До хрипа

Воздух в лофте был спёртым и пах палёной шерстью. Где-то снаружи, на лестничной клетке, Крис Арджент досылал патрон в патронник с характерным лязгом, от которого у любого оборотня свело бы челюсти. Но Дерек не слышал. Он не слышал ничего, кроме гула собственной крови. Он стоял посреди разгромленной комнаты — не человек и не волк, а нечто застывшее между. Когти впивались в бетонный пол, оставляя глубокие борозды. Из горла вырывался низкий, утробный рык, который шёл не из груди, а откуда-то из самой альфа-сути, отравленной страхом и чужой кровью. У стены, прижимая к себе раненого Лиама, стоял Скотт. Его собственные глаза горели алым, но в них плескалось не господство, а ужас. Потому что он уже попробовал. Он рыкнул — по-настоящему, Истинным Альфой, вложив в этот рёв всю силу иерархии, всю связь стаи. Всю их историю. Дерек даже не моргнул. Только мотнул головой, как пёс, отгоняющий назойливую муху, и шагнул вперёд. Его красные глаза не узнавали никого. В них была только пустота и голод бешеного зверя, которого, как уже шептались за дверью, «нужно усыпить, пока он не положил весь город». И тогда вперёд вышел Стайлз. — Стайлз, не смей, — прохрипел Скотт, пытаясь удержать его за рукав толстовки. Стайлз вырвался. Он сам не знал, зачем идёт. Ноги были ватными, в висках стучало, а в горле стоял комок, потому что он смотрел на это существо и не видел его. Не видел того Дерека, который три недели назад молча подвинулся на диване, освобождая место для того, чтобы Стайлз мог смотреть дурацкое реалити-шоу. Не видел того, кто всегда смотрел чуть дольше, чем нужно, когда думал, что Стайлз не замечает. Того, кто оставлял кружку с дурацкой надписью «Лучший шериф» специально для него, хотя сам пил только из чёрной. Недоотношения. Как глупо это звучало сейчас, когда Дерек смотрел сквозь него красными, абсолютно чужими глазами. — Дерек, — позвал Стайлз. Голос дрогнул и сорвался почти сразу. Ноль реакции. Только когти вспороли воздух в опасной близости от его лица. Стайлз сглотнул. Он слышал, как за дверью Крис произнёс: «Дайте мне чёткую линию огня». Слышал, как Лиам всхлипнул, уткнувшись Скотту в плечо. Слышал, как бешено колотится его собственное сердце — слишком громко, слишком быстро, так, что уши закладывало. Ничего не оставалось. Вообще ничего. Только он и это чудовище, в котором заперт самый важный для него человек. Он даже не пытался спастись. Поздно. Дерека убьют через минуту — Крис не промахивается, а Скотт уже не сможет его остановить. И где-то в глубине души, в том месте, куда Стайлз боялся заглядывать даже в одиночестве, он понимал: последнее, что он сказал ему вчера, было «отстань, я занят». Последнее. Что я ему. Сказал. Стайлз набрал в лёгкие побольше воздуха — так, что рёбра затрещали, — и заорал. Это не было похоже на альфа-рёв. В этом звуке не было силы, магии или иерархии. Это был крик отчаяния. Крик человека, который не спасает, а прощается. Крик, в который он вложил всё, что никогда не решался сказать: все вечера на диване, все невыпитые кружки кофе, все взгляды, пойманные в отражении окон. — ДЕ-Е-Е-Е-Е-ЕРЕК!!! Голос сорвался на второй секунде. Что-то внутри горла лопнуло с тошнотворным, влажным звуком. Горло сжал спазм — острый, скручивающий, будто кто-то сдавил трахею ржавой проволокой. Стайлза согнуло пополам, он закашлялся, выплёвывая на бетонный пол ярко-красные капли. Воздух теперь проходил внутрь со свистом и бульканьем — как через мокрую соломинку. Но он не замолчал. Он хрипел, сипел, выдавливал из себя остатки воздуха, превращая имя в какой-то страшный, нечеловеческий скрежет. Мир вокруг поплыл, теряя очертания. Стайлз пошатнулся и едва не рухнул, но удержался — просто на упрямстве. На том самом стилинсковском упрямстве, которое бесило всех, включая его самого. Он кричал, пока не перестал слышать собственный голос. И вот тогда Дерек