Часть 1. Начало хаоса
3 июня 2026 г., 04:44
Очередной серый день в общежитии кукловодов солнечной Суны начался, как всегда, с грохота молота о наковальню в мастерской одного из главных механиков скрытого песка Шинки Саито. Только на горизонте забрезжит солнце, он вновь начинает работу, хотя закончил ее буквально пару часов назад. Солнце озаряло комнату, в которой то летели искры, то все содрогалось от ударов молота по наковальне, либо замирало в ожидании, когда шла тонкая, не шумная работа. В этом помещении почти никогда не было тихо, что, конечно, мешало некоторым соседям, но тут была хорошая звукоизоляция, одна из лучших в здании, даже стояла толстая железная дверь на входе.
Работа Шинки была нелегка, ведь нужно было чинить не только бытовые вещи, но и громадные машины, сложные механизмы, в общем делать все на благо народа Суны. Ему было жаль, что это единственное что он мог делать для жителей, но такова была судьба, определеннаян старейшинами.
Последний месяц он почти не говорил ни с кем кроме редких личных заказчиков. Обычно это был либо заказ от государства, либо ему под дверью оставляли почти что в хлам убитую железяку, записку с просьбой починить и обещанием заплатить после починки. Запахи масла, металла и паяльной кислоты стали его воздухом. Каждый новый день приносил очередную поломку, очередной вызов его мастерству. Он чинил оросительные системы, которые вышли из строя в условиях безжалостной пустыни, ремонтировал сельскохозяйственную технику, которая помогала поддерживать хрупкоехозяйство Суны, и, конечно, обслуживал боевые машины, готовые к отражению любых угроз. Каждый его успех, каждый восстановленный механизм был тихим вкладом в выживание его народа.
Иногда, в редкие моменты тишины, когда солнце уже клонилось к закату, а усталость брала свое, Шинки позволял себе задуматься о другом. О жизни, которая могла бы быть. О семьях, которые он видел в окнах домов, которые ремонтировал. О смехе детей, который доносился из дворов. Но эти мысли были мимолетными, как миражи в раскаленном воздухе. Его долг перед народом Суны был превыше всего, и он принимал это с достоинством, хоть и с легкой грустью.
Люди боялись его. Они даже не скрывали этого. Под двери приносились вещи буквально под страхом, смерти, а редкая совместная работа с рабочими всегда сопровождалась плохо скрываемым ужасом в глазах и легким мандражом. Шинки не понимал этого. Он ведь никогда не делал ничего плохого, никого не убивал и не калечил, заказы делал на свой максимум, даже почти не спорил на счет пожеланий смелых заказчиков (правда почему-то они были смелыми только в интернет пространстве). Примерно последние шесть лет у него была эта «общественная изоляция». Но началось все куда раньше, еще лет десять назад, когда ему было всего лишь шестнадцать и он только вступил в самостоятельную жизнь. Из-за этой изоляции он иногда забывал как вообще говорить, пусть в голове и знал это слово. Да и вообще он теперь чаще разговаривал сам с собой, нежели даже с непосредственным братом.
Иногда, когда солнце прощалось с жарким небом, Шинки выходил на балкон своей мастерской. Внизу, в освещенных окнах домов, он видел семьи, смеющихся детей, простую, обыденную жизнь. Зависть? Нет, скорее тоска. Тоска по тому, чего он был лишен. Но потом взгляд его снова устремлялся на бескрайнюю пустыню, на очертания города, который он поклялся защищать. И долг снова брал верх. Он был кукловодом, но его куклами были машины, а его нитями — законы механики. И народ Суны нуждался в его умелых руках.
Так вот, в тот самый день, в свой перерыв, Шинки решил проверить почту, в ожидании письма от поставщика деталей (иногда от них приходили именно печатные письма, а не электронные, что было большой редкостью). Его мускулистая рука опустила тяжелый молот на стойку. Пот тек с него ручьями, вся его одежда была им пропитана. Он смахнул пару капель со лба и направился к кувшину с водой. Сняв плотные рукавицы он начал жадно глотать живительную влагу и часть вылил себе на лицо. Приведя дыхание в норму и открыв окна для движения какого-никакого прохладного воздуха. Шинки открыл свой гремящий компьютер и проверил почту.
