О любви говорят шёпотом

      В понедельник утром Чонгук проснулся от того, что телефон вибрировал на тумбочке уже минут десять. Он не слышал будильника: тот прозвенел ещё два часа назад, а Чонгук, оказывается, отключил его во сне, даже не открывая глаз. Теперь пропущенные сообщения от Тэхёна складывались в длинный столбик, и каждое следующее было чуть тревожнее предыдущего:       «Ты жив?»       «Ты проспал?»       «Чонгук».       «Я позвоню твоей маме через пять минут, если не ответишь!»       «Серьёзно, я волнуюсь…»       «Ладно, я иду!»       И действительно, через несколько минут в дверь его комнаты постучали. Это была явно не мама — она бы просто вошла, не церемонясь, — а кто-то более нетерпеливый, кто не привык ждать. Чонгук натянул на себя первую попавшуюся футболку, кое-как продрав глаза, нащупал ногами тапки и побрёл открывать, ожидая увидеть кого угодно, но только не Тэхёна.       Однако на пороге стоял именно он, в расстёгнутой тёмно-серой ветровке, с растрёпанными, словно после быстрого бега, тёмными волосами, с раскрасневшимися от утреннего холода щеками и с бумажным пакетом в руке. За открытым окном только-только начиналось утро: небо над крышами соседних домов было бледно-голубым, почти прозрачным, и первые лучи солнца золотили верхушки старых тополей. Где-то вдалеке лаяла собака, и пахло мокрой листвой, потому что, видимо, ночью прошёл небольшой дождь.       — Ты чего? — хрипло спросил Чонгук, моргая и щурясь от неожиданно яркого света.       — Ты не отвечал, — выдохнул Тэхён, и в его голосе смешались беспокойство, лёгкое раздражение и облегчение, отчего у Чонгука защемило под рёбрами. — Я думал, ты умер или что ещё похуже. Держи.       Он сунул ему в руки пакет, и Чонгук почувствовал сквозь плотную бумагу тепло, много тепла, будто там лежало маленькое солнце. Внутри оказался горячий кофе в картонном стаканчике, с той самой пенкой, которую Чонгук любил с первого курса, и два пончика, с корицей и с шоколадной глазурью, в промасленной бумаге. Те самые, из пекарни на углу, куда они иногда забегали после учёбы.       — Ты что, бежал сюда с кофе? Пекарня же на углу, чего так запыхался? — Чонгук посмотрел на стаканчик, потом на раскрасневшееся лицо Тэхёна, на его сбитое дыхание, на капельку пота, скатившуюся по виску.       — Боялся, что кофе остынет, поэтому нёсся быстрее обычного, — чуть смутившись, пробормотал тот.       — А чего в такую рань вообще, — простонал Чонгук, ероша волосы.       — Просто… ну, ты долго не отвечал, и я подумал… вдруг ты заболел? — подбирая слова и переступая с ноги на ногу, начал оправдываться Тэхён, и его голос дрогнул. — Или ещё что… А у меня как раз сегодня пара отменилась, я не мог сидеть на месте, и…       Чонгук не дал ему договорить и, шагнув вперёд, обнял его прямо в дверном проёме, прямо в той дурацкой футболке, которую натянул наизнанку (он заметил это только сейчас, когда Тэхён бросил короткий взгляд на швы), прямо босиком на холодном полу прихожей. Тэхён сначала замер — на долю секунды, — а потом обхватил его за талию и уткнулся носом в макушку, в спутанные после сна волосы, пахнущие мятным шампунем и чем-то домашним, уютным. От самого Тэхёна пахло утренним холодом, мятной жвачкой и тем самым клубничным кремом для рук, который он всегда носил в рюкзаке и которым мазал ладони после каждой пары, потому что они вечно сохнут.       — Я просто проспал, — пробормотал Чонгук куда-то ему в ключицу, чувствуя, как вибрирует голос Тэхёна от смеха, тихого и облегчённого. — Будильник не услышал. Или выключил во сне. Не помню уже.       — Я понял уже, — усмехнулся Тэхён, но не отпустил его, наоборот, прижал чуть крепче, так, что тот почувствовал, как бьётся его сердце, часто, громко, будто оно всё ещё не верило, что с Чонгуком всё в порядке.       Они стояли так ещё несколько секунд, а может, и целую минуту, Чонгук потерял счёт времени. Он чувствовал тепло Тэхёна сквозь тонкую ткань ветровки, слышал его дыхание у себя над ухом и думал о том, как странно устроена жизнь: ещё месяц назад он бы просто написал «проспал, извини», и на этом всё закончилось бы. А сейчас Тэхён прибежал к нему домой, потому что волновался. Потому что мог и хотел быть рядом, даже если для этого нужно было бежать тридцать минут с горячим кофе в руках.       Потом Чонгук отстранился, потянул его за рукав в комнату и закрыл дверь. Мама, кажется, уже давно ушла на работу: на кухне было тихо, и вчерашняя посуда по-прежнему стояла в раковине. Через окно пробивался утренний свет, ложась золотистыми полосами на пол, и в воздухе пахло кофе, тем самым, который принёс Тэхён, и ещё чем-то сладким, от пончиков.       — Давай кофе, пока не остыл, — сказал Чонгук, плюхаясь на кровать и похлопывая рукой рядом с собой. Простыни ещё хранили тепло его тела, и Тэхён, сев, сразу это заметил: Чонгук видел, как он чуть прищурился, будто прикидывая, давно ли тот встал на самом деле.       Тэхён скинул ветровку на спинку стула, сел рядом, стараясь не пролить кофе, и взял свой стаканчик. Они пили молча, но это было то молчание, которое не надо заполнять пустыми словами. Чонгук смотрел в окно на то, как солнце поднимается всё выше, освещая сначала верхушки деревьев, потом крыши, потом весь двор, и думал о том, что сейчас, наверное, самое тихое время дня. Время, когда город ещё не проснулся окончательно и можно никуда не спешить.       — Слушай, — начал Тэхён, крутя стаканчик в руках и не поднимая глаз. Его пальцы, длинные, чуть кривоватые на суставах, из-за чего он всегда стеснялся показывать их, слегка дрожали от волнения. — У меня к тебе предложение.       — Какое? — Чонгук отставил свой кофе на тумбочку и повернулся к нему всем телом, чувствуя, что разговор будет серьёзным.       — Ты же знаешь, что я играю на пианино. Ну, в музыкалке учился, потом немного забросил, но в последнее время опять начал…       Чонгук кивнул. Он знал об этом и видел у Тэхёна дома старое пианино в гостиной, прикрытое пыльным покрывалом из тяжёлого бархата. Видел, как Тэхён иногда проводил рукой по его клавишам, легко, почти невесомо, будто здороваясь со старым другом, когда думал, что никто не смотрит. И слышал, как однажды ночью, когда они допоздна делали домашнее задание, Тэхён вдруг сел за инструмент и начал наигрывать что-то грустное и очень красивое. Чонгук тогда притворился, что спит, потому что боялся спугнуть этот момент.       — Я тут подумал… — Тэхён наконец поднял глаза, и в них было что-то новое, то, чего Чонгук раньше не замечал: одновременно решимость и застенчивость, смелость, которая вот-вот готова была пойти на попятную. — А ты ведь поёшь. Я слышал, как ты делаешь это в душе, когда думаешь, что я ушёл.       Чонгук поперхнулся кофе. Горячая жидкость обожгла горло, и он закашлялся, чувствуя, как кровь приливает к щекам.       — Ты что, подслушивал? — слишком высоким, не похожим на свой, голосом спросил он, вытирая губы тыльной стороной ладони.       — Не специально, — улыбнулся Тэхён, и в этой улыбке было столько тепла, что Чонгуку захотелось спрятать лицо в подушку. — Просто стены тонкие, а ты слишком громкий. Даже когда пытаешься петь тихо, у тебя всё равно получается… ну, не тихо. Но дело не в этом. Я подумал, может, мы могли бы… ну, вместе что-нибудь сделать? Ты поёшь, я играю, — робко предложил он и тут же быстро добавил: — Просто так, для себя! Не для кого-то.       Чонгук отставил стаканчик на тумбочку — тот глухо стукнул о дерево — и уставился на Тэхёна. В груди что-то ёкнуло, замерло, а потом забилось чаще.       — Ты серьёзно? — переспросил он, хотя уже знал ответ.       — А почему нет? — Тэхён пожал плечами, стараясь выглядеть беззаботно, но пальцы его всё так же дрожали, сжимая картонный стаканчик. — Мы же всё равно много времени вместе проводим. Можно иногда вместо просмотра дорам… ну, не знаю. Попробовать позаниматься музыкой или что-то типа того. Что мы теряем?       Чонгук думал ровно три секунды. Смотрел на утренний свет за окном, на тени от веток, пляшущие на полу, на Тэхёна, растрёпанного, раскрасневшегося, с кофе в одной руке и с пончиком в другой, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и большое, не помещающееся в груди.       — Давай, — вот так просто сказал он.       — Правда? — Тэхён даже привстал на кровати, и его глаза засветились так ярко, будто внутри них зажглись маленькие лампочки.       — Правда. — Чонгук усмехнулся, потянулся за пончиком с корицей и откусил половину, чувствуя, как сладкая посыпка тает на языке. — Но если я буду фальшивить, ты должен будешь честно мне об этом сказать. Без всяких «тебе просто показалось»!       — Я тебе и так скажу, — фыркнул Тэхён, но в его голосе не было ни капли насмешки, одна только нежность. — Я вообще-то честный, ты же знаешь.       — Это да, — согласился Чонгук, доедая пончик и облизывая пальцы. — Ты даже слишком честный иногда. Помнишь, как в школе сказал учительнице по литературе, что у неё голос как у старой кассеты, которую перематывали сто раз?       — Но это была правда! — невозмутимо выдал Тэхён. — Она обиделась, да, но хотя бы начала пить чай с мёдом перед парами. Так что я ей голос спас!       Чонгук громко засмеялся, так что эхо его смеха разнеслось по всей комнате.       Тэхён засмеялся следом, запрокинув голову, а Чонгук подумал, что, наверное, именно так и выглядит счастье: когда ты сидишь на своей кровати в футболке наизнанку, ешь пончик и смотришь на звонко смеющегося человека, который прибежал к тебе сломя голову, потому что волновался.       И где-то там, внутри, под рёбрами, шевельнулось нечто тёплое.