моргнул. Это было почти незаметно. Просто дрогнули веки. Но красный цвет в глазах на секунду потускнел, сменившись знакомой зеленью — болотной, глубокой, человеческой. Зверь замер. Огромная когтистая лапа, уже занесённая для удара, зависла в воздухе. Дерек приходил в себя рывком. Как будто его ударили под дых. Он смотрел на человека перед собой — и не узнавал. Нет, он узнавал Стайлза, но не узнавал того, что с ним стало. Разбитые, искусанные в кровь губы. Розовая пена в уголке рта. Дикий, загнанный взгляд, в котором не было страха за себя — только за него. И в этот момент, когда их глаза встретились, у Стайлза пошла кровь из носа. Не капля. Тонкая, почти изящная струйка, которая потекла по верхней губе, обтекла подбородок и сорвалась вниз, разбиваясь о бетонный пол красной кляксой. Стайлз этого даже не заметил. Он был уже где-то на грани — в предобморочном мареве, где реальность пульсирует и сжимается до одной точки. До этих зелёных глаз, в которых больше не было красного. Он попытался что-то сказать. Губы шевельнулись, но из горла не вырвалось ни звука — только влажный свист воздуха сквозь порванные связки. Дерек рухнул на колени. Не как альфа перед врагом. А как человек, который внезапно осознал, что он едва не сделал. Его лицо исказилось — не яростью, а такой мукой, таким животным ужасом перед самим собой, что у стоявшего у двери Криса дрогнула рука с винтовкой. Когти втянулись. Красный цвет погас окончательно. В наступившей тишине был слышен только свист дыхания Стайлза и глухой стук — это Лиам, не выдержав, сполз по стене на пол и закрыл лицо руками. Скотт стоял, приросший к месту, и по его щекам текли слёзы — Истинный Альфа, который только что был свидетелем того, как человеческий голос сделал то, на что не способна никакая волчья сила. А потом у Стайлза подкосились ноги. Он рухнул не назад, а вперёд — прямо на Дерека, цепляясь за него так, будто пытался удержать физически. Будто тот всё ещё мог исчезнуть, раствориться, уйти в ту красную бездну, из которой только что вернулся. Пальцы судорожно вцепились в плечи, сминая ткань футболки. Стайлз дрожал всем телом, прижимаясь лицом к его груди, и не мог издать ни звука. Только дышал — со свистом, с бульканьем, с кровью на губах, которая теперь пачкала и футболку Дерека тоже. Дерек замер. Он не дышал. Он боялся пошевелиться, потому что любое движение могло разрушить это. Могло сделать больно человеку, который только что вырвал его из бездны ценой собственного голоса. А потом его руки — медленно, неуверенно, будто он разучился это делать — поднялись и легли на спину Стайлза. Сначала едва касаясь. Потом крепче. И наконец он сжал его в объятиях — до хруста, до боли, до стона, который вырвался у него самого. Стайлз не ответил. Он просто уткнулся носом в изгиб его шеи, туда, где бешено бился пульс, и закрыл глаза. В лофте повисла тишина. Не романтичная. Гнетущая, пропитанная запахом крови и пыли. Но в этой тишине было что-то, чего не было за секунду до неё. Они всё ещё были живы. Оба. Сколько они так просидели — минуту или вечность, — Дерек не знал. Время потеряло смысл, сжалось до одной точки: тёплое дыхание на его шее, чужая кровь на его футболке, сердцебиение Стайлза — всё ещё слишком быстрое, но уже не паническое. А потом реальность начала возвращаться. Сначала звуками — шаги, голоса, шорох. Потом прикосновением — осторожным, почти невесомым. Скотт. — Дерек. Дай ему сесть. Ему нужно нормально дышать. Дерек моргнул. Слова доходили медленно, как сквозь толщу воды. Он посмотрел на Скотта — тот стоял рядом, присев на корточки, и в его глазах не было ни упрёка, ни страха. Только усталость. И странное, почти болезненное понимание. Дерек разжал руки. Медленно. Нехотя. Будто отрывал от себя что-то живое. Он помог Стайлзу отстраниться — осторожно, поддерживая под затылок, потому что тот всё ещё был где-то далеко, на грани сознания и реальности. Прислонил его спиной к стене, убедился, что голова не запрокидывается, что дыхание — пусть свистящее, рваное — но есть. Сам сел рядом. Не вплотную. Между ними осталось расстояние — какие-то жалкие сантиметры, которые сейчас казались пропастью. И вот тогда пришло оно. Не страх. Хуже. Понимание. Адреналин схлынул, зверь внутри уснул, и остался только он. Дерек. Со своими руками, которые только что держали этого человека так, будто он имел на это право. И теперь он не знал, имеет ли. Скотт взял командование на себя. Это было правильно — он Истинный Альфа, он умел собраться даже тогда, когда внутри всё рассыпалось. Он раздавал указания тихим, но твёрдым голосом: Лиама — к выходу, встретить скорую, которую вызвал Крис. Малию — проверить периметр, убедиться, что никто посторонний не видел произошедшего. Криса — убрать винтовку с глаз долой и больше никогда, никогда не целиться в Дерека, пока Стайлз жив. Никто не спорил. В лофте кипела жизнь — быстрая, суетливая, почти истеричная. Кто-то поднимал опрокинутую мебель, кто-то застирывал кровь с пола, кто-то тихо переговаривался у двери, решая, что делать дальше. Звуки сливались в белый шум, давящий на барабанные перепонки. А в углу, у дальней стены, сидели двое. Они не двигались. Стайлз привалился спиной к холодному бетону и пытался дышать. Просто дышать. Это оказалось невыносимо сложно — каждый вдох проходил через горло раскалённым лезвием, каждый выдох отдавался тупой болью где-то в груди. Воздух выходил с влажным свистом, и от этого звука его мутило. Тело болело. Всё целиком — от кончиков пальцев до макушки. Не было живого места. Мышцы свело от напряжения, рёбра ныли после того, как он вдохнул слишком глубоко перед криком, а горло... О горле лучше было не думать вообще. Он подозревал, что если бы мог сейчас говорить, то всё равно не смог бы описать эту боль словами. Он смотрел вникуда. Просто в стену напротив. Не потому что там было что-то интересное, а потому что если он закроет глаза — упадёт. А если переведёт взгляд на Дерека — сломается окончательно. Поэтому он сидел, смотрел в одну точку и держался. На чистом упрямстве. Как всегда. Дерек сидел рядом. Не вплотную — между ними оставалось сантиметров десять пустоты, которая сейчас казалась пропастью. Он не смотрел на Стайлза, но чувствовал его всем своим существом. Каждый свистящий вдох. Каждую дрожь ресниц. Каждый удар сердца — слишком быстрый, сбивчивый, как у загнанного зверя. Он слышал, как кровь всё ещё сочится из микротрещин в горле Стайлза. Слышал, как трутся друг о друга воспалённые голосовые связки при каждой попытке вдохнуть. Слышал боль — не свою, чужую, но от этого не менее реальную. Это всё из-за него. Мысль была тупой и тяжёлой, как удар под дых. Она не уходила, не растворялась, не становилась легче от того, что «он был не в себе». Он был в себе. Где-то глубоко, под слоями ярости и яда, он был. И он позволил этому случиться. Их руки лежали на грязном бетонном полу. Почти рядом. Так близко, что Дерек чувствовал тепло, исходящее от кожи Стайлза. Их мизинцы разделяло от силы пара сантиметров — ничтожное расстояние, которое сейчас казалось непреодолимой стеной. Он долго смотрел на их руки. На свою — всё ещё с остатками грязи под ногтями, с въевшейся в линии ладони пылью. На его — бледную, с длинными пальцами, которые всё ещё мелко дрожали после пережитого напряжения. А потом он сделал это. Медленно. Почти не дыша. Так, будто любое резкое движение могло разрушить что-то хрупкое и невосстановимое. Он сдвинул руку на сантиметр и накрыл своим мизинцем мизинец Стайлза. Детское, робкое, почти невесомое касание. И в тот же миг его прошило. Боль пришла не через прикосновение — она пришла через связь. Через то невидимое, что всегда было между ними, но чему ни один из них никогда не давал имени. Она хлынула в него, как ледяная