THE DIARY OF OUR HISTORY

В комнате общежития, которую Кими делил с вечно отсутствующим, выездным соседом-спортсменом, царил особый, только ему понятный хаос. На столе, среди надкусанного яблока, разорванного листа с эссе, стопки книг по истории Средневековья и старой кружки с давно остывшим чаем (может, она стояла там день, а может - все пять), лежала белая тетрадь в тёмно-синей обложке. Это был его личный дневник. Кими Антонелли никогда не выносил его за порог комнаты. В этом была вся суть: дневник существовал в параллельной реальности, где не было лекций, дедлайнов и случайных взглядов других студентов. Кими был второкурсником истфака, и если бы кто-то спросил его друзей, которых у него было немного, они бы описали его как «ветреного, милого и совершенно не от мира сего» молодого человека. Он был тоненьким, если можно так сказать о парне: узкие запястья, небрежно задранные рукава свитера, цепочка аккуратных позвонков на шее, которая тонула в вороте футболки. Кудрявые, почти пружинистые волосы вечно жили своей жизнью — то падали на глаза, то забавно топорщились на затылке после сна. Средний рост позволял ему теряться в толпе, но что-то в его манере держаться — полурассеянной, полунаблюдательной — притягивало взгляды. Он не искал отношений. Не потому, что был циником или разочарованным романтиком, коих в его возрасте полно. Просто в его голове вечно крутились темы для курсовых, обрывки лекций по палеографии, да странные, полуфилософские заметки, которые он записывал в дневник: «Интересно, как люди в XIV веке понимали, что влюблены? Чувствовали ли они ту же дурацкую тяжесть в груди или у них на это были другие, более практичные факторы сравнения?» Он закрыл тетрадь, спрятал её под стопку конспектов и, бросив тоскливый взгляд на дождь за окном, поплёлся на пару, натянув на голову капюшон кофты. --- Оливер Берман ждал этого момента всё утро. Он сам не мог объяснить, когда именно это началось. Возможно, в первую неделю сентября, когда Кими, опоздав на вводную лекцию, пытался протиснуться на свободное место в амфитеатре кабинета, задев при этом стопку книг преподавателя, и так искренне, по-детски заулыбался своим извинениям, что даже строгая профессорша растаяла. А может, позже, когда увидел, как Кими на перемене читает какую-то бумажку, шевеля губами. Оливер был полной противоположностью. Высокий, с широкими плечами, которые он слегка сутулил, будто извиняясь за свой выдающийся рост. Шатен с мягкими, почти карамельными глазами и милыми чертами лица, которые совершенно не вязались с его габаритами. Он учился на том же потоке, но на историю ему было, по большому счёту, всё равно, хотя выбирал направление он по собственному желанию. Ему было не всё равно только на одного человека. Проблема была в том, что они не взаимодействовали. Совсем. Оливер никогда не решался подойти. Не потому, что боялся отказа, — боялся, что разрушит эту хрупкую, неосязаемую картинку. Кими существовал в своём маленьком мире: наушники в ушах, кудри на глаза, быстрый, ничего не значащий взгляд, всегда скользящий мимо. И сегодня на семинаре по истории Древнего Рима всё должно было пойти по плану, но вышло наоборот. Лекционная аудитория прогрелась до состояния парника. Кими сидел на третьем ряду, подперев щёку ладонью, и рассеянно рисовал на полях конспекта кривые символы. Оливер — всегда на заднем ряду, откуда лучше видно — смотрел на затылок с торчащими кудряшками, как заворожённый. Преподаватель, пожилой и скандальный профессор Грей, задавал каверзные вопросы по системе римского