CountryHum-au-sinful souls

- Смотря про что. Если про появление Чистилища... - ООН задумчиво повёл плечами, его вечно улыбающееся лицо на миг стало почти серьёзным. - ...то я не знаю. Да и никто здесь этого не знает. Он сделал паузу. Медленно, очень медленно повернул голову в угол комнаты. - Хотя... смотря на вон того... Взгляд ООН упёрся в Ру. И в этом взгляде было что-то тяжёлое. Что-то, отчего воздух вокруг словно загустел. ООН явно что-то знал. Или думал, что знает. Или просто хотел, чтобы все думали, будто он знает. С ним никогда не разберёшь. Улыбка на его лице не дрогнула. Она вообще никогда не сходила с этого лица - въевшаяся, как старая маска, приросшая к коже. Единственное, что выдавало истинное состояние ООН, - это его рога. Вернее, ветки. Сейчас они слегка подрагивали, покрываясь мелкими шипами - верный признак того, что очередной приступ паранойи уже запустил свои щупальца в его сознание. Но сегодня было что-то ещё. Какое-то странное возбуждение. Если это вообще можно было назвать счастьем. - Если молчит - значит, знает, - прошептал ООН, не сводя глаз с Ру. - А если знает - значит, что-то замышляет... НЕУЖЕЛИ ТЫ ХОЧЕШЬ ОРГАНИЗОВАТЬ ПРОТИВ МЕНЯ ПОКУШЕНИЕ?! Голос сорвался на визг. Цветы на его ветках мгновенно увяли, сморщились и осыпались мелкими лепестками на пол. Шипы, наоборот, вздыбились, вытянулись, стали острыми, как иглы дикобраза. ООН метался по комнате, размахивая руками, его пальцы то удлинялись, то сжимались в кулаки. - НИКТО! НИКТО НЕ СМЕЕТ ЗАНИМАТЬ МОЙ ТРОН! ЭТО МОЁ КРЕСЛО! МОЯ ВЛАСТЬ! МОИ... МОИ... Он запнулся, пытаясь вспомнить, что ещё у него есть. А Ру просто сидел на полу. Огромная 9 метровая туша неподвижно замерла в углу, поджав под себя длинные руки. Пустые глазницы смотрели сквозь стены, сквозь этот цирк, сквозь само Чистилище - куда-то в бесконечность, где нет ни ООН, ни истерик, ни заседаний. Из пасти вырывалось ровное, тяжёлое сопение. Он был где-то не в этой реальности. - Пиздец, - одними губами выдохнул Поляк, покосившись на своего молчаливого бро. Ру было плевать. Ему всегда было плевать. Эта суперспособность - игнорировать реальность - в такие моменты казалась Поляку почти благословением. Он перевёл взгляд на Ру, рассматривая его уже в тысячный раз. Типичный чревоугодник... ну, насколько вообще можно назвать «типичным» то, что встречается в Чистилище. Тощее, жилистое тело, обтянутое грубой, грязной кожей, кое-где подгнившей и слезающей лоскутами. Мышцы буграми перекатывались под ней, но без намёка на здоровую плоть - всё какое-то серое, мертвенное. Рёбра выпирали наружу, кое-где кости и вовсе были оголены - белые, с желтоватыми пятнами, влажные от сукровицы. Череп наполовину обнажён, кожа на левой стороне лица отсутствует напрочь - только кость, гладкая и страшная в своём совершенстве. Запах от Ру шёл соответствующий. Гниль, старая кровь, что-то сладковато-тошнотворное. Поляк давно привык. Невозможно не привыкнуть, когда спишь с этим в обнимку каждую ночь. Ру иногда ложился на холодный пол - просто чтобы охладиться. Говорил (мычал), что так легче переносить собственное разложение. Не помогало. Воняло всё равно. Поляк вздохнул и перевёл взгляд на ООН. Тот уже сменил пластинку - теперь орал на кого-то про голубей. Про то, что голуби в Чистилище - редкость, что их надо ловить и ценить, что никто не понимает всей важности голубиного вопроса. Два часа этого цирка. Два часа причитаний, истерик и внезапных смен темы. Поляк сидел здесь только потому, что Омыч попросил. А Омыч - друг. Отказать нельзя. - Ты там живой хоть? - Поляк ткнул Ру в бок кулаком. Ру медленно, очень медленно повернул голову. Пустые глазницы уставились на Поляка. Из горла вырвался низкий, вибрирующий звук - не то рык, не то мычание. Что-то среднее. - Может, пойдём отсюда? - Поляк понизил голос, чтобы ООН не услышал. - Сидеть тут ещё два часа по чьей-то просьбе... я не готов.. Ру снова издал звук. Короткий, рубленый. Поляк знал этот язык: «Раз пришли - будем сидеть. Не ной». Он вздохнул. Ру уже уставился обратно в пустоту. - Слушай, - буркнул Поляк, почесывая рог. - Я, конечно, понимаю, Омыч твой друг. Но я пошёл по его просьбе, а не по твоей. Так что имею право слить. Ру не отреагировал. Он снова был не здесь. Поляк махнул рукой и принялся от скуки ковырять край стола. Коготь легко скользил по трухлявому дереву, оставляя бороздки. Он рассматривал комнату в сотый раз: серые стены, пятна плесени по углам, сломанный стул, груда тряпья в углу, которую кто-то называл «креслом председателя». Ничего нового. Ничего интересного. Взгляд скользнул по Гермашке. Тот сидел за столом, уткнувшись носом в своих пауков. Мелкие твари ползали по его рукам, по рогам, по столу - десятки, сотни маленьких точек, снующих туда-сюда. Гермашка что-то шептал им, гладил пальцами, и пауки, кажется, слушались. Поляк перевёл взгляд дальше. Другие грешники - человек пять-шесть - сидели кто где. Кто на полу, кто на ящиках, кто просто стоял, прислонившись к стене. Все ждали. Все привыкли. - А вот ты, друг мой, хоть и из Чревоугодия, - голос ООН вдруг стал вкрадчивым, масляным, - а голубя для меня поймать не смог... Поляк поднял глаза. ООН стоял над каким-то несчастным чревоугодником, прижатым к стене. Тощий, жалкий, с виновато опущенной головой - явно тот самый, кого посылали за «обедом». Сейчас он скулил, тихо, по-щенячьи, не смея поднять глаз. Длинные, неестественно вытянутые пальцы ООН обвили его шею, как змеи. Ветки на голове затрещали - шипы выросли мгновенно, листья пожелтели, свернулись и посыпались вниз сухим дождём. - А я думал, - продолжал ООН, сжимая пальцы, - я думал, вы там все такие сильные... способные повалить трёх грешников за раз... а ты... Чревоугодник захрипел. Его руки вцепились в запястье ООН, царапая кожу, но хватка была мёртвой - не вырваться. когти оставляли на руке председателя длинные красные полосы, но ООН даже не замечал боли. Его улыбка стала шире. - Ты... меня... разочаровал... Хруст. Шея чревоугодника сломалась с отвратительным звуком - мокрым, дробным, окончательным. Тело дёрнулось раз, другой и обмякло в руках ООН. Тот ещё секунду подержал его на весу, словно наслаждаясь моментом, потом разжал пальцы. Труп рухнул на пол с глухим стуком. Поляк даже не вздрогнул. Он продолжал ковырять стол, лишь краем глаза отметив происходящее. Остальные грешники тоже не реагировали - кто-то отвернулся, кто-то просто сидел с каменным лицом. В Чистилище это было в порядке вещей. Истерики ООН, его внезапные приступы ярости, убийства «для острастки» - всё это уже давно стало частью местного фольклора. - Кхм... - ООН откашлялся, отряхивая руки, будто только что прихлопнул комара. - С этим разобрались. Ветки на его голове уже менялись - шипы втягивались, листья расправлялись, на концах побегов набухали бутоны. Через минуту на них уже распустились мелкие белые цветы, похожие на ромашки. ООН снова был спокоен. Даже умиротворён. - Гермашка... - голос стал мягким, почти ласковым. - Мальчик мой... Он повернулся к столу. Германия поднял голову. Его большие, чуть наивные глаза смотрели на ООН с детским любопытством. Четыре руки замерли - в одной зажат паучок, две лежат на столе, четвёртая почёсывает рог, покрытый паутиной. Рот зашит, но по глазам всё видно. - Я тут подумал... - ООН выпятил грудь, принимая величественную позу, - и решил сделать тебя своей правой рукой! Будешь мне помогать! Он замер, ожидая реакции. Гермашка моргнул. Перевёл взгляд на паучка, сидящего на ладони, потом снова на ООН. - Будешь мне помогать... - ООН замялся, оглядываясь по сторонам, пытаясь придумать, в чём именно. - В... ну... в... Я пока не придумал! Но я точно найду тебе какие-нибудь задания! Очень важные! На его ветках распустилось ещё несколько бутонов. Гермашка опустил глаза. Погладил паучка по мохнатой спинке. Паучок довольно зашевелил лапками. ООН продолжал улыбаться. Труп у его ног уже начал подгнивать, распространяя сладковатый запах, но никто не обращал внимания. Чистилище продолжало жить своей жизнью. Поляк вздохнул и снова принялся ковырять стол. До конца заседания оставалось ещё часа два. Как минимум.