🌿💚🌿

      В среду вечером они встретились у Тэхёна дома. Пока его родители были на работе, в их распоряжении был весь дом, хотя больше всего их интересовало то самое пианино в углу гостиной. Тэхён подошёл к нему медленно, будто боясь, что тот мог измениться за время их разлуки. Снял с него покрывало, тяжёлое, бархатное, цвета тёмной вишни, и провёл пальцем по клавишам, от нижних к верхним. Пианино отозвалось приглушённым, чуть расстроенным звуком, похожим на вздох.       — Давно не настраивали, — виновато сказал он, садясь на круглый табурет с потёртой обивкой. — Месяца три, наверное. А то и больше. Но для начала сойдёт, как думаешь?       Чонгук стоял рядом, засунув руки в карманы джинсов, и чувствовал себя неловко. Пение для него всегда было чем-то очень личным, спрятанным глубоко внутри, тем, что он позволял себе только в полном одиночестве: в душе, в машине, когда никто не слышал. Петь при ком-то — тем более при Тэхёне — было всё равно что раздеться догола. Голос ведь не спрячешь, в нём всё: и страх, и радость, и то, о чём боишься сказать вслух.       — Давай, — выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.       Тэхён, кажется, почувствовал его состояние. Он не стал ничего говорить, просто кивнул, пробежал пальцами по клавишам вверх и вниз, разминая их, привыкая к ним заново.       — Что будем играть? — спросил он, чуть поворачивая голову.       — Я не знаю, — честно ответил Чонгук, переминаясь с ноги на ногу. — Что ты умеешь?       — Много чего. — Тэхён задумался, склонив голову набок, и в свете торшера его профиль с прямым носом, чёткой линией скул, длинными ресницами выглядел так, будто его нарисовал самый искусный художник. — Но, наверное, начнём с чего-нибудь простого. Помнишь ту песню, которая играла в кафе, когда мы… ну, в первый раз?..       Он не договорил, но Чонгук понял: в первый раз, когда они остались вдвоём допоздна. Кафе уже закрывалось, официантка вытирала столики и бросала на них понимающие взгляды, а они всё сидели за угловым диваном у окна, и никто не хотел уходить первым. Играла какая-то нежная, романтичная песня, и Чонгук тогда впервые подумал, что хочет, чтобы этот вечер никогда не заканчивался. Хочет сидеть вот так, плечом к плечу, слушать, как за окном шуршит дождь, и знать, что завтра будет то же самое.       — Помню, — сказал он тихо.

