Демон во плоти

Мэнди натянула капюшон и сунула руки в карманы куртки — ветер здесь дул иначе, пронизывающе, будто пробирался под одежду не с улицы, а изнутри. —Ужас, что за погода, а ведь уже май. — Слушай, — Эдгар прибавил шаг, поравнявшись с ней. Он говорил тихо, хотя вокруг никого не было. — Ты видела его руки? Не порезы. Следы от верёвок, его кто-то связал. Мэнди промолчала. Она заметила это ещё до того, как Эдгар включил фонарик. Тонкие красные полосы на запястьях свежие, с припухлостями. Бастера не просто избили или напугали, его держали. — Может, он сам себя связал? — предположила она без особой надежды. — Ага, а кровь на руках сам себе пустил для эстетики, в тон обоям, — хмыкнул Эдгар. — Мэнди, я понимаю, что тебе надо верить в лучшее, но давай без сказок. Кто-то сделал с ним это. И, скорее всего, тот, кого он боится называть. Переулок Стардропов оказался длиннее, чем Блингов, и чуть более обжитым. Здесь не было выбитых окон, наоборот, на некоторых подоконниках стояли чахлые цветы в пластиковых бутылках. Зато грязи на тротуарах хватало, а от открытых мусорных баков тянуло тухлой рыбой. — Дом двадцать четыре, — сказала Мэнди, сверившись с адресом на бумаге. Честер написал его кривым почерком на клочке бумаги, будто не хотел оставлять свой след: «Если не найдёте Бастера — идите к Френку. Он живёт на Стардропов, 24. Скажете, что от меня. Он с вами поговорит.» Ни слова о том, кто такой Френк. Ни слова о том, почему Честер вообще доверяет этому адресу. Только короткая фраза и мутное обещание. Двадцать четвёртый стоял в середине квартала, ничем не отличаясь от соседей — серый, двухэтажный, с железной дверью и домофоном, на котором не работала половина кнопок. Мэнди потянула ручку подъезда, та была заперта. — Так, — она начала набирать первую попавшуюся квартиру, когда из-за двери раздался шум шагов. Кто-то шаркал по лестнице, кашлял, бормотал себе под нос. Через секунду дверь открылась и на пороге возникла женщина лет шестидесяти с лицом, напоминающим сморщенный изюм. В руках полное мусорное ведро. — Вам кого? — спросила она без особого дружелюбия, и с явным недоверием. — Френка, — сказала Мэнди. Женщина поменялась в лице. Не то чтобы испугалась, скорее насторожилась, как кошка, учуявшая чужого на своей территории. — А вы кто такие? — Скажите, что от Честера. На секунду Мэнди показалось, что сейчас женщина закроет дверь. Но та только сплюнула в сторону, поставила ведро на ступеньку и махнула рукой. — Вторая дверь налево, первый этаж. Только громко не стучите, у него мигрень сегодня. — Откуда вы знаете? — А я его мать, — бросила женщина и, подхватив ведро, пошла в сторону мусорных баков. Квартира Френка встретила их запахом валерьянки и старой мебели. Он сам оказался молодым парнем, лет двадцати двух, с замотанной бинтами головой и бледным лицом. Сидел в кресле, укутанный в плед, и пил чай с лимоном — распаренный, жёлтый, почти прозрачный. — Честер, значит, — сказал Френк, не предложив им сесть. Голос у него был надломленный, скрипучий. — И чего ему не сидится? Я же говорил, чтобы ко мне никого не посылал. Особенно сейчас. — Он вас предупреждал? — сел на свободный стул Эдгар, не дожидаясь приглашения. Мэнди осталась стоять у двери, так было явно сподручнее. — Предупреждал, — Френк отставил чашку. — Сказал, что если пропадёт или с ним что случится — искать не надо. Но вы всё равно пришли. Значит, вы либо идиоты, либо Честер уже мёртв. — Жив, — ответила Мэнди. — И сказал, что вы поможете. Френк усмехнулся как-то криво, почти беззлобно. — Помогу? — Он расстегнул бинты на голове. Под ними оказался не порез и