вода в открытую рану — острая, всепоглощающая, чужая. Боль человека, который только что сжёг себя дотла, чтобы вернуть его обратно. У Дерека перехватило дыхание. Он почувствовал, как защипало в глазах — так, как не щипало уже много лет. Так, как щиплет только тогда, когда слёзы подступают к самому краю и их уже не остановить. Он в ужасе повернул голову и посмотрел на Стайлза. Тот выглядел... странно. Не так, как должен выглядеть человек, которому настолько больно. Его лицо было почти спокойным. Усталым. Опустошённым. Как будто он только что закончил долгую, тяжёлую работу и теперь просто хочет, чтобы ему дали поспать. В его глазах не было ни упрёка, ни страха, ни сожаления — только бездонная, всепоглощающая усталость. И в этот момент Стайлз, превозмогая боль в каждом позвонке, медленно повернул голову и встретился с ним взглядом. Он смотрел так, будто ждал. Не чего-то конкретного — просто ждал, что будет дальше. Будто он уже сделал всё, что мог, и теперь очередь Дерека. Дерек не выдержал. Он поднял руку — медленно, давая Стайлзу время отстраниться, если тот захочет. Но Стайлз не двигался. Только смотрел на него этим своим невозможным, всё понимающим взглядом. Ладонь Дерека легла на его шею. Осторожно. Почти невесомо. Кожа под пальцами была горячей и липкой от испарины. И Дерек потянул. Он делал это раньше — забирал боль у тех, кто был ему дорог. У Коры, когда та стонала по ночам от старых ран. У Бойда, когда тот сломал руку на тренировке. Это было частью того, кем он был. Альфа забирает боль стаи. Так было всегда. Но сейчас это было по-другому. Боль Стайлза была... человеческой. Не яркой вспышкой физической травмы, а глубокой, вязкой, изматывающей — болью тела, которое сделало невозможное и теперь расплачивалось за это каждой клеткой. Она текла в него медленно, густо, как патока, заполняя пустоты, о которых он даже не подозревал. По его собственным венам побежали чёрные линии — те самые, что всегда появлялись, когда он забирал чужую боль. Они змеились от запястья к локтю, впитывая то, что сейчас чувствовал Стайлз: разорванное горло, сведённые мышцы, ноющие рёбра, головную боль, звон в ушах, тошноту, слабость. Глаза Дерека снова защипало. На этот раз он не стал сдерживаться. Стайлз расслабился мгновенно. Не постепенно, не медленно — мгновенно, как будто кто-то перерезал верёвки, которыми он был привязан к столбу и которые держали его вертикально только на силе воли. Его плечи опустились, дыхание — всё ещё свистящее, но уже не такое судорожное — выровнялось, а в глазах, устремлённых на Дерека, появилось что-то тёплое. Благодарность. Облегчение. Что-то ещё, чему ни один из них пока не находил названия. Он не стал отстраняться. Не стал делать вид, что всё в порядке, и что он справится сам. Вместо этого Стайлз просто наклонил голову и положил её Дереку на плечо — тяжело, всем весом, как кладут голову только тем, кому доверяют без остатка. И выдохнул. Долгий, протяжный, дрожащий выдох, в котором было всё: страх, облегчение, боль, благодарность, усталость. Всё, что он не мог сказать словами, потому что слов у него больше не было. Дерек не шевелился. Он боялся дышать. Он сидел, прижимая ладонь к его шее, чувствуя, как по его собственным рукам бегут чёрные вены, впитывая чужую боль, и смотрел в стену перед собой невидящим взглядом. В комнате всё ещё суетились люди. Скотт что-то тихо говорил Крису в дверях. Лиам гремел аптечкой в ванной. Малия ходила по периметру, как часовой. Жизнь продолжалась — шумная, суетливая, требующая решений и действий. А в углу, у дальней стены, двое сидели на грязном полу, и один держал другого за шею, забирая его боль, пока тот просто спал у него на плече. И впервые за очень, очень долгое время между ними не было ни недосказанности, ни гордости, ни страха. Была только тишина. И два человека, которые наконец перестали притворяться.