управления. — Господин Берман! — рявкнул Грей, заметив отсутствующий взгляд Оливера. — Ваше мнение о реформах братьев Гракхов? Вы единственный, кто, кажется, смотрит не в окно, а прямо перед собой с таким упорством, что я начинаю подозревать неладное. Аудитория тихо хохотнула. Оливер начал подниматься, лихорадочно перебирая в голове факты. Гракхи… Земельная реформа. Народный трибунат. Он знал это. Знал отлично, готовился вчера до полуночи. И всё было бы хорошо, если бы в этот самый момент Кими Антонелли не обернулся. Не специально. Просто ему стало душно, и он машинально повернул голову к окну, что находилось как раз над Оливером. Но прежде чем его взгляд упал на серое небо, он на секунду зацепился за лицо стоящего однокурсника. Взгляд Кими был вопросительным. Тем самым, лёгким и невесомым: «А, это ты. Ну, давай, отвечай, чего встал?» В нём не было вызова, издёвки или флирта. Обычное человеческое любопытство, смешанное с небольшой скукой. Но для Оливера этот взгляд стал землетрясением. Сердце сделало кульбит и ухнуло куда-то в желудок. Он забыл, что хотел сказать. Имена братьев Гракхов вылетели из головы, как пробки из бутылки шампанского. Вместо стройной речи из его рта вырвалось нечто невразумительное: — Они… ну, Гракхи… они хотели, чтобы было всем поровну. Ну, землю. Потому что… — Оливер запнулся, поймав себя на том, что смотрит прямо в глаза Кими. В карие, с рыжими крапинками, совершенно обычные и одновременно сводящие с ума. — Потому что... их отцы… земли... — Берман, вы в порядке? — бровь профессора поползла вверх. — Какие отцы? Какие земли? Мы говорим о социальном конфликте II века до нашей эры, а не о вашей семейной драме. Класс захихикал громче. Кто-то обернулся, чтобы посмотреть на несчастного Оливера. Кто-то подсказывал шёпотом: «Земельный надел!». Кими Антонелли же просто наклонил голову набок, как птица. В его взгляде промелькнула искра интереса — так смотрят на внезапно заговоривший радиоприёмник, из которого вместо музыки идёт странный шум. «Забавно», — подумал он, ещё секунду наблюдая за тем, как высокий шатен с милыми, беспомощными глазами мучительно краснеет до самых кончиков ушей. Оливер наконец выдавил из себя правильный ответ, уставившись в стол перед собой, чтобы больше не видеть того, кто разрушил его концентрацию. Но кончики его пальцев дрожали, а на затылке до конца пары горело отпечатавшееся ощущение чужого, любопытного, сбивающего с толку взгляда. Кими отвернулся первым. Вывел на полях ещё одну кривую линию, которая вырисовывалась в образ человечка. И не заметил, что с заднего ряда на него больше никто не смотрит. Оливер боялся даже дышать в его сторону до самого звонка, не то что бросить взгляд. --- В ту ночь Кими долго не мог уснуть. Общага за окном гудела чужим смехом и музыкой, а он лежал на спине, глядя в потолок, и перебирал пальцами цепочку на шее. Дневник лежал рядом, раскрытый на чистой странице. Ручка замерла в руке. «Сегодня на семинаре по Истории Рима какой-то парень с заднего ряда чуть не провалился, потому что уставился на меня. Я обернулся — и он забыл, как звали братьев Гракхов. Это было забавно. Он вообще странный. Высокий, с глупыми добрыми глазами. Кажется, его зовут… Оливер. Мы редко говорили, скорее дежурные фразочки утром и после учебы. Но он часто смотрит. Не так, как другие. Не оценивающе, а будто пытается разглядеть что-то под кожей. Мне это… интересно и странно. Наверное, просто от скуки. Или нет? Не знаю, как быть.» Он дописал, перечитал, почувствовал, как запылали уши, и захлопнул тетрадь. «Глупость», — подумал Кими, пряча дневник под подушку. — «Завтра же вычеркну». Но он не вычеркнул. Утром, собираясь на первую пару, он сунул в рюкзак всё подряд: конспекты, учебник по истории, быстрый перекус, наушники и — совершенно машинально — тёмно-синюю тетрадь. Он понял это только в аудитории, когда открыл рюкзак в поисках ручки. Сердце ёкнуло. Дневник был здесь. С ним. За пределами комнаты. В первый раз за два года. Кими растерянно огляделся, будто кто-то мог заглянуть ему через плечо. Никто не смотрел. Кроме Оливера, который сидел в двух рядах позади и, как всегда, уставился в его затылок. Кими не обернулся, но спиной почувствовал этот взгляд — тёплый, почти осязаемый. Он быстро застегнул рюкзак и поклялся себе, что сразу после пар вернётся в комнату и спрячет проклятую тетрадь в самый дальний ящик. Но после пар было собрание научного кружка. Потом — внезапная встреча с куратором диплома. А потом — осенняя темнота, сбившая с толку, и Кими понял, что сил идти в общежитие нет, как и сил, чтобы просто дойти. Экзамен по истории античности приближался, как локомотив, несущийся без тормозов. Надо было готовиться. Библиотека университета работала допоздна, даже без библиотекаря и камер. Только лишь охранник приходил ночью, чтобы, наконец, выгнать полуночных зубрил и закрыть дверь на ключ. Кими занял дальний столик у окна, в углу, где пахло старыми книгами и тишиной. Он вывалил из рюкзака всё содержимое: три тетради с конспектами, учебник, распечатки статей, пенал, пару засохших корочек от булочки — и дневник. Тёмно-синяя обложка мелькнула среди бумажного хаоса, но Кими, уставший после долгого дня, просто отодвинул её к стене. «Потом уберу», — подумал он, открывая конспект по Греко-персидским войнам. Он не заметил, как в библиотеку вошёл Оливер. Высокий шатен стянул с плеча сумку и замер у стеллажа с византийской историей. Он пришёл сюда не за книгами. Он пришёл потому, что увидел, как Кими устало поднимался в библиотеку, неся с собой сэндвич, купленный в автомате с едой. Это было глупо. Это было отчаянно. Но Оливер не мог заставить себя подойти. Он сел через два стола от Кими, достал ноутбук и уставился в пустой экран. Взгляд то и дело скользил к тому углу, где кудрявая голова склонилась над конспектами, а тонкие пальцы нервно крутили ручку. Кими ничего не видел. Он читал, подчёркивал, шептал даты, тёр глаза. Усталость наваливалась медленно, как вязкий сироп. Где-то около одиннадцати вечера студенты начали расходиться. Один за другим хлопали двери, гасла дальняя люстра. Кими зевнул, потянулся — хрустнули позвонки — и начал рассеянно скидывать всё в рюкзак. Учебник, тетради, пенал, наушники. Он бросал все хаотично, показывая, что уберет потом. Дневник остался лежать на столе, прикрытый распечаткой про афинскую демократию, поперечеркнутый несколько раз и обведеный маркерами. Кими натянул пальто, зевнул ещё раз, нашарил наушники в кармане и вышел в коридор, даже не оглянувшись. В библиотеке стало совсем тихо. Оливер остался последним. Он медленно сложил ноутбук, поднялся — и вдруг увидел. На столе, там, где сидел Кими, среди пустоты и сдвинутой лампы, лежала тёмно-синяя тетрадь. Оливер замер. Сердце снова забилось где-то в горле. Он знал, что это. Видел такую же на лекциях, но тогда она была спрятана в рюкзаке. А теперь — просто лежит. Одинокая, забытая, чужая. Он подошёл. Взял тетрадь в руки. Обложка была мягкой, истёртой на углах. Внутренний голос кричал: «Положи! Не смей! Это не твоё!». Но другой голос, тот, что жил глубоко в груди и отвечал за все эти бессонные ночи с мыслями о кудрявом парне с тонкими запястьями, шептал: «Открой. Всего одну страницу. Ты не будешь читать всё». Оливер сел на стул Кими. Тот ещё хранил тепло чужого тела. Руки дрожали, когда он раскрыл тетрадь наугад. И открыл ровно на той странице. «…Его зовут Оливер. Мы редко говорили, скорее дежурные фразочки утром и после учебы. Но он часто смотрит. Не так, как другие. Не оценивающе, а будто пытается разглядеть что-то под кожей...» Воздух ушёл из лёгких. Оливер перечитал два раза. Три. Четыре. Смотрел на свою фамилию, написанную чужим, округлым, слегка небрежным почерком. На слово «интересно», которое горело со страницы, как спичка. Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута. Может, вечность. Потом — откуда-то сбоку — раздался кашель библиотекарши, напоминающий о скором закрытии. Оливер оглянулся. В библиотеке никого не было. Только он, лампа и дневник. И тогда его осенило. Или накрыло волной внезапной, пугающей смелости. Он вытащил из сумки свою ручку — чёрную, с тонким стержнем — и нашёл чистую страницу в конце тетради. Не рядом с записью Кими, не исправляя, не вторгаясь в его строки. Просто отдельный лист. Рука дрожала, когда он вывел: «Тот, кто на тебя смотрит — он тоже не может перестать. Ему интересно всё, что связано с тобой. И он боится подойти. Но, может быть, когда-нибудь…» Оливер замер. Имя своё писать не стал. Просто поставил точку. Закрыл дневник, положил его аккуратно на стул под столом — так, чтобы Кими, когда вернётся за потерянным, обязательно увидел. Потом схватил сумку и почти бегом выбежал из библиотеки. На улице было холодно. Осенний ветер бил в лицо, но Оливер улыбался. Он не знал, что будет завтра. Не знал, испугается Кими или рассердится. Но что-то в груди — то самое, что заставляло его смотреть на кудрявого парня каждую пару, — впервые за долгое время не болело, а пело. А в тихой библиотеке на третьем этаже под лампой лежал дневник, и в нём встретились два почерка. --- Утро следующего дня началось для Кими с холодного ужаса. Он сидел на кровати в своей комнате, перерыл рюкзак трижды, заглянул под подушку, под стол, в ящик с носками — и понял. Дневника нигде не было. Последнее воспоминание: библиотека, стопка книг, усталость, он собирается и… оставляет тёмно-синюю тетрадь на столе. Кими вылетел из общежития быстрее, чем когда-либо. Он не бежал — бежать было бы слишком подозрительно для прохожих, но ноги сами переходили на торопливый, почти ломаный шаг. В голове пульсировала одна мысль: «Там всё. Всё. Мои мысли, мои глупые записи про Оливера, про то, как я ненавижу экзамены, про жизнь, про сны. Кто угодно мог взять!» Библиотека открывалась в девять. Кими влетел в дверь ровно в момент, когда охранник протирал глаза ото сна. Он кивнул ему с деланным спокойствием, проскользнул к дальнему столику у окна — и замер. Стол был пуст. Ни дневника. Ни распечаток. Ничего. Кими почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он обошёл стол, заглянул под него — вдруг упал? Пусто. Обернулся — и вдруг заметил на стуле что-то. Свой дневник. Целый, невредимый, лежащий аккуратно на сиденье, будто кто-то специально положил его туда, чтобы он не свалился на пол. Кими схватил тетрадь дрожащими пальцами. Первое, что он сделал — проверил, на месте ли страницы. Всё было на месте. Не порвано, не залито кофе. Он выдохнул — но выдох застрял в горле, потому что дневник был открыт. Не на той странице, где он закончил писать про Марафонскую битву. Гораздо дальше. Почти в конце. Он начал листать с замиранием сердца — и увидел чужой почерк. Чёрная ручка. Тонкие, чёткие буквы, чуть наклонённые вправо. Строчка на чистом листе: «Тот, кто на тебя смотрит — он тоже не может перестать. Ему интересно всё, что связано с тобой. И он боится подойти. Но, может быть, когда-нибудь…» Кими перестал дышать. Он перечитал раз. Два. Три. Потом резко оглянулся — будто тот, кто писал, стоял за спиной. В библиотеке были люди. Две девушки у стеллажа с медиевистикой, парень в наушниках у окна, какой-то аспирант с кипой книг. Все заняты своими делами. Никто не смотрел в его сторону. «Кто-то взял мой дневник. Читал. И написал это», — мысль была острой, как осколок. Кими должен был злиться. Возмущаться. Бежать к библиотекарше с жалобой на вторжение в личное пространство. Но вместо этого он снова посмотрел на строчку. «Тот, кто на тебя смотрит…» Это не мог быть случайный человек. Случайный человек не стал бы писать такое. Он бы просто закрыл тетрадь и положил на видное место. Или, наоборот, выбросил. А это… это было послание. Кими прикусил губу. Уши горели. Сердце колотилось где-то в горле. Он понял, что не хочет просто забрать дневник и уйти. Не хочет делать вид, что ничего не случилось. Потому что это было интересно. Чёрт возьми, это было даже слишком интересно. Он нашёл чистую страницу — не там, где писал незнакомец, а на пару листов дальше — и вывел своим округлым, чуть небрежным почерком: «Я не знаю, кто ты. И мне страшно, честно. Но раз ты уже прочитал это — напиши, кто ты. Или хотя бы дай знать, что ты существуешь. Потому что тот, кто смотрит… он мне тоже интересен. Даже больше, чем я думал.» Он замялся. Потом дописал: «Кими.» Имя своё он никогда в дневнике не писал. Но сейчас — почему-то — захотелось. Он закрыл тетрадь и оглядел библиотеку. План созрел мгновенно, будто всегда лежал где-то в глубине сознания. Дневник нельзя было просто оставить на столе — кто угодно мог взять. Надо спрятать, но так, чтобы тот, кто писал, догадался, где искать. Кими встал, прошёл к дальнему стеллажу в углу — там, где хранились пыльные сборники документов по истории XIX века было небольшое свободное пространство. Туда он и засунул дневник. Торчащий корешок было видно, только если специально искать. Затем он вернулся к столу. Вырвал из своей рабочей тетради маленький листок, написал на нём шариковой ручкой: «На полке. Третья полка, дальний стеллаж История 19 века. Тот, кто на тебя смотрит...» Он положил записку на стул, придавив краешком забытой кем-то старой закладки, чтобы не улетела. И вышел из библиотеки, не оглядываясь. Надежда была хрупкой, почти глупой. Но Кими чувствовал себя так, будто подбросил монетку в воздух и теперь ждал, на какую сторону она упадёт. На пару по источниковедению он опоздал на пять минут. Профессор метнул в него недовольный взгляд, но Кими уже привык. Он скользнул на своё обычное место — третий ряд, ближе к окну. Расстегнул рюкзак, достал конспект. И только потом поднял глаза. Оливер сидел на своём обычном месте — на заднем ряду, откуда лучше видно. И он опять смотрел. Не так, как раньше — украдкой, будто воровал мгновения. Теперь он смотрел открыто, с каким-то новым, испуганным любопытством. Их взгляды встретились. Кими не отвернулся. Он не опустил глаза в конспект, не начал делать вид, что рассматривает доску. Он посмотрел прямо на высокого шатена с милыми чертами лица, на его чуть приоткрытые губы, на то, как он нервно крутит ручку в пальцах — и улыбнулся. Мягко. Немного застенчиво. С лёгким румянцем, который проступил на загорелых скулах. Улыбнулся так, будто знал какой-то секрет, который они пока не разделили, но скоро разделят обязательно. Оливер замер. Ручка выпала из пальцев и покатилась по парте. Кто-то сзади хихикнул. Профессор что-то спросил, но Оливер не слышал. Он видел только эту улыбку — и в ней было обещание. Кими отвернулся первым. Но уголки его губ всё ещё подрагивали, когда он делал вид, что записывает лекцию. На полях конспекта он вывел маленькую ёлочку — обычное деревце, но теперь у него оно вышло ровным. --- Неделя переписки через дневник стала для обоих чем-то вроде тайной жизни, о которой никто вокруг не догадывался. Всё началось с той записки на стуле. Оливер нашёл её вечером — вернулся в библиотеку под предлогом забытой зарядки, хотя на самом деле не мог выбросить из головы строчки, которые оставил сам. Когда он увидел аккуратно сложенный листок на сиденье, сердце пропустило удар. Он прочитал указание, нашёл дневник, раскрыл — и обнаружил ответ Кими. «Я не знаю, кто ты. Напиши, кто ты…» Оливер не написал имени. Не мог. Страх был слишком велик. Вместо этого он оставил новое сообщение — в тот же вечер, когда библиотека опустела. Короткое, дрожащее: «Я не могу сказать, кто я. Пока нет. Но я прошу, не уноси дневник!» Кими нашёл это на следующее утро. Удивился, потом улыбнулся — той самой мягкой, секретной улыбкой, которую в последнее время всё чаще ловил на себе Оливер с заднего ряда. И согласился. Так начался их ритуал. Каждое утро Кими прибегал в библиотеку на пятнадцать минут раньше первой пары. Он открывал дневник, находил новые строки, написанные тонким чёрным почерком, и читал их, затаив дыхание. Потом писал что-то своё — округлыми, чуть небрежными буквами — и прятал тетрадь обратно на полку. Каждый вечер Оливер ждал, когда уйдёт последний студент. Он садился за тот же столик у окна, где когда-то забыл дневник Кими, и читал утренние записи. Иногда смеялся вслух — Кими писал забавно, с лёгкой самоиронией. Иногда замирал, перечитывая строки по три раза: «Я сегодня смотрел на одного человека на паре. У него красивые руки. Длинные пальцы. Интересно, это он?» Они не договаривались о правилах, но правила возникли сами собой. Ни имён. Ни намёков, которые можно было бы однозначно расшифровать. Только ощущения, вопросы, крошечные детали, которые складывались в мозаику. Так и выяснилось, что собеседник Кими учится с ним на потоке, поэтому они часто видятся. «Ты носишь свитера с высоким воротом?» — спросил как-то Оливер вечером. На следующее утро Кими ответил: «Ношу. А ты?» «Нет, но я люблю, когда ты их носишь.» После этой фразы Кими сидел на кровати в общежитии с горящими щеками и не мог уснуть до двух ночи. Ему всё время казалось, что он знает, кто это. Высокий шатен, который смотрит на него каждую пару и краснеет, когда их взгляды встречаются. Пазл сложился в подобную картину. Но вдруг это не он? Вдруг это кто-то другой, незаметный, тихий, а Оливер просто смотрит по другой причине? Неделя таких сомнений свела Кими с ума. И в пятницу вечером он решился. Замысел созрел после обеда. Кими зашёл в библиотеку около семи, когда уже смеркалось, и сел на своё обычное место. Он достал конспекты, сделал вид, что усердно готовится. Вокруг сидели ещё несколько человек: девушка с ноутбуком, парень с учебником по археологии, аспирант, который всегда дремал в кресле у окна. Видимо, из комнаты в общежитии его выгнали. В половине девятого Кими громко зевнул, собрал вещи, демонстративно положил дневник на полку и вышел из библиотеки, громко хлопнув дверью — извещение, что он покинул место учебы. Но он не ушёл. Он притаился в конце коридора, за колонной, откуда была видна дверь библиотеки вместе с выходом на лестницу, с которой в библиотеку поднимались люди. Сердце колотилось где-то в горле. Он ждал. Десять минут. Двадцать. Полчаса. Мимо прошла пара студентов, но не заметила. Но Кими всё равно прижался к стене, делая вид, что ищет что-то в рюкзаке. Через час в библиотеке погасла верхняя люстра — остался только мягкий свет настольных ламп у столов. Кими знал, что в это время там почти никого не остаётся. Он бесшумно толкнул дверь. Внутри было тихо. Только шелест страниц и далёкое жужжание вентиляции. Кими скользнул вдоль стеллажей, прячась за высокими рядами книг. Он обогнул секцию с историей Византии, потом — с древними картами. И замер за последним стеллажом, который стоял перпендикулярно его столу. Отсюда было отлично видно стеллаж, но не его. Столик у окна пустовал. Но дневник лежал на полке — Кими сам положил его туда меньше часа назад. Он ждал. Прошло пять минут. Кими уже начал сомневаться, что план сработает. Может, его таинственный корреспондент сегодня не придёт? Может, он заметил слежку? Или… Дверь библиотеки открылась с тихим щелчком. Кими затаил дыхание. В проёме показалась высокая фигура. Волосы в свете темных ламп казались абсолютно черными — шатен. Знакомая куртка, знакомые руки, знакомый взгляд! «Оливер». Кими зажмурился на секунду, будто проверял, не сон ли это. Открыл глаза. Оливер стоял посреди библиотеки, оглядываясь по сторонам. Убедившись, что никого нет, он подошёл к дальнему стеллажу, нашёл нужные ориентиры по книгам, вытащил дневник. Сесть за стол он не решился — присел на край стула, положил тетрадь перед собой. Из кармана куртки достал ручку. Тонкую. Чёрную. Кими смотрел, как Оливер открывает дневник на последней странице с записями. Как его пальцы — длинные, красивые, точно такие, как описывал Кими в одном из утренних посланий — замирают над листом. Как он начинает писать. Быстро, нервно, чуть наклонив голову. Сердце Кими колотилось так громко, что, казалось, его стук разносится по всей библиотеке. Но Оливер ничего не слышал. Он был поглощён своим письмом. Кими выдохнул. Спрятаться было уже поздно — да он и не хотел больше прятаться. Он вышел из-за стеллажа. Шаги в тишине прозвучали оглушительно. Кими специально не крался — пошёл обычным шагом, только мягко ступая, чтобы не грохотать. Оливер поднял голову. И замер. Ручка выпала из пальцев, ударилась о стол и покатилась на пол. Лицо Оливера сначала стало белым, потом — пунцовым. Он открыл рот, но не издал ни звука. Глаза расширились, зрачки дрожали. — Это ты, — сказал Кими тихо, но уверенно. Не вопрос — утверждение. Оливер попытался встать, но ноги не слушались. Он остался сидеть, вцепившись пальцами в край стола. Дневник лежал перед ним раскрытый — там, где он только что написал: «Я думал о тебе весь день. Твоя улыбка сегодня — она меня убила. В хорошем смысле.» — Я… — голос Оливера сел, превратился в хрип. — Кими, я… прости. Я не хотел, чтобы ты узнал. То есть хотел, но не так. Я думал, я буду писать ещё долго, а потом… — Он сбился, судорожно сглотнул. — Пожалуйста, не уходи. Кими не ушёл. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Остановился напротив Оливера, почти вплотную. Смотрел сверху вниз — сейчас, из-за того что Оливер сидел, Кими оказался выше. — Почему ты не сказал сразу? — спросил он без злости, но с любопытством. Оливер поднял на него глаза. В них не было слез, но было неприкрытое отчаяние и страх. — Потому что я боялся. Боялся, что ты засмеёшься. Или не засмеёшься, а просто скажешь «нет». А через дневник… через дневник ты отвечал, хотя в реальности молчал со мной. Ты был честным там. И я думал, если ты узнаешь, что это я, то перестанешь. Перестанешь писать. Перестанешь улыбаться мне на парах. Кими прикусил губу. У него самого внутри всё дрожало, но он заставил себя говорить спокойно: — Ты знаешь, что я писал про тебя? Ещё до того, как ты нашёл дневник? Оливер кивнул. Совсем чуть-чуть, одними ресницами. — Я не стал читать записи до. Мы достаточно одной, которую я открыл нечаянно (да-да, верим). — Он перевёл дыхание. — Кими, ты мне нравишься. Очень. С первого курса. Я не знаю, как это объяснить, но когда ты рядом, у меня внутри всё переворачивается. Я не могу дышать, не могу думать. Я хочу быть рядом. Хочу трогать твои волосы. Хочу просто быть, но, когда подхожу близко, то язык немеет, а ноги хотят унести от тебя подальше. Пойми, пожалуйста , я просто… я люблю тебя. Сказал — и замер, будто сам испугался собственных слов. Тишина повисла тяжёлая, почти осязаемая. Кими стоял не двигаясь. Потом медленно, очень медленно, опустился на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Ты дурак, — прошептал Кими. Но улыбался. Глаза блестели. — Я же написал в дневнике. В самый первый раз. Что ты мне интересен. А потом — ещё. И ещё. — Я думал, ты несерьёзно. Или ещё хуже — про кого-то другого, — выдохнул Оливер. — Нет. — Кими покачал головой, и кудряшки упали на лоб. — Только про тебя. Всё это время. Только ты смотрел на меня. Только ты краснел на парах. Только ты написал в моём дневнике. И только тебе я сейчас скажу… Он не договорил. Вместо этого он положил ладонь на щеку Оливера — пальцы коснулись скулы, горячей и влажной от непролитых слёз. Провёл большим пальцем по скуловой косточке. Оливер перестал дышать. А потом Кими наклонился и поцеловал его. Сначала робко, одними губами, будто пробуя, как это. Оливер не ответил сразу, он был слишком ошеломлён напором. Но Кими не отстранился. Он углубил поцелуй, приоткрыл губы, положил вторую руку на затылок Оливера, запустил пальцы в мягкие волосы. И тогда Оливер сдался. Он обхватил Кими за талию, притянул к себе, почти стащил со стула на колени. Поцелуй стал глубже — влажный, тёплый, сбивающий дыхание. Библиотека исчезла. Стеллажи, книги, запах пыли — всё. Остались только губы, языки, тихий прерывистый вздох, который вырвался у Кими, когда Оливер прикусил его нижнюю губу. Неизвестно, сколько это длилось. Минуту. Пять. Вечность. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Кими сидел на коленях у Оливера, обхватив его за шею, лоб к лбу. Глаза закрыты. Ресницы щекочут кожу. — Ты… — прошептал Оливер, голос сорванный, почти невнятный. — Ты только что… — Поцеловал тебя, — закончил Кими, открывая глаза. Улыбнулся — счастливый, смущённый, совершенно разбитый и ошеломлённый переменами этого вечера. — Да. И сделаю это снова. Если ты не против. Вместо ответа Оливер поцеловал его сам. Снова глубоко, жадно, будто боялся, что Кими исчезнет, растворится в воздухе библиотеки, как наваждение, которое он сам себе выдумал. Но Кими никуда не исчез. Он улыбался в поцелуй, гладил Оливера по волосам и думал о том, что дневник теперь можно закрыть. Навсегда. Потому что всё, что было написано в нём — все вопросы, все страхи, все намёки — только что стало правдой. На столе осталась раскрытая тетрадь. Чёрная ручка валялась на полу. А два парня в пустой библиотеке целовались так, будто завтра не наступит никогда, но завтра наступило, и для них оно стало началом их собственной жизни без тайн.