в доме у володи два злых кота.

«пожалуй, я могу остаться ещё на несколько дней», — выдыхает он во-ло-де, и что-то внутри сжимается в спазме — приятно-болезненном и трепетном. влюблённом каком-то совершенно по-дурацки, как раньше, когда всё было проще: не было ни рубинштейна, ни дома, ни смерти. только счастье, неловкое и дрожащее, полупрозрачное и фантомное — оно пропадало в тенях, сияло и переливалось бликами на свету. тонкое-тонкое, как самое искусное стекло — узоры на окнах после морозной ночи. коснёшься горячей ладонью — оно и разлетится на мириады осколков, изранит тебя ледяными кусками. разлетелось. изранило. принесло новую зиму, ещё более холодную и снежную, суровую, мёртвую; врут всё про адовые котлы и нестерпимый жар. на том свете безумно холодно. с того света поэт выбрался и вытянул за собой кризалиса в надежде на то, что вновь расцветёт морозными тонкими узорами счастье и в этот раз не растает. но сейчас счастья ещё не было. было какое-то глупое его предвкушение, смутные воспоминания и тревога. а ещё — злость из-за этой тревоги и собственной немощности; хотелось сбросить с себя тяжесть раненого тела и убраться из этой квартиры куда подальше. сбежать: счастье вдруг оказалось так близко к нему, так сильно грело и ослепляло, что начисто сжигало слой кожи, под которым зудело желание украсть его себе и носить, надёжно спрятав под клетку из рёбер. это было больно. это было хорошо. этого делать не стоило — позволять себе быть счастливым и надеяться на что-то. не стоило ли? можно было свалить всё на дурманящий эффект обезболивающих, на состояние аффекта и на собственное сумасшествие — да на что угодно; вариантов было несчётное количество, и он всегда мог оправдаться. но оправдания — всяко позже; мысли забиты другим, руки тянутся к счастью и физическому его воплощению — уставшему, с колючим подбородком и тёплой кожей. так змеи оплетают своих жертв, готовясь удушить и съесть — только теперь, взъерошенный и покалеченный, он не слишком-то походил на змея. да и не желал володю удушить — припугнуть скорее, выразить своё недовольство и оттолкнуть от себя. ничего из этого сделать не получилось — вместо этого он ткнулся в володю слепым котёнком со сломанными лапами, налип спешно и смешно, торопясь в неосознанном страхе упустить момент, и выдохнул, сжимая ткань толстовки почти до треска. — идиот ты, — отрывисто и нервно, непонятно даже, кому: себе? ему? обоим? тревога и злость тают внутри шариком фисташкового мороженого, оставляют после себя липкое, зелёное и сладкое — от переполняющей нежности и приторности своих чувств и действий поэта тошнит. а евгений жмётся ближе, крепче, надёжнее: закинуть загипсованную руку на шею, чтобы побоялись оттолкнуть, прижать здоровую между лопаток, столкнуться коленями и грудными клетками — и успокоиться наконец, почувствовав, что бьются оба сердца. какой, оказывается, простой и короткий рецепт счастья. — спасибо. коснуться носом носа, щекой к щеке прижаться — а губы дальше сами разберутся. он сочинит миллион оправданий своему поведению и действиям и долго будет разглагольствовать о том, что потянулся первым неосознанно, незнаючи, бездумно — но хорошо всё-таки, что володя с него оправданий требовать не станет.

***

жить в одной квартире с тем, кого любил, здорово. жить в одной квартире с тем, кого ненавидел, отвратительно. жить в одной квартире с тем, кого любил и ненавидел, странно. здорово просыпаться в тёплой кровати и тянуться длинными конечностями в разные стороны, не беспокоясь о том, что нужно готовить завтрак: он уже готов, паром исходит на плите, пока чудесный повар, ворча и приговаривая что-то ласковое под нос, насыпает еду кошке, чтобы она не полезла на стол к «порции другого уличного кота». отвратительно жить в месте, где любой алкоголь изымается сразу же, стоит только прозвенеть бутылке в глубоком кармане зелёного пальто. не принимаются ни какие возражения и возмущения на тему того, что евгений отдал за эту бутылку часть своих кровных: володя суёт ему зелёные бумажки под нос и уносит бутылку в неизвестном направлении. и даже не знает, что бутылка была не куплена, а безжалостно украдена с помощью незамысловатого гипноза и самых простых стихов. странно жить в квартире, где твой бывший парень ходит в одних розовых спортивках, небритый, сонный и чертовски привлекательный в этой своей утренней небрежности. поэт не знает, чего ему хочется больше: прикрыть срам и накинуть на оголённое тело плед или вжать володю в стену и долго изучать подушечками пальцев многочисленные шрамы. попробовать некоторые губами. и всё равно евгений продолжает жить с володей. просыпается в тёплой кровати, ест до ужаса правильный запах, втихую смакует вино и старается не смотреть, когда голый торс мелькает на периферии. в какой-то из до ужаса тихих дней женя просыпается раньше. кошка мешается; липнет к его ногам и навязчиво кусает за худые пальцы, оставляя по две маленькие точки и вызывая рассерженное шипение. поэт шипит на неё, поднимает плечи и сутулится — не выспавшийся, растрёпанный и явно недовольный он выглядит довольно устрашающе для кого угодно, кроме наглой трёхцветной морды. та лишь машет хвостом и спрыгивает с кровати, важно цокая не подстриженными когтями куда-то в сторону кухни. выбирать не приходится. женя выпутывается из уютных объятий пледа — зелёного, — гладит ещё тёплую наволочку подушки — тоже зелёную, — натягивает свои тапочки — конечно, зелёные, — и шагает вслед за самопровозглашённой хозяйкой. показывает ей язык, сначала ставя на плиту турку с кофе и мелкими ломтиками нарезая сыр под неустанный вой. с таким же спокойствием и непоколебимостью нарезает и хлеб, и колбасу. вытягивает из сушки свою кружку с дурацким чёртиком в качестве дизайна — «в шестёрочке увидел, один-на-один ты, вот и взял», — наливает кофе и добавляет сливки. он не обладает талантами бариста, чтобы сварить сейчас раф или латте с дурацким сердечком из корицы — его знаний в напитках хватило бы на должность сомелье, но тремор рук не позволяет даже не пролить сливки, пока под ногами трётся кошка. — ты мог меня разбудить, — хрипит из-за спины володя. когда долго живёшь с кем-то в одном доме, перенимаешь привычка; кризалису от его кошки досталось умение незаметно подкрадываться. — а ты мог не акцентировать внимание на том, что я не могу сделать базовые вещи, — вскидывается поэт в ответ, резко разворачиваясь. быть грозным и злым, когда перед тобой стоит заспанный лев, получается плохо. хочется зарыться тонкими пальцами в мощную гриву, поцеловать в нос — не влажный, но холодный, — и почесать за ушком. глоток кофе освежает мысли и прогоняет из головы эту чепуху. — я не про это. ты полюбил долго спать и не любишь возиться на кухне. ты мог бы разбудить меня, чтобы я покормил кошку и приготовил тебе завтрак, — миролюбиво отвечает мужчина, вытаскивая из верхнего шкафчика кошачий корм. володя всегда ест последним. сначала кошка и женя, затем — он сам. поэт действует наоборот: сначала он сам, затем кризалис и только после — надоедливая морда, искусавшая ему пальцы. — я не сахарный и не хрустальный. не растаю и не разобьюсь от того, что встану пораньше. — но всем своим видом будешь показывать недовольство. на это заявление евгению нечего ответить — и он только угрюмо поглядывает в ответ, попивая свой кофе и лениво жуя бутерброды. володя их не трогает. не спрашивает разрешения. он разный, совершенно полярный: гонялся за поэтом, играл с ним в кошки-мышки на постоянно сменяющихся ролях, пробирался к нему на чердак ради дурацких разговоров людей, которым уже нечего обсуждать. а теперь стесняется взять бутерброд, сделанный из продуктов из его холодильника. — почему она вообще ко мне пришла? я же не её кормилец, — фырчит он для отвлечения внимания и двигает тарелку к володе. вслух не предлагает. у него огромный словарный запас, но слов нежности и заботы для володи попросту не осталось: все иссякли ещё во времена беззаботных встреч после работы в библиотеке. — она привыкла, что я сплю в кровати, и всё никак не может понять, что я перекочевал на диван. раньше я просто просыпался пораньше, — терпеливо объясняет володя и берёт бутерброд с тарелки. чуть позже он обязательно приготовит более здоровый завтрак, но сейчас и он, и женя могут довольствоваться и этим шедевром хрущёвских квартир. поджарить бы ещё или запихнуть в микроволновку — и не отличить от тех, что жевали в детстве. — так возвращайся на кровать. — а ты будешь доволен диваном? — я скоро уйду. рука зажила, помощь мне не нужна. нет смысла тебя обременять. володя смотрит на него глазами брошенного уличного котёнка. кошка, которая раньше не выказывала дружелюбия, трётся о ноги. всё это — в тишине. вслух его никто не отговаривает. это и не требуется; через неделю поэт возвращается сам.