The Paper Kites — Bloom

      Тэхён кивнул и начал подбирать мелодию. Сначала неуверенно, одну ноту за другой, будто вспоминая дорогу в темноте. Потом пальцы привыкли, нащупали нужный ритм, нашли те самые аккорды, и из-под них полилось что-то знакомое, чуть расстроенное, но живое.       Чонгук слушал и не мог отвести взгляд от его рук. Тэхён играл с закрытыми глазами, чуть покачиваясь в такт, и его лицо было спокойным и сосредоточенным, таким, каким Чонгук видел его только во сне. Длинные пальцы легко и почти нежно касались клавиш, и ему вдруг захотелось запомнить этот момент навсегда: комнату, залитую жёлтым светом торшера, пылинки, танцующие в воздухе, запах старого дерева и воска и Тэхёна, играющего для него.       — Твоя очередь, — сказал тот, не поднимая головы.       Чонгук глубоко вдохнул и закрыл глаза, чтобы не видеть, как Тэхён смотрит на него, хотя тот по-прежнему смотрел на клавиши. Он начал петь сначала тихо, почти шёпотом, боясь, что голос сорвётся или прозвучит фальшиво. Но мелодия сама вела его, и слова приходили откуда-то из глубины, хотя он не учил их специально, не репетировал перед зеркалом, как делал иногда в детстве.

По утрам, когда я просыпаюсь И солнце пробивается в окно, Оу, ты наполняешь мои лёгкие очарованием И ты наполняешь мою голову собой…

      Это была та самая песня из кафе о зарождающемся чувстве, сильной влюблённости и желании стать ближе к человеку, который заполнил собой все мысли, и о том моменте, когда мир сужается до одного человека, а слова кажутся недостаточными, чтобы выразить переполняющие эмоции

Можно мне быть ближе к тебе?

      Он пел и чувствовал, как внутри разливается тепло, как исчезает страх, как остаётся только музыка и Тэхён, который играет чуть впереди, чуть быстрее, чем нужно, потому что волнуется так же сильно. Голос Чонгука сначала дрожал, но постепенно выровнялся, набрал силу.

Можно я возьму тебя во мгновение, Где поля окрашены золотом? И деревья наполнены воспоминаниями Чувств, о которых никто не говорил?

      Он уже не боялся и просто пел, вкладывая в каждую ноту всё, что чувствовал: и благодарность, и нежность, и тот тихий восторг, который появляется, когда понимаешь, что нашёл своё место в мире.

Когда вечер стягивает солнце И день почти прошёл, Оу, весь мир спит, Но мой мир — это ты.