не ушиб, а что-то странное — запутанные нити вросших в кожу волос, будто кто-то пытался вырвать их с корнем, но бросил на полпути. — Это мне помогли. И знаете кто? Честер и его дружок Булл. Эти суки меня подставили, сказали, что есть работа лёгкая. Одного человека проводить до больницы. А того человека... того потом нашли в трёх кварталах от дома без языка. А меня нашли через неделю. И знаете где? В морге. Потому что я был мёртв четырнадцать минут. И вот это, — он ткнул пальцем в свою голову, — это я ещё легко отделался. Мэнди перевела дыхание. Говорить стало трудно, будто воздух в комнате загустел. — Что вы видели в той больнице? — Ничего, — сказал Френк. — Именно поэтому я ещё жив. Я закрыл глаза и не открывал, лишь иногда прищуривался, пока не оказался на улице. Я ничего не слышал, не спрашивал, не запоминал. Я просто вывел того человека до входа, а он... — Френк запнулся. — Он открыл дверь сам. И ушёл. А потом его нашли без языка. У нас в городе есть кто-то, кто забирает языки, юная леди. И уши. И пальцы. И иногда — целые жизни. Если вы до сих пор этого не поняли — вы не идиоты, вы самоубийцы. На кухне затикали часы. Громко, отсчитывая каждую секунду, будто издеваясь. — Нам нужна не больница, — твёрдо сказала Мэнди. — Нам нужен тот, кто знает, что внутри. Честер сказал, что вы знаете. Френк долго молчал. Потом снова намотал бинты на голову — медленно, привычными движениями. — Я знаю только одного человека, который вышел оттуда и не свихнулся. И он не говорит. Вообще не говорит. С того дня. Он живёт на севере, в частном секторе, ухаживает за козами и пишет на бумажках, если надо что-то сказать. Но если он увидит вас, у него случится припадок, и вы узнаете ещё меньше, чем сейчас, поэтому не советую. — А у вас есть другие варианты? — спросил Эдгар. Френк посмотрел на него так, будто увидел впервые. — Есть один, — сказал он наконец. — Но он вам не понравится. — Мы уже у Бастера были. Нам это тоже не понравилось. — Бастер? — Френк дёрнулся, как от удара. — Вы к Бастеру ходили? —Да, он жив, но в отключке. Мы вызвали скорую. — Дураки, — выдохнул Френк. — Какие же вы дураки. Если скорая приедет на Блингов, они вызовут полицию. Полиция найдёт хозяина квартиры. А хозяин квартиры — это один из людей Булла. И когда тот узнает, что кто-то шастал по его территории... Он спросит, кто именно. И тогда придут к Честеру. А Честер сдаст вас. Всегда сдаёт. Он крыса, ребят. Самая обычная крыса, которая выживает. Вы для него ничего не значите. — Он нам не друг, — огрызнулась Мэнди. — Он нам нужен живым для ответов. — Вы не поняли, — Френк подался вперёд, вцепившись в подлокотники кресла. — Вы сунулись туда, куда даже Честер не суётся без прикрытия. Больница, та самая, заброшенная. Там не просто кто-то прячется. Там... там дверь. Я не знаю, куда она ведёт. Но Булл называл это «Чёрная комната». И все, кто туда заходил, выходили другими. Или не выходили вообще. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Мэнди медленно достала из кармана карту, которую нарисовал Бастер. Развернула и положила на стол перед Френком. — Ты был внутри, — сказала она. — Отметь маршрут. Не тот, которым ходил ты, когда водил того человека. А тот, который ты видел у Булла. Самый короткий путь. Где ловушки, где выходы. Где эта — «Чёрная комната». Френк смотрел на карту, как на приговор. Его пальцы дрожали, губы шевелились беззвучно. — Если я нарисую это, — прошептал он, — они узнают. Каким-то образом, но узнают. И меня найдут даже здесь, даже с матерью, даже с мёртвыми глазами и зашитым ртом. — Их уже нет, — сказала Мэнди. — Булл мёртв. Двое его людей — тоже. Те, кто остался, прячутся и не знают, что делать. Сейчас их гибель — это тот, кто в больнице. И если мы его не остановим, он продолжит. Вы понимаете? Продолжит забирать людей. Ваших знакомых. Вашу мать. Вас, наконец, только в следующий раз вам не открутят голову, а открутят что-то ещё. Может, сердце. Может, память. Френк закрыл глаза. — Я нарисую всё, что знаю. Но вы потом уйдёте и сделаете вид, что меня никогда не видели. Вы меня поняли? — Поняли, — кивнул Эдгар. — Нет, не поняли, — Френк открыл глаза — красные, воспалённые, но вдруг ставшие какими-то спокойными, даже мёртвыми. — Вы сделаете вид, что меня никогда не было. Потому что когда вы умрёте в этой больнице, а вы умрёте, никто не должен связать ваши трупы со мной. Ясно? Мэнди кивнула. И внутри неё что-то оборвалось — тонкая струна, державшая её на плаву все эти дни. Потому что она вдруг поняла, Френк прав. Они действительно могут не вернуться. Но выбирать уже было не из чего. И пока дрожащая рука парня в бинтах чертила стрелки и кресты на карте Бастера, Мэнди смотрела в окно на серое небо и думала об отце, который ждал её дома с ужином. И о том, что это, возможно, последний раз, когда она видит обычный дождь и обычные крыши — без крови и без тайн. — Ладно, — Мэнди сунула карту обратно в сумку, застегнула молнию и поднялась. — Спасибо, Френк, правда. — Не за что, — тот уже отвернулся к стене, сжался в своём кресле, будто пытался стать меньше, незаметнее. — Я ничего не говорил. Вы ничего не слышали. — Договорились. В коридоре было темно и пахло всё той же валерьянкой, смешанной с жареной картошкой — мать Френка, видимо, уже вернулась с мусорки и теперь гремела кастрюлями где-то на кухне. Мэнди и Эдгар вышли на улицу молча. Дождь превратился в мелкую противную морось, которая забивалась под капюшон и стекала за шиворот. Небо успело посереть ещё сильнее, хотя до вечера оставался как минимум час. — Ну и что ты обо всём этом думаешь? — спросил Эдгар, когда они завернули за угол и скрылись из виду дома номер двадцать четыре. — Думаю, что у нас есть карта, две страшные истории и полное отсутствие плана, — честно ответила Мэнди. — Классика. — Я серьёзно. — Я тоже. — Она остановилась под козырьком какого-то закрытого магазина, достала телефон, открыла заметки. — Смотри. Бастер говорит про «того, кого нельзя называть». Френк говорит про «Чёрную комнату» и дверь. Оба были в этой больнице. Оба вышли — но не совсем. Бастер в отключке и в крови, Френк без голоса по сути. Они чувствовали и видели одно и то же, но боятся называть это по-разному. — Может, потому что это нельзя назвать? — Эдгар прислонился спиной к витрине, скрестил руки на груди. — Я вот о чём думаю. Булл мёртв. Честер в бегах. Двое их ребят тоже трупы. Кто остался? Тот, кто сидит в больнице. Но если он такой всемогущий — зачем ему вся эта шелуха? Зачем ему Булл, Честер, Бастер, Френк? Зачем ему люди, которые водят других людей? Мне интересно понять ход мыслей того, кто это делает, и кто там главный, в чём причина всего этого, для чего он всё это делает. Мэнди подняла голову. — Потому что он не всемогущий. Он просто... хищник. Умный, осторожный, параноидальный. Он не высовывается сам. Пользуется другими. А когда они становятся опасными или бесполезными — избавляется. — Мне интересно понять ход мыслей того, кто это делает, и кто там главный, в чём причина всего этого, для чего он всё это делает. — Не знаю, Эд, но надеюсь нам в конце концов удастся докопаться до правды, и остановить, этот поток смертей, — тяжело вздохнула Мэнди. Она снова посмотрела на телефон. Пришло сообщение от Честера:

— ириска, что там у вас? вы были у Френка? всё норм?

— Да.

— и-и-и??

— И он нарисовал нам карту. Более подробную, чем та, что дал Бастер.

Пауза. Честер набирал сообщение почти минуту, длинный текст, который потом стёр и отправил коротко:

— не ходите туда сегодня. встретимся завтра утром в школе, там и обсудим, что да как дальше делать, ну или после школы.

—Ладно.

— ты чего, принцесса? всё нормально? или кто подпортил настроение?

— Чес, не сейчас.

Мэнди хмыкнула. — Честер хочет поговорить завтра на учебе об этом. Не сегодня. — А вдруг он нас сдаст? — спросил Эдгар. — Френк прав, Честер — крыса. Если кто-то из оставшихся людей Булла предложит ему сделку — он продаст нас с потрохами. — Может быть. — Мэнди убрала телефон. — Поэтому мы не будем что-то у него спрашивать, а пойдём сегодня. Эдгар выпрямился. — Чего? Ты серьёзно? — Абсолютно. Пока Честер думает, что мы ждём его сигнала, мы едем в больницу. Смотрим, что там, но внутрь не лезем. Только внешний осмотр, подходы, возможные входы. Без фанатизма. — "Без фанатизма" — это мы умеем, — криво усмехнулся Эдгар. — Проблема в другом. Если там действительно кто-то есть — он нас заметит. И тогда завтра утром встречаться будет не с кем. — Заметит, если мы будем шуметь, — возразила Мэнди. — А мы будем тихими, как мыши. Просто посмотрим. Постоим. Сфоткаем. Уйдём. — А отец? Ты же говорила, что он ждёт. Если не придёшь... Я же знаю, что он сделает. Мэнди замялась. Отец действительно ждал — она обещала быть к восьми, приготовить ужин. Но домашние дела могли подождать. А вот больница — вряд ли она исчезнет, но за ночь там могло что-то измениться. Люди могли прийти и уйти. Следы могли остыть. — Я напишу ему, что задерживаюсь у тебя, — решила она. — Скажу, что делаем проект по литературе. Он поверит, наверное... — Ты уверена? — Нет. Но другого варианта всё равно нет, предается идти на риск. Они вышли из-под козырька и зашагали к остановке. Морось постепенно усиливалась, гроза снова превратиться в полноценный дождь. Мэнди поймала себя на мысли, что уже привыкла к этой погоде, будто город специально натянул над собой серое одеяло, чтобы никто не видел, что творится внизу. Автобус пришёл быстро, почти пустой. Мэнди и Эдгар сели в конец салона, чтобы никто не слышал их разговора. За окном проплывали всё те же облезлые пятиэтажки, гаражи, пустыри с ржавыми качелями. — Слушай, — сказал Эдгар негромко. — А если Френк прав? Если мы действительно не вернёмся? — Эд, не думай об этом, всё будет хорошо, ну, мне хочется в это верить. — Легко сказать. — Я знаю, что легко сказать. — Мэнди повернулась к нему. — Эд, я тоже боюсь. Но боюсь я не за себя. Я боюсь, что если мы не полезем — то завтра кто-то ещё пропадёт. Кого-то ещё найдут без языка или без пальцев. Или вообще не найдут. А мы можем это остановить. Понимаешь? Ведь, кто если не мы? — Мы не полиция, Мэнди. — А они без толку. Сам знаешь. Булла нашли случайно, и то потому, что он сам всплыл. А этих — не найдут никогда, если мы не поможем. Эдгар вздохнул, но спорить не стал. Больница была на самой окраине, почти за городом — туда автобусы ходили редко, и пришлось идти пешком минут двадцать по разбитой дороге мимо заброшенных гаражей и чахлых тополей, а потом ещё и идти по старому мосту. Воздух здесь пах иначе — не сыростью и металлом, а чем-то сладковато-гнилостным, будто где-то рядом лежала туша крупного животного. Больница появилась внезапно — вынырнула из серой пелены как корабль-призрак. Большое здание из тёмного кирпича, с выбитыми окнами и обрушившейся крышей в восточном крыле. Главный корпус выходил фасадом на переулок — когда-то он был белым, а теперь покрылся чёрными потёками и граффити. Вокруг — пустырь, поросший бурьяном, и ржавый забор с оборванной колючей проволокой. — О боже, опять это место, я надеялся, что после того, как мы убегали от сюда с Фэнгом, я сюда точно больше ни ногой, — прокомментировал Эдгар. — Но видишь, как судьба со мной играет. — Да ладно тебе, дороги назад все равно нет, — без злобы сказала Мэнди. — Давай обойдём по периметру. Молча. И осторожно. Они двинулись вдоль забора, стараясь держаться в тени тополей. Трава под ногами была мокрой и скользкой. Где-то вдалеке лаяла собака — надрывно, истерически, будто чуяла что-то неладное. Южный вход, который Френк отметил на карте, оказался запасной дверью в подвальном этаже — её почти не было видно из-за кустов бузины. Дверь была железной, ржавой, но закрытой на внушительный амбарный замок. Мэнди попробовала дёрнуть — не поддаётся. — Запасной вариант? — шепнул Эдгар, кивнув на разбитое окно на первом этаже слева. — Слишком высоко, — покачала головой Мэнди. — И там внутри темно, не видно, что под окном. Может, обвал. Они пошли дальше. С северной стороны больница выглядела ещё хуже — стена пошла трещинами, из одного окна торчала арматура, как рёбра скелета. Зато здесь нашлась ещё одна дверь — деревянная, покосившаяся. Замка на ней не было. — Вот это уже интереснее, — прошептал Эдгар. Мэнди заглянула в щель. Внутри — кромешная тьма и запах плесени, мочи и ещё чего-то острого, химического. Она достала телефон, включила фонарик — луч упёрся в сырую стену с облупившейся штукатуркой и бетонный пол, усыпанный битым стеклом. — Идём? — спросил Эдгар у неё за спиной. — Идём, — неожиданно для себя ответила Мэнди. — Но только до первого этажа. Посмотрим планировку и сразу назад. Никаких подвалов, никаких «Чёрных комнат». Ясно? — Ясно, босс, я там уже был, не самое лучшее местечко, да и мало что помню. Она толкнула дверь. Та жалобно скрипнула — звук прокатился по пустым коридорам эхом, и Мэнди на мгновение показалось, что кто-то наверху замер в ответ. Но тишина быстро вернулась — такая плотная, что заложило уши. Она шагнула внутрь. Темнота обступила её со всех сторон, влажная, холодная, липкая. Луч фонарика выхватывал из мрака то ржавую батарею, то обрывок газеты на полу, то чьи-то раздавленные окурки. Коридор уходил вглубь, теряясь в черноте. — Пахнет, — прошептал Эдгар, заходя следом. — Кровью пахнет, и тогда так пахло... — Может, крысы, — ответила Мэнди, хотя сама чувствовала тот же самый запах — металлический, сладковатый, до тошноты знакомый. Так пахло в комнате Бастера, когда они нашли его за столом. Они прошли метров десять, когда в конце коридора что-то стукнуло. Глухо. Один раз. Будто кто-то ударил ладонью по влажной стене. Мэнди замерла. Эдгар вцепился ей в плечо. — Это не я, — прошептал он. — Я поняла. Они стояли не дыша. Секунды тянулись как резиновые. Мэнди перевела луч фонарика вперёд, коридор пуст, только трещины на стенах да мокрый пол. Стук повторился. Теперь ближе. И откуда-то сверху, будто с потолка. Мэнди подняла голову. В луче фонарика, прямо над ними, на обрушившейся балке, сидела фигура. Человеческая — по крайней мере, силуэт. Она не двигалась, не дышала — просто смотрела вниз, туда, где стояли Мэнди и Эдгар. Лица было не разглядеть — только два бледных пятна на месте глаз. — Твою матушку, бежим, — выдохнул Эдгар. Фигура дёрнулась — резко, будто сломалась пополам и спрыгнула вниз. Приземлилась почти бесшумно, на четвереньки, и замерла. Мэнди не стала ждать. Она развернулась и побежала, сжимая в одной руке телефон, в другой — тот самый перочинный нож, который вдруг показался ей жалкой игрушкой. Сзади раздался топот — быстрый, дробный, какой-то звериный. И смех. Тонкий, истерический смех, который отражался от стен и невозможно было понять, откуда он исходит. Дверь — вот она, та самая, покосившаяся, через которую они вошли. Мэнди вылетела наружу, чуть не поскользнувшись на мокрой траве, Эдгар следом — и они оба рванули прочь от здания, не разбирая дороги, через заросли бурьяна, через канаву с грязной водой, к спасительным тополям. Только когда они добежали до гаражей, больше чем в квартале от больницы, Мэнди позволила себе остановиться. Горели лёгкие, в боку кололо, но страх был сильнее усталости. — Блять. Ты... ты видела? — выдохнул Эдгар, согнувшись пополам. — Нет, плохо было видно— ответила Мэнди, пытаясь отдышаться. — Но оно было там. Оно нас видело. Она посмотрела назад. Больница скрылась за пеленой дождя, и только чёрные верхушки тополей торчали из серой мглы, как костлявые пальцы. Никто за ними не гнался, смех стих. — Так, на сегодня хватит с нас пиздеца, домой надо, — сказала Мэнди, вытирая лицо рукавом, дождь смешался с потом. — Сегодня больше ни ногой. — А завтра? — спросил Эдгар, и в его голосе впервые прозвучало то, чего Мэнди никогда раньше не слышала — настоящий страх. — Завтра посмотрим, — ответила она. — Завтра будем решать. Надо поговорить с ребятами, а там решим. Она достала телефон, чтобы написать отцу. Дисплей был забрызган дождём и грязью. Она протёрла его дрожащими пальцами открыла нужную соцсететь, увидела пару сообщений от Честера, которые та благополучно решила проигнорировать. Набрала отцу короткое:

—Отец, я задержусь у Эдгара, мы делаем совместную работу по литературе.

И добавила смайлик, хотя улыбаться совсем не хотелось. — Пошли, — сказала она Эдгару. — Надо смыться отсюда, пока нас никто не заметил. — А если это был кто-то из них? — спросил Эдгар, когда они сворачивали на дорогу к остановке. — Тот, кто на балке? Он видел наши лица. — Нет, — ответила Мэнди увереннее, чем чувствовала. — Внутри было темно. Он мог разглядеть только силуэты. — Но он нас слышал. Мы говорили. Он слышал наши голоса. Мэнди промолчала, потому что возразить было нечего. Они шли молча, быстро, не оглядываясь. Дождь усилился и теперь хлестал по лицу — холодный, будто хотел смыть с них всю эту грязь и страх. Но Мэнди знала, то, что она видела сегодня — фигуру на балке, бесшумное падение, смех — это не смоется. Это останется с ней навсегда. Как и тот факт, что завтра им придётся вернуться. Потому что кто-то должен это остановить. А кроме них — никого.