в край одеяла. Эти касания напомнили ему родные руки Тома, потому что Волдеморт снова сделался теплым. Теплым, мягким и податливым, когда Гарри обернулся к нему, завидев нимб полной луны над лохматой головой. Волдеморт поджимал глаза, смотря сверху вниз. Он не пользовался одеялом вообще. В порыве чего-то Гарри приподнялся на локтях. В глазах копилась влага – хотелось вернуть руку Волдеморта к себе на макушку и прибиться к ней, горько пролив соль на чужие бедра. Вместо этого Гарри взял второе одеяло и накинул его на голые плечи. Да, Волдеморт спал совершенным голышом. – Спокойной ночи. *** Красные глаза встречали его каждое утро, а теплые руки теребили волосы почти всегда. Они держались за руки, Гарри иногда потирал место отпечатка кольца на пальце Волдеморта. Кольцо Тома лежало в спальне, на тумбочке. На него Гарри старался не смотреть, все думая о том, что нужно бы купить шкатулку. – Так… что на счет поцелуев? – Спросил Волдеморт между строками норвежского, книгу на котором читал вслух. Он даже не прикрыл ее, а продолжил водить глазами по строчкам. К хорошему быстро привыкаешь. Волдеморт умел хорошо читать. Поэтому Гарри не с первой секунды сообразил, чего от него хотят. Поцелуи? Поцелуи это то, от чего Том мог задохнуться, если переусердствовать. Гарри жил с человеком, который мог умереть от самого приятного дела на свете, и легко к этому привык. Он прикасался губами к его губам нежно и чувственно, и этого хватало за глаза. Им с Томом было важно лишь присутствие друг друга рядом… Гарри был счастлив в тесноте между ними, которая была вынужденной. Без Тома он бы погиб. Волдеморт предлагает поцелуи просто потому, что ему хочется ощутить то, что осталось у Тома в воспоминаниях. В этом… нет ничего страшного. Книжка на языке, ни слова на котором Гарри не знал, была отложена в сторону. Рука Гарри напоследок притронулась к родинке под глазом, прежде чем Волдеморт обвил его шею руками, а Гарри забрался ладонями под его накидку. Этот поцелуй был дольше, чем был у него за последние полтора года. Он был глубже и гораздо более мокрый, чем Гарри мог себе позволить с Томом. Они не прикасались языками, и Гарри уловил, что Волдеморт этим недоволен – но он вполне самодовольно облизывал губы после того, как отстранился. *** Гарри разрешил ему прикасаться к себе, когда Волдеморт хочет. Без предупреждения. Оказалось, ему нравилось подходить со спины и обниматься, сжимая пальцами грудь Гарри через одежду. *** Оказалось, что все становилось только хуже, и Гарри облажался, когда предполагал, что обстановка должна сравнять свои берега. Нет. Его берега наливались водой до краев после суровой зимы, которая принесла много снега. Он сходил с ума медленно и постепенно, а мозг предпочел думать, что с помощью глубоких и долгих поцелуев и объятий перед сном все поспешит наладиться. *** Чем ближе он подпускал к себе Волдеморта, тем больше несло его крышу. Зверюга внутри не унялась и не подписала договор сделки. Она медленно умирала, раскрыв широко пасть в попытке завопить. Ей перерезали связки. Это было начало конца. *** Волдеморту нравилось кусать его нижнюю губу, слизывать кровь языком и толкаться им внутрь, сцепляя свой и Гаррин. Ему нравилось класть ладонь к Гарри на шею и отсчитывать толчки пульсаций, заставлять делать так, чтобы ритм учащался. Он смеялся ласково и нежно из-за того, как Гарри требовалась небольшая отдышка. Он зажал его у раковины. Волдеморт любил переодеваться в ванне, перед зеркалом. Гарри просто шел за водой, когда заметил, что дверь приоткрыта. – Где тебе больше нравится? – шепчет Волдеморт, водя рукой в районе солнечного сплетения, медленно опуская руку ниже. Гарри почему-то не церемонится, перехватывая его запястье и прижимая ладонь к низу живота. Волдеморт ухмыляется ему на ухо, а потом разворачивается к нему спиной, прижимаясь бедрами к паху. – Хочешь? Голос у него гораздо тверже и жестче. Гарри бы хотел услышать, как он говорит без попыток подстроиться под него. – Не прячь… – Гарри берет его за горло и тянет на себя так, чтобы Волдеморт посмотрел в зеркало. – Лицо. *** Он вылизывает его шею и оставляет несколько засосов, кусаче ведет дорожку по позвоночнику. Руки сжимают талию и грубо притискивают Волдеморта к раковине – он очень громкий. Стонет почти от каждого прикосновения, высказывая особое удовольствие высокими нотами на моментах, когда Гарри мог дернуть его за волосы или шлепнуть. Он лезет целоваться, мычит в губы и кричит, когда Гарри слегка придушивает его. Красные глаза блестят от света лампы, и длинные ресницы слипаются от слез. Гарри двигается умеренно и растянул он его достаточно хорошо. Ему не больно, когда Гарри сжимает пальцами ягодицы и грязно приказывает расставить шире ноги, ускоряя ритм. Ему не может быть больно, и это аксиома – но он почему-то все равно сжимается, стоит Гарри сжать зубы чуть сильнее, или ударить чуть жестче. Волдеморт кончает, надрывая голос. Гарри упирается лбом в изящный изгиб плеча. *** Вот, как это начинается, когда однажды ночью ты ложишься спать с кем-то другим. С кем-то незнакомым в теле твоего мужа. Вот, как это начинается, когда спустя несколько месяцев ты просыпаешься с ним под боком, а воспоминания стелют вид за окном. Август выдается пасмурным. Волдеморт не спит и не дышит. Он просто прикрывал глаза, обнимая Гарри одной рукой. Гарри целует его в лоб, смахивая черные пряди с лица, проводя тыльной стороной ладони по родинке под глазом. *** Гарри снимает обручальное кольцо и кладет рядом с кольцом Тома. Он смотрит на них, и отвернуться заставляет себя силой воли, которая у него еще могла течь в жилах. Август выдался пасмурным. И холодным, утро залилось туманом, а Гарри качал на руках солнце, медленно поднимавшееся над горизонтом. Вода была такой теплой, когда он залез в нее по щиколотки. Он чувствует, как перекатывающиеся волны достают ему до подбородка. Вода окутывает его теплой пеленой так же, как некогда объятия Тома. Он расставляет руки шире, погружаясь в эти объятия с головой. Том ждет его. Он знает. *** *** Притвориться лечащим врачом этой парочки не составило Волдеморту никакого труда. Он занял тело кардиолога и принимал консультации у некого Тома Риддла, у которого по бумагам начались сильные проблемы с сердечно-сосудистой системой. Ему нельзя пить кофе и переусердствовать. Волдеморт увидел его мужа. Гарри Поттер был улыбчивым и светлым солнцем… Волдеморт занимал тела отшельников, которые никому не были нужны – и им никто не был нужен. Занимал тела тех, кого никто не будет искать. Занимал тела, чтобы свободно передвигаться по миру. Сейчас же он убил кардиолога из-за несколько другой цели. Что такой, как Том Риддл, забыл с ним под алтарем? Почему позволяет себе носить обручальное кольцо? И почему Гарри Поттер думает, что заслужил жизни с таким паршивцем? *** Убить Тома Риддла тоже не составило никакого труда. Спустя несколько месяцев Волдеморт избавился от тела кардиолога и навестил дом семейной парочки ночью. Том Риддл похлебывал чай, вместе с тем перелистывая страницы книжки. Идеальная кукла не смогла даже взвизгнуть, когда увидела его в окне. Волдеморт прикинул, как именно можно будет заставить его мучиться. Пролилась кровь, когда Волдеморт рассек глотку мальчишке. Тот задыхался и смотрел на него с глазами, полными слез. Он намеренно сделал тонкую рану, чтобы кровь залила весь пол прежде, чем тот умрет. Волдеморт бы высосал ему душу и заставил кричать от ломающихся костей вечность или другую, он бы сжал его щеки с силой и вырвал язык. Но тело ему нужно было целым. Он занимает его место, когда глаза перестают сверкать. Кровь всасывается обратно. Белый хлопок снова стал чисты. Он ложится в постель к Гарри Поттеру в теле Тома Риддла, забывая снять кольцо от непривычки потока мыслей и памяти, который переходил к нему в голову. Гарри Поттер смеется с его растерянности. Он его до кончиков пальцев любит. *** Волдеморт делает все ошибки намеренно. Он засматривается в стену и щурит глаза, а в конечном итоге улыбается, сморщив нос. Ему приходится очень постараться, чтобы не засмеяться, смотря в испуганные глаза его Гарри Поттера. Да. Волдеморт определенно сделает его своим. *** Гарри Поттер очень легко ведется, когда Волдеморт рассказывает ему сказки о некой сделке с Томом Риддлом. Он выдумывает ее на ходу и поддерживает все несколько дней, хохоча про себя в одиночестве кухни, слушая всхлипы за стеной. Гарри Поттер задает вопрос, было ли больно Тому Риддлу, когда тот умер. Было. И я об этом позаботился. «Нет. Он ничего не чувствовал». *** Гарри Поттер наконец-то ломается и вжимает его в раковину, грубо проявляет инициативу в поцелуях. Он даже не брезгует, когда сплевывает себе на пальцы и растягивает его сам, заставляя Волдеморта чувствовать. Гарри Поттер понимает, что ему нужно, когда распускает руки и отвешивает шлепки по заднице. Волдеморт его приручил. Больше Гарри Поттер никуда не уйдет. *** Когда Волдеморт выпускает Гарри Поттера из рук, то почему-то долговечная чуйка не говорит ему о том, что в него нужно было вцепиться зубами. Почему именно сейчас он был так глуп и невнимателен? Волдеморт строит из себя откровенную жертву обстоятельств, когда к нему приходят из службы спасения и говорят о том, что тело Гарри Поттера, его мужа, нашли утонувшем в море. Волдеморт проливает мнимые слезы, стоя на берегу и проводя полосы по песку ногой, пока рядом его кутают в плед и успокаивают некие специалисты. Гарри Поттер умер из-за чувства вины. Или, может, ему не понравился кедровый суп?