      Когда песня закончилась, Чонгук открыл глаза. Тэхён сидел неподвижно, уронив руки на колени, и смотрел на него так, будто видел в первый раз. В его глазах блестел то ли отсвет торшера, то ли слёзы. Он медленно провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть с него что-то невидимое, и выдохнул:       — Ты… — начал он и замолчал, а затем сглотнул и начал снова: — Ты серьёзно никогда не занимался вокалом? Ни разу в жизни?       — Нет, — ответил Чонгук, чувствуя, как горят щёки и как бешено колотится сердце. — Просто дома пою иногда. Ну, и в душе… Ты же знаешь.       — Чонгук, — выдохнул его имя Тэхён так, будто в нём уместились все его чувства: и удивление, и восхищение, и что-то ещё, очень большое, для чего у человеческого языка просто нет слов. — Это было… я даже не знаю, как сказать. Красиво. Очень красиво. Я… у меня мурашки по спине до сих пор.       Чонгук опустил взгляд на свои кеды, на потёртые шнурки, на пылинки на полу.       — Ты скоро привыкнешь ко мне и моему голосу и перестанешь так говорить, — смущённо пробормотал он.       — Не перестану, — твёрдо сказал Тэхён, и в его голосе была такая уверенность, что Чонгук невольно поднял глаза. — И не привыкну. Давай ещё раз? Только теперь я попробую играть по-другому, вступление подлиннее. И ты не бойся, ладно? Пой громче, я хочу слышать каждое слово.       Они играли и пели до тех пор, пока за окном не стемнело окончательно. Голос Чонгука чуть сел, превратился в хрипловатый шёпот, а Тэхён натёр пальцы до красноты: старые клавиши оказались жёсткими после долгого простоя, с острыми краями, которые впивались в подушечки, но никто не хотел останавливаться.       Они перебрали с десяток песен: старые, которые Тэхён разучивал в музыкалке ещё ребёнком, сидя на этом же табурете, и новые, которые Чонгук слышал по радио, пока ехал в автобусе, и одну совсем смешную, про кота, который потерял свой хвост и отправился на его поиски в большой город, — её Тэхён сочинил сам в пятом классе и до сих пор помнил наизусть, включая все куплеты и припев.       — У тебя талант, — сказал Чонгук, когда они наконец оторвались от пианино и перебрались на диван, уставшие, но счастливые. Он откинулся на спинку, вытянул ноги и почувствовал, как приятно ноют мышцы от напряжения и долгого стояния на одном месте. — Серьёзно, ты мог бы играть где-нибудь. Например, в барах, на улице, в парках. Люди бы платили, чтобы тебя слушать.       — Мог бы, — согласился Тэхён, растирая онемевшие пальцы и кривясь от неприятных ощущений, — но не хочу. Я не люблю играть для незнакомых людей, только для своих.       «Своих», — повторил про себя Чонгук, и это слово отозвалось где-то под рёбрами тёплой, разливающейся волной. Он посмотрел на Тэхёна, на его растрёпанные волосы, на блестящие глаза, на лёгкую улыбку, которая не сходила с губ уже который час, и подумал, что, наверное, это и есть то самое чувство, о котором поют в песнях.       — А ты? — спросил тот, поворачиваясь к нему. — Ты бы хотел петь не только в душе?       Чонгук задумался. Он никогда не задавал себе этот вопрос всерьёз. Пение было для него чем-то сокровенным, интимным, тем, что он прятал ото всех, даже от самого себя. Но сегодня, когда Тэхён играл, а он пел… сегодня всё было по-другому: не страшно, не стыдно, а правильно, будто они нашли какой-то новый язык, на котором можно говорить без слов.       — Не знаю, — честно ответил он. — Но с тобой да. С тобой хочется.       Тэхён улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Чонгука всегда слабели колени, и протянул руку. Чонгук взял её, переплёл пальцы, чувствуя, как шершавые подушечки касаются его ладони, и они сидели так, слушая, как за окном шуршит ветер в старом плюще, как где-то вдалеке лает собака, как тихо, едва слышно гудит холодильник на кухне, и ни о чём не говорили, потому что слова были не нужны.       Всё уже было сказано музыкой.

🌿💚🌿

      В пятницу у Чонгука была последняя пара, и он почти не слушал лекцию. Профессор рассказывал что-то о философии Средневековья, о спорах номиналистов и реалистов, но Чонгук слышал только обрывки фраз. В голове крутилась мелодия, та самая, которую Тэхён наигрывал вчера перед сном, когда они переписывались, и Чонгук попросил записать голосовое сообщение.       Тэхён прислал короткий отрывок — минуту, не больше, — записанный на диктофон телефона. Качество было ужасным: фонил микрофон, где-то на заднем плане слышался шум компьютера, и одна нота была чуть фальшивой. Но Чонгук слушал это сообщение уже раз двадцать, ловя каждую ноту, каждый выