goodbye to you (my trusted friend)

николас на коленях ильи маленький, теплый и пахнет тыквенной кашей, которую илья варил ему с утра и которая оказалась впоследствии везде — на полу, на ковре, в волосах и на одежде. николас был непоседливым, лаючим и плаксивым, требующим все его внимание, отнимающим все время. возможно, оно было к лучшему. когда твои мысли забиты рецептами детских пп супов без гмо, красителей, соли, сахара, морковки и воды или детским бессвязным лепетом, не остается места для других мыслей - грязных, темных, склизких. илья мотает головой и отросшие лохмы подскакивают в такт движения. — шиша! — николас хлопает в ладоши, тыкая пальцем на фотографию миши. у ильи нежность в груди мешается со стойким раздражением, почти разочарованием — ребенку два года с хвостиком и ему, илье, приходится объяснять, кто такой отец, по фотографиям блять. это позор. это отвратительный, заставляющий щеки краснеть, позор, который илья выдыхает вместе со смешком, ведь если он примет его, примет реальное положение дел, то также придется принять то,  что его "семья" развалилась на части ещё до настоящего создания, до того, как этот беспросветный пиздец вообще мог бы стать чем-то, напоминающим семью. — не шиша, солнышко. миша. скажи : ми-ша. папа ми-ша. — папа шиша! илье кажется, что все в этой проклятом доме над ним издеваются, даже миша, который находится на другом чертовом конце страны, и гуменник,  который... о гуменнике илья решает не думать. вместо этого он тыкает теплый комочек под ребра, заставляя николаса - никошу -  заливисто смеяться. — хулиган. не шиша, а миша. ми-ша. ми-ша, папа миша. вот папа миша — илья делает акцент на ударение, произносит по слогам, очень забавляя этим николаса. интеллектом ребенок пошел явно не в него, но илья всё равно его любит. как любит мишу, который свалил куда-то на восток пол года назад и с того времени лишь писал смски раз в пару часов, разумеется, не каждый день и отправлял деньги, будто илья бедствовал и без его бесконечно прибыльной работы, требующей отъездов каждые пару месяцев на неопределенный срок они бы сдохли с голоду или как минимум сидели бы у церкви в ободранном тряпье и просили милостыню у небезразличных прохожих. вдох и выдох. вдох и выдох, илья. — миша. ми-ша, николас. николасу, видимо, надоедает доставать отца, или тот обижается на то, что он зовет его не так, как зовет обычно, черт разберет, что в голове у двухлетки.он, тыкая пальцем в фотографию, где миша стоит на фоне какого очень красивого цветущего куста и улыбается во все тридцать два зуба, численность которых илье очень хочется сократить в данный момент, весело повторяет: — миша! — да, солнышко. а это кто? илья листает альбом и тыкает пальцем уже в другую мишину фотографию, где он эпатажно сидит на какой-то скамейке, скрестив ноги. от неё у ильи в груди поднимается волна нежности и скулящего в груди разочарования, которое грызет ребра — фотка старая, потрепанная, распечатанная в тот же день, что и сделана. миша тогда отвел его в ресторан и купил букет красивых цветов на обратном пути, миша целовал его руки, когда илья брал этот букет и нес его на спине, когда илья споткнулся и чуть не разбил себе нос о бордюр. это была хорошая фотка. светлая и теплая, сделанная до гуменника, до николаса, до всего дерьма, что он всем этот...этот молодой человек им сделал. илья и сам улыбается - украдко, устало, поглаживая николаса по голове. — миша. па-па ми-ша. николас проверку проходит и дальнейшее закрепление материала тоже, осталось только, чтобы не забыл через пол часа и чтобы урок не пришлось повторять, иначе второй раз этот пиздец илья точно не вынесет  и николасу, помимо имени отца и как делает корова, придется экстренно выучить номер психбригады, потому что илья точно окончательно тронется остатками ума, которые не отбил во время прыжков на льду. о льде он тоже старается не думать. эта рана фундаментальнее, глубже и грызет не полые кости - самое его чёрное сердце. николас не убегает привычно, как убегает после похожих попыток ильи серьезно с ним поговорить, наругать или что-то объяснить, а сидит удивительно тихо, видимо, действительно заинтересовавшись цветными фотографиями в глянцевом альбоме. илья пожимает плечами - ему не жалко полистать лащёные страницы лишних пару минут, если это обеспечит краткий передых его - их, илья, их — квартиру от набегов маленького чудовища. при этом местоимении - их - взгляд почему-то сам собой падает на электрическое пианино, покрывшееся пылью. в углу, одинокое, никому не нужное и сыгранное всего два раза, если не один. илья все порывается его продать - деньги ему не нужны, но женщина в рилсе инстаграмма сказала, что от старых вещей нужно избавляться, чтобы впустить в дом положительную ауру. илья займется этим позже. впрочем, илья старается в зыбучие мысли глубоко не погружаться - по этому поводу психолог из инстаграмма ему ничего не говорила, но тут и ежу понятно, если честно. он проводит следующие десять минут, отвечая на возгласы "кто это?" от заинтересованного николаса, разъясняя, что это - тетя лиза, а это - дедушка и бабушка. от вида родителей внутри тоже что-то скребется, но не так сильно. илья может это вынести. илья, как выяснил, вообще многое может вынести и при этом не ебануться. это, наверное, какая-то удивительная черта человека, появившаяся во время гордого прохода по ступеням эволюции — смиряться с происходящим. — кто это? — николас тыкает пальцем в фотографию и илья уже порывается в сотый раз объяснить, что это он, просто с другим цветом волос, или же тоже он, но с другой длинной волос, или ещё что-нибудь в этом роде (опять же, интеллектом ребенок пошел не в него. о том, что он к генофонду никоши никакого отношения не имеет, старается не думать) как замечает, на кого именно николас показывает и замолкает на полуслове. гуменник с фотографии смотрит на него огромными зелеными глазами, словно насмехаясь "видишь, к чему это все привело?". эту фотку илье следовало выкинуть ещё в ноябре двадцать шестого. или сжечь. или разорвать, а потом сжечь, а прах драматично развеет над ближайшим озером, но илья ведь не ебанулся окончательно, так? — папа, кто это? — он склоняет голову к плечу и каштановые волосы падают на  мишины, точно мишины глаза и он такой сладкий, такой очаровательный, что илья почти успешно проглатывает огромный ком в горле. откуда он там только взялся? — папа петя. повисает тишина, во время которой илья пытается пережить внутренний кризис от того, как чужеродно это имя соскальзывает с его  губ, а николас, видимо, пытается переварить поступившую информацию и илья в моменте подумывает мише позвонить, наорать на него и заставить хотя бы раз разбираться со всем дерьмом, со всем этим ушатом дерьма, с которым он его оставил и которого не было бы, если бы михаил станиславович умел держать свою елду при себе. — папа петя? — а его имя николас произносит правильно с первого раза. илья фыркает, пытаясь заставить руки не дрожать. почему они дрожат? илья не знает. илья списывает это на нервы, на два часа сна, на ретроградный меркурий или может быть юпитер. на что угодно, только не на... гуменник с фотки продолжает смотреть на него насмешливо. илья надеется, что он поперхнется в раю краюшкой хлеба и ему будет так же плохо. или хотя бы частично так же плохо. — папа петя, да. — папа петя тоже уехал? илья делает глубокий, глубокий вдох. рано или поздно этот разговор наступил бы, да? они с мишей - два альфы и ребенка зачать не могли чисто физически. значит, был кто-то ещё, но по расчетам ильи этот разговор произошел бы лет через пять, а желательно через семь или десять и тогда у ильи было бы время подготовиться, он бы придумал, что сказать, он бы... тысяча "бы". долгий выдох. господи, пусть у гуменника в раю под ногой окажется камень и пусть он споткнется и упадет. — не совсем. он... — и как ему, блять, объяснить двухлетнему ребенку концепцию смерти? "папа петя был хорошим мальчиком, уводящим чужих мужей из семьи, но этот самый муж уводиться из семьи не захотел и купил дом побольше? а потом добрый бог забрал его  куда подальше"? гребанный миша. гребанный гуменник. гребанная олимпиада. если бы не они все, у ильи сейчас было бы - любимый муж, любимый спорт, любимая жизнь и сам гуменник, может быть, не гнил бы в могиле в красивом белом гробу, который он, илья, ещё и сам выбирал. каким бы...нехорошим человеком петя для ильи не был, он бы не хотел, чтобы тот закончил так, как закончил, а ещё илья не мог отделаться от ебучего кома в горле и не мог дышать. ретроградный меркурий. это всё ретроградный меркурий — он....знаешь... николас смотрит на него большими, карими глазами и илья хочет выбить мише не пару зубов, а все. гандон. ублюдок. скотина. неужели было так сложно всё не портить? неужели было так сложно быть таким, каким ты, бестолочь, в начале и был? —...он ушел, да. но он не может вернуться. иногда такое бывает, когда люди...и не только люди...они уходят и не возвращаются, понимаешь? — илья осознает, что несёт полнейшую околесицу и лучше бы он действительно сказал про доброго бога, который был к нему добр, поэтому забрал гуменника от греха подальше? он уже делает глубокий вдох, собираясь переобуваться на лету и меняя стратегию — как же илья ненавидит это слово — примерно там же, над высотой пару тысяч фунтов, как у николаса начинает дрожать нижняя губа и бровки складываются домиком и он такой несчастный, такой маленький, что илье вмиг хочется отправиться куда-нибудь подальше, лишь бы этого не видеть. николас - его огромная слабость и самая большая его боль. николас пока об этом не знает и будет лучше, если не узнает никогда. — папа петя не любит никошу? он ушел и не любит меня? илья сам поджимает губы. ну конечно, конечно, илья как обычно сделал что-то абсолютно идиотское и расстроил собственного ребенка. пять баллов по стобалльной системе, мистер малинин, так держать, дальше меньше. николас всхлипывает и тянет к нему руки. илья подхватывает его и прижимается к груди, поглаживая по спинке. нужно было показывать фотографии на телефоне, в отдельной папке, где только он, миша, николас и их счастливая семейная жизнь, где от "семейного" одни красивые буквы для красного словца. — нет, никоша, нет. папа петя, он...он очень тебя любил. просто он больше не может больше вернуться, понимаешь? но он очень тебя любит. очень-очень сильно. — на самом деле, не врёт. гуменник возился с беременностью, как с чем-то драгоценным, хотя будь на его месте илья, он бы ежедневно поднимал по штанге с пятью блинами и бухал бы, чтобы всем неповадно было. но гуменник был другим. иногда илья заставал его, когда тот ласково касался кончиками пальцев новых боди или игрушек, когда пел колыбельные, сидя в большом кресле в детской и называл кого-то "николенька". то ли это была неудачная попытка морального воссоединения с семьей, которая гуменника после новостей о том, что он срочно бросает своего не очень молодого, но очень богатого, умного и распрекрасного грузина и срочно выходит замуж по залету сразу за двух альф, его скоропостижно кинула почти в полном составе, то ли он просто хотел континентальнонейтральное имя (илья не уверен, что такое слово есть, но после олимпиады он вообще мало в чем уверен и иногда сомневается в том, точно ли его фамилия малинин), никто не спрашивал. но когда его, обескураженного новостью о том, что бедакурная омега отдала концы сразу после родов и тут же приказали идти и регистировать мальчика, который выжил только чудом, это было единственное имя, пришедшее ему в голову. николас. никоша. — я тоже буду его любить. очень-очень сильно. илья смеется невесело. николасу положен некоторый инфантилизм, но илья завидует. очень. возможно, он бы тоже хотел любить гуменника. красиво, с ухаживаниями, с цветами. гуменник был красивым на льду, красивым в жизни, красивым после нее, в холодном гробу, когда казалось что он всего лишь спит и сейчас откроет свои большие зенки и обведет всех присутствующих томным взглядом с тонким вопросом, не идиоты ли они. может быть, в другой жизни. в этом от гуменника осталось лишь пианино, сын и его старый друг, который каждый год на его день рождения делает эстетичные посты в канале телеграмма. какая злая ирония, что от такого великого человека в итоге не осталось совсем-совсем ничего. — конечно, никоша. конечно. ты же у меня очень хороший и добрый мальчик, правда? — илья выдавливает из себя улыбку. получается почти убедительно. илья смотрит на часы — скоро будем обедать. ты позовешь миу миу и мисти на обед? — и бонбон? — глаза николаса загорелись. бонбон был его любимым, потрепанным плюшевым кроликом, которого паникующий илья запихал в родовую сумку и который был с ним с того самого момента. жизнь - крайне ироничная и дерьмовая хрень. — и бонбон, конечно. куда мы без него. николас съдает половину от тарелки крем-супа, вторую  половину делять между собой бонбон, который не в силах сопротивляться, мисти, которая не успела убежать и ламинат. илья обещает себе разобраться с этим позже. он подхватывает ребенка на руки, тому уже пора спать, он зевает и тихонько капризничает. илья успевает лишь отмыть бонбон от супа и подоткнуть одеяло, как мистер "спать-это-для-бабушек-папа-я-не-бабушка" засыпает, подложив под щеку ладошку. илья позволяет себе полюбоваться им. дети такие ангелы, когда спят. сам илья тоже хочет спать, но у него бессонница и это не будет иметь смысла, поэтому он идет оттирать пятно от супа и это тоже своеобразная форма терапии. закончив с уборкой и случайно помимо пола протерев ещё столешницу, пыль, раковину, наружнюю сторону холодильника и поставив воду на пасту, он бросает взгляд на стол. альбом. фотография. зеленые глаза. илья закрывает альбом с хлопком, не позволяя себе думать и ставит его на полку, подальше, к стене, заставляя статуэтками и литературой. может быть, в другой вселенной