— Так… на электронке…есть! Ну, проверим все равно ящик, может хоть рекламку какую сунули. — Шинки выглянул за дверь и открыл измазанный всякими тегами жестяной ящик. На удивление, среди всяких рваных и скомканных бумажек с оскорблениями, там действительно было письмо. Аккуратное, пахнущее чем-то не свойственным для Суны, даже с какой-то иностранной маркой.
Мастер, быстро зайдя домой, начал подробнее рассматривать конверт. Марка, похоже, была от куда-то из страны земли, да, теперь Шинки узнал запах: увлажняющие масла из Ивагакуре. Но от кого могло быть это письмо? Аккуратно развернув конверт кукловод достал послание и начал читать. Он сразу же узнал этот аккуратный почерк.
«Дорогой сын, спешу сообщить что я скоро прибуду в Сунагакуре и очень хотел бы увидеться с тобой. Как проходят твои дни? Я слышал о тебе, как о мастере, много хорошего от людей из других стран. Надеюсь, твое здоровье больше не пошатнулось. Также хочу тебя пригласить на семейный ужин в доме Шикадая. Очень хотелось бы видеть тебя там. Встречать на станции меня не нужно, увидимся в доме 23 ноября в 17:00.
С заботой, Гаара»
Письмо, написанное от руки, словно вернуло Шинки в прошлое, в те времена, когда его детство не было столь одиноким. Сердце забилось быстрее, предвкушая встречу с тем, для кого он не был кровным, но кто всегда оставался родным. «Отец…» — прошептал он, и это слово, казалось, затерялось в гуле мастерской. На глаза навернулись слезы и мужчина обнял письмо, сердце трепетало от счастья, что хотя бы кто-то его помнит, о нем не забыли, но самым главным было то, что это был именно отец. Он перечитал строки еще раз, пытаясь унять внезапно накатившее волнение. Прибытие в Сунагакуре, семейный ужин у Шикадая… эти слова звучали как обещание чего-то забытого, чего-то, что он когда-то считал само собой разумеющимся. С легкой улыбкой, которая давно не появлялась на его лице, Шинки отложил письмо. Работа могла подождать. Сейчас у него появилась другая, куда более важная задача. Ему нужно было приготовиться к встрече. Стоп. 23 ноября… Это же сегодня! Черт возьми, нужно скорее подготовиться, до назначенного времени осталось всего шесть часов! Он посмотрел на свои руки, испачканные маслом и металлической стружкой. Руки, которые создавали и чинили, но которые, казалось, разучились прикасаться к чему-то нежному. Как он сможет обнять отца, когда его прикосновение может оставить след сажи на его все таком же чистом плаще? Да и когда он последний раз принимал душ…? Мысли завертелись в голове. Что надеть? Как себя вести? Он, привыкший к тишине своей мастерской и к страху в глазах других, вдруг осознал, насколько далек от той жизни, которую ведут его близкие. «Так, стоп. Успокойся… если соберешься с мыслями, то все успеешь. Нужно просто все делать по порядку. Сначала по плану — душ». Так, дело за делом, все состыковалось, осталось только зайти в магазин за тортом, не идти же с пустыми руками в гости. У Щинки толком не было нарядной одежды, разве что остались относительно нарядная рубашка для миссий и брюки, которые, на удивление, налезли на него, хотя с тех пор он неплохо поднабрал мышечной массы. Посмотревшись в зеркало он не узнавал себя: волосы блестели от лоска и лицо не было в саже, как и руки. Кудрявая челка полностью закрывала левый глаз, но несколько шрамов нельзя было скрыть, да и на шее, спине и руках также виднелись красные пятна… тогда Шинки решил надеть свою неизменную темную куртку с горловиной в цвет жилета сунагакуре. Он посмотрел на часы и стало понятно, что пора выходить. Посмотрев еще раз в зеркало он выдохнул и, полный решимости, открыл входную дверь. До этого в коридоре общежития слышался гул оживленных голосов, но стоило только замку повернуться и хозяину выйти из своей квартиры, как тут же всех и след простыл. Одинокий мастер привык к этому, кстати, это прозвище ему и дали люди. Мужчина повернул табличку «Открыто» тыльной стороной и направился в магазин. Он планировал, как всегда, закупиться в магазине самообслуживания, но увидев оставшийся ассортимент, решил что рискнет пройтись до обычного магазина. Там выбор, конечно, был шире, но пока он выбирал все продавцы и покупатели «таинственным образом» куда-то подевались. Когда он подошел к кассе, то довольно долго, но терпеливо ждал хоть кого-то. В конце концов из комнаты сотрудников буквально вытолкнули молодую девчушку, на бейдже была надпись что она стажер. Девочка была сама не своя, вся белая и тряслась от страха. Ну что за люди, и ее тоже. — Только т-торт, пакет н-н-не нужно. — Черт, давно не говорил ни с кем, опять заикаться начал. — Х…Хорош-шо… — она долго не могла пробить его и было видно что она чуть ли не плачет от начинающейся истерики. Когда это, наконец, получилось, Шинки быстро оплатил и с улыбкой поблагодарил девушку. Однако эта улыбка еще больше напугала ее и когда мужчина отошел от кассы та грохнулась в обморок. Шинки шел по оживленным вечерним улицам Сунагакуре. Люди шарахались по разные стороны, но он старался оставлять лицо невозмутимым. Наконец показался дом. Его дом. Вернее, дом, который должен был стать его, в котором он провел свои счастливые детство и юность. Долго он не решался постучать, и тут его будто что-то подтолкнуло к этому и раздался стук.***
… и раздался стук. Гул голосов разного тембра стих. Присутствующие в комнате замерли, ведь не знали, кто это мог быть, все ведь в сборе? Киеми, жена Шикадая, пошла открыть дверь. У нее, как и у стальных сидящих, были догадки, но у каждого была и мысль: «Да ну, это же не может быть…». Дверь распахнулась и женщина ахнула. Это было оно, лицо, которое она давно хотела забыть, но не могла. — Шинки… — Киеми долго смотрела на него с широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом, Шинки тоже не произносил ни слова, лишь вглядывался в это милое, совсем не изменившееся с годами, невинное лицо. Все те же очки с толстой оправой, тот же серый взгляд, ввергающий в пучину неизвестности, только теперь ее волосы послушные и прямые, видно, что появились деньги для дорогого ухода. Он смотрел на нее и про себя повторял: «Да, это она, моя…» — Нинель… — Не называй меня так — резко изменилась женщина. Она отпрянула и отвернулась от Шинки. — Мы уже давно не в тех отношениях, чтобы ты называл меня этим именем. — Ладно-ладно, в дом то хоть пустишь? — Конечно, проходи. — с немного испуганным выражение лица она проводила гостя к общему столу и тут ахнули все. Никто, кроме Гаары, не ожидал увидеть этого гостя здесь, скорее даже не хотел. За столом была семья Нара-Сабакуно, Канкуро, семья Удзумаки-Учиха, также были Йодо и Арайя со своими детьми. Все сидящие за солом замолкли и старались не смотреть на парня, каждому он напоминал что-то плохое. Гаара же просто наблюдал за всеми. Шинки несмело начал говорить, чтобы разорвать эту тяжелую тишину. — П-привет всем. — но тишина продолжалась, он лишь немного обратил на себя внимание виноватых взглядов. — Я тут это, торт к чаю принес. Будете? — но в ответ звучала тишина, разбавляемая радостными криками детей. — Конечно, только позднее. Сейчас еще все едят, но Киеми поставит чайник, верно? — проговорил Гаара, сделав упор на последние слова. Невестка все поняла и тут же побежала ставить чайник. Тишина длилась долго. Все смотрели в свои тарелки и не говорили ни слова. Шинки тоже не решался смотреть на них, но увидев пакет вспомнил об еще одном подарке. — Точно, я в-ведь еще детям купил сладостей немного, и-игрушек. — с этими словами он вручил пакет уже все услышавшим детям. Их было больше чем он ожидал. Там был сын Боруто и Сарады, двое детей Йодо и Арайи, младшая дочь Темари и Шикамару Нара, ну и, конечно, трое детей Шикадая и Киеми. Двое сыновей и одна дочь. Шинки смотрел на них особенно долго и несколько болезненно. Они напоминали ему об утраченном. О том, чего у него уже никогда не будет и, видимо, быть не могло. Дети с радостью разбирали подарки, а взрослые продолжали молчать, разве что Шикадай бросил что-то вроде: «Мы не бедные, игрушек достаточно», это высказывание Шинки решил пропустить. Киеми давно вернулась и также сидела молча. Спустя минут 10 закипел чайник, но все были словно в своих мыслях и не слышали этого. В конце концов Гаара опять дернул невестку и сообщил о чайнике. Та подорвалась отключать плиту и делать всем чай. Напряженная тишина продолжалась. Наконец Шинки решился первым начать разговор вновь — Отец, вы, кажется, приехали из Ивагакуре? Расскажете? — Да, конечно. — годайме достал фотографии и раздал их родственникам. — здесь не только Кумо, разные деревушки из камня… Это из Тумана… — Казалось бы, между ними вновь разгорелся разговор, но никто не говорил с Шинки, не указывал на фотографию и не обсуждал с ним ничего. — Очень красиво, может быть, я когда-нибудь тоже смогу посетить эти места. — Я могу взять тебя с собой, когда поеду куда-нибудь вновь. Все места, которые я посещал, были по своему красивы. В целом, я уезжаю где-то через несколько недель, как получится, так что подумай. — Боюсь, я вынужден отказать. Сейчас много работы, я разрабатываю более совершенные поливалки и еще пробую новый материал для теплиц. В последнее время в Суне стало жарче обычного. Нужен более легкий материал, но при этом такой, который сможет достаточно удерживать необходимое количество тепла для роста урожая ночью и пропускать воздух для прохлады днем. — Хм, не знал о такой проблеме. Чтож, надеюсь у тебя это получится. — Спасибо, отец. В разговор никто не вмешивался, как обычно. Киеми принесла чай, но все, кроме Гаары и самого Шинки, отказались от торта. Более взрослые дети, где-то от шести до четырех лет, попросились сесть с родителями и выпить чай. Они сели недалеко от Шинки и начали расспрашивать его о всяком, но тут родители заставили их пересесть и сказали не доставать дядю с вопросами. Особенно больно было видеть это, когда Киеми «спрятала» дочь за собой и прижала к себе так, словно сейчас их будут убивать. Мастер снова отвел взгляд вниз и долго смотрел в одну точку. Больно… Он вспоминал как хорошо он проводил время с семьей за этим самым столом. Как он свободно разговаривал с семьей Нара, особенно с братом. Он видел этот «момент» в реальном времени, не было ничего кроме этого воспоминания. Дыхание стало тяжелее… Злость накрывала с головой… В руках что-то треснуло. Это был старый стакан, из которого Шинки пил еще в детстве. Горячая жидкость лилась по руке. Парень пришел в себя и с испугом посмотрел на это и оглянулся. Взрослые косились на него, в их глазах застыл животный ужас. Они сильнее прижали ничего непонимающих детей к себе. — Черт я… я не хотел… Прости — обратился он к Шикадаю, который безучастно смотрел в другую сторону — я починю… — Не надо, все равно хотел выкинуть это старье. — небрежно бросил каге, и с укоризной спросил — Ты домой то не собираешься? Поздно уже. А тебе еще завтра передо мной отчитываться. — А… Да, точно, уже довольно поздно. Я, пожалуй, и правда пойду. — Шинки встал, задев стол, и неловко, извиняясь, поспешил в прихожую. Киеми хотела пойти и проводить гостя. Но Шикадай грубо за плечо посадил ее и встал сам. — Сиди. Я сам провожу. Переговорить надо. Шинки забрал кружку и уже вышел, тут его догнал Шикадай. — Какого черта ты сюда пришел? Кто тебя звал? — Ты и сам должен знать. — Не важно. Больше не приходи. — И не собирался. — снова тишина. Шикадай закурил, и посмотрел вдаль. И еще одно. — Шинки таки посмотрел на собеседника — Не пялься больше на нее. Она моя. — Если не хочешь чтобы пялились — надень на нее никаб. — Шикадай пропустил слова собеседника. — Слушай, я понимаю, как для тебя все это выглядело тогда… Ладно, дело не в этом. — Нет, ты не понимаешь. — было видно, что мужчина заведя не на шутку от этих слов — Для всех остальных она была Ки в переписке, просто Ки, для друзей Кие, невысокая и неуклюжая девчонка с не самой привлекательной внешностью, была Киеми в документах. Но для меня она всегда была… Нинель… — Шикадай от злости прикусил фильтр до горечи и процедил: — Заткнись…! — выкинул сигарету и продолжил — Не смей больше говорить о ней так. Она уже давно, черт возьми, моя жена! Забудь о ней! — Я и не претендую на нее. У меня, в отличие от тебя, есть нормы морали. — И не смей приближаться ни к ней, ни к моим детям! Ты понял меня?! — мужчина напирал на мастера, заставляя того отступать. Но лицо Шинки оставалось абсолютно спокойным и хладнокровным. Это лицо… оно с детства так бесило Шикадая. — Ладно, перейдем к сути. Ты ведь уже закончил работать над тем проектом? — Чертежи готовы, но нужно еще как минимум протестировать полномасштабную модель и найти изъяны, и… — Ничего не нужно. Просто отдай чертежи. — Но устройство не проверено! Оно, черт возьми, нестабильно! — Неважно, просто отдай чертежи и модель. Остальные работники разберутся. — Вижу, та история ничему тебя не научила, да? — Шикадай дернулся, но его разум был холоден как и всегда — Ну, эта модель будет под четким присмотром лучших механиков Суны, а не студента самоучки, который решил что-то исправить в сложнейшем механизме без согласования. — Шинки сжал кулаки, но также ничего не ответил на замечание аппоненту. — Мне плевать, я больше не хочу рисковать людскими жизнями! Ты ни за что не получишь чертежи, даже не надейся! — с этими словами он развернулся и направился в квартиру. Шикадай же вернулся к родственникам, пытаясь сделать вид, будто бы ничего не было.***
Шинки брел на автомате, не особо разбирая дороги. Когда он на десятый раз, в некоторой панике, смог попасть в скважину и открыть дверь, залетел в квартиру и буквально прижался к ближайшей стене спиной. Тяжелое, нервное дыхание разрывало тишину мастерской. В глазах читался страх. «Они все… Эти люди… Они боятся меня… Люди…» Только сейчас было непонятно, кто кого боялся. Шинки не особо горел желанием, после стольких лет изоляции, близко общаться с людьми, вернее он хотел, но вопреки себе боялся. Его пугали их глаза. Они смотрели на него как на чудовище, мастер ненавидел и панически боялся этого взгляда животного страха. Шинки медленно сползал по стене, обхватив голову руками. Паника вся больше слышалась в его голосе, когда он судорожно повторял: «Люди… Люди… Глаза… Глаза…! Глаза!». Тут его кто-то осторожно обнял и тихонько начал приговаривать «Тише, тише, все хорошо. Шинки, это я. Посмотри на меня». Подняв глаза он увидел Гаару, присевшего на корточки рядом. Одинокий мастер не обратил внимания на застолье, но годайме сильно постарел с их последней встречи. Седина заняла уже полностью виски, брови начали седеть, морщины на лице углубились и добавилось много новых. Усталый добрый взгляд смотрел на него в ответ, а бархатный голос со старческой хрипотцой повторял одно и тоже: «Я здесь. Все хорошо». — Отец…? Что вы тут делаете? — Я пришел попросить ночлег… и поговорить. — Шинки все еще приходил в себя и неровно дышал. — Ночлег… Я думал что вы останетесь у Шикадая. Там ведь достаточно места. — Я просто видел происходящее. — Шинки начал медленно подниматься и, немного подумав, осознал просьбу. — Ночлег… Я понял… Сейчас я вам постелю отец. — парень достал свежее белье, купленное когда-то специально для гостей. Оно от времени потрепалось, но тем не менее все еще сохранило приятный глазу вид. — Чай будете? Недавно купил у торговцев замечательный сорт. — Нет, спасибо, сын. Недавно пил. — Гаара оглядывал освещенную мастерскую и удивлялся бардаку. Раньше его сын не позволял себе такого беспорядка на рабочем месте. Вещи были разложены чуть ли не по алфавиту. Так что же случилось сейчас? — Вот, отец. Все готово. Если что-то будет нужно — зовите. — Сказав это, парень ушел на кухню. Гаара все еще осматривал помещение. Из ящиков на полу торчали запчасти кукол и платы для станков. Где-то рассыпаны гвозди, шурупы, болты и прочее. Диванчик был таким старым и прокуренным, что из него сыпалась труха. Где он только его откопал? Гаара выключил свет и лег. Ворочался долго, но не могу уснуть. Его мучала мысль о том, почему его сын живет так? Почему он стал таким? В конце концов он решил пойти на кухню, чтобы выпить воды. Выйдя из комнаты он увидел что сын сидит за столом и смотрит в окно. Чайник давно кипел на плите и, судя по звуку, вода уже почти выкипела из него. В руках мужчина держал тот самый разбитый стакан. Гаара выключил плиту и сел на соседний стул. Он решил осмотреться: это маленькая кухонка, какая обычно бывает в старых однушках, скромно обставленная и не особо ухоженная. Довольно загрязненная плита, в шкафчике над мойкой пара тарелок и кружек, старенький холодильник, который, скорее, выглядит как морозильная камера. Шинки ещё долго не реагировал на него, будто бы подбирая слова и неожиданно сказал: — Этот стакан ещё дорог вам, отец? — Не то что бы… — А я помню тот день… День, когда вы приняли меня в свою семью. Вы заварили мне чай в этом стакане. Он содержал нужную концентрацию трав и сахара, допустимых для ребенка, вода идеальной температуры. Я запомнил это на всю жизнь. — Гаара молчал. — Я вспомнил те дни когда мы с вами, дядей Канкуро и семьей тети Темари сидели за тем самым столом. Тогда все было по другому. Нам всем было весело и мы свободно разговаривали… Я не совсем понимаю как и когда все свернуло не туда? Когда меня начали ненавидеть до ужаса в глазах? Когда даже семья начала отворачиваться? — Чего не ложишься? — внезапно переменил тему годайме — Да негде, я вам постелил. — Дак чего не сказал? Я бы нашел ночлег в другом месте. — Что вы, отец. Я почти не сплю, так что ложитесь спокойно. — «По твоим мешкам видно», хотел сказать Гаара, но тактично промолчал. И вновь между героями повисла тяжелая и долгая тишина. Неожиданно годайме решил продолжить предыдущую тему диалога. — Не говори так, сын мой. Ты не виноват в том, что произошло. Люди боятся того, чего не понимают, а ты всегда был немного… другим. — мужчина подошел к сыну и аккуратно приобнял его за плечо. — Но это не делает тебя чудовищем. Ты сильный, умный, ты справишься. — Спасибо, отец. Ваши слова много для меня значат. Я просто… я пытаюсь понять, почему все так сложилось. Почему я стал таким, какого боятся даже близкие. — Все меняется, Шинки. Жизнь не стоит на месте. Важно не то, что было, а то, что будет. Ты можешь изменить все, если захочешь. Ты больше не тот ребенок, который боялся каждого шороха. Ты стал мастером, способным творить невероятные вещи. — Но я все еще тот, кто боится смотреть людям в глаза. Тот, кто не может отделаться от прошлого. — Прошлое — это часть тебя, но оно не определяет твое будущее. Ты сильный. Ты сможешь. А пока, отдыхай. Тебе нужен отдых. — Думаю, вы правы, отец. Но я и завтра могу поспать, а вы идите, отдыхайте. — Да, хорошо, ты прав. — с этими словами Гаара вышел из комнаты. Шинки еще долго просидел на кухне, глядя на разбитый стакан. В его душе, неожиданно стала теплиться надежда. Слова родителя подбодрили его, он был одним из тысяч, кто хоть как-то поддержал его. И это давало некий призрачный шанс на то, что «разбитый сосуд» еще можно «склеить». Мужчина взял клей и принялся соединять осколки. Казалось, будто бы он соединяет вновь найденные кусочки давно потерянного пазла. Он испытывал небывалый трепет, приклеивая осколок к осколку. Шинки чувствовал, как оживает давно забытое тепло, как дрожит невидимая нить, связывающая его с прошлым, с теми временами, когда он был частью семьи, когда не было этого всепоглощающего страха и отчуждения. На половине он остановился, услышав шорохи из основной комнаты, и решил проверить отца, может ему что-то нужно? Когда мужчина тихонько подошел к проему мастерской, то застыл в непонимании. Гаара ходил по комнате и рыскал в поисках чего-то, стараясь делать все тихо. Было видно, что он уже перерыл ящики, инструменты, шкафы. В конце концов он нашел спрятанную за ширмой дверь, закрытую на ключ. Открыв ее он обнаружил то, что опасался увидеть больше всего. — Нашли что искали, отец? — Гаара, вздрогнув, обернулся и посмотрел на сына. В его единственном глазу виднелся страх, презирание и то безумие, которое пугало всех людей. Гаара был готов поклясться, что впервые за все эти годы он действительно боялся Шинки как никого другого. Но годайме быстро применил выточенное годами самообладание и спокойно вступил в диалог. — Да, я нашел подтверждение тому, о чем долго ходили разговоры. Как ты это объяснишь? — он указал на содержимое за дверью. Это была полноразмерная кукла, с точностью повторяющая своего кукловода — Шинки. Разве что у нее был цел левый глаз и выглядела она, будто бы мастер сделал копию себя 10 лет назад. По деревне давно ходили слухи, якобы юный мастер хочет пойти по следам Сасори красных песков и создает марионетку, подобную себе. — Ты хочешь повторить его путь? Для чего это тебе?! — Если вы про мастера Сасори, то спешу вас огорчить, я не преследую цель создать искусство, которое будет существовать вечно. Для меня она имеет совершенно иной смысл. — Ну и какой же? — но одинокий мастер молчал. Он медленно подходил к опекуну и смотрел прямо в глаза. Небывалый страх клокотал где-то в грудине души Гаары, хотя он и понимал, что наврятли Шинки убьет его или покалечит, ведь мозги у него, вроде, еще работают, должен понимать последствия. Мужчина подошел уже вплотную, смотрел сверху вниз на говорящего и молчал. Гаара готов был поклясться, что не видел таких глаз никогда: в них смешаны боль, отчаяние и смиренность одновременно. — Вы верите в переселение души? — Что…? — годайме не ожидал такого вопроса — При чем тут это? — А я верю, — с доброй улыбкой отвечал Шинки — что когда человек умирает, его душа становится частью предмета, который покойный очень ценил при жизни. — Еще раз повторю! При чем тут это?! — При всем при том, что эта марионетка может стать вещью, в которой останется моя душа. Понимаете? — Не знал, что ты веришь в подобное… И все же, какую цель ты преследуешь, раз хочешь стать именно марионеткой? — Я хочу просто прожить следующую жизнь без боли и сожалений. Мой мозг свыкся с мыслью о ненависти окружающих и даже семьи, но сердце… — Шинки сжал рубашку в этой области — Оно ужасно болит. — Гаара смотрел на бывшего подопечного так, будто тетке средних лет сказали про депрессию, с непониманием и даже издевкой. Он видел, что тот не собирается нападать и уже не вжимался в стол, выпрямился и перешел из боевой стойки в свою привычную, статную. Мастер поджал губы и капельки слез полились по его щекам. — Так вы все это время знали, почему это все происходит? — истерические улыбка и смех звучали из уст парня, но годайме был равнодушен к этому. — Да, знаю. Ты должен был понять это и сам, за все эти годы. — Скажите мне… Отец…! Я… Я не понимаю!!! — снова молчание и позднее голос Шинки с плачем продолжил — Так вся эта встреча, спустя столько лет… письмо… неожиданный приход в квартиру…все это было только ради того, чтобы подтвердить слухи…? — Гаара ничего не сказал, просто молча ушел. Дверь в квартиру хлопнула, заслонив последний луч надежды в жизни парня с сатецу. Треть склеенного стакана пошатнулась от удара двери и развалилась обратно в осколки. Шинки упал на колени и зашелся в рыданиях, зарывшись руками в волосы и закрыв глаз. Только что последний член его приемной семьи отвернулся от него. И это был тот, кому он бесконечно доверял и готов был отдать жизнь. Это продолжалось долго, сам мастер потерял, да и не вел, счет времени. Но вдруг, в голове что-то щелкнуло. Слезы перестали литься, дрожь в теле пропала, а повелитель сатецу посмотрел на свое творение, повисшее на ниточках. Шинки воспринимал эту марионетку как «сына», как самое главное творение в его жизни. «Сын» смотрел на «отца», сверху вниз, хотя скорее это происходило на оборот, но тут Шинки расплылся в улыбке и поднялся с колен, не спуская глаз с творения. Он погладил скулы марионетки тыльной стороной руки, а потом оставил ладонь на щеке, продолжая поглаживать. Сейчас он почувствовал то умиротворение и спокойствие, которых не ощущал очень давно. Именно в этот миг в его разуме установилась новая пугающая мысль, которая до конца будет двигать поврежденным сознанием кукловода: — Зачем же ждать мучительно неизвестное количество лет, если все можно завершить гораздо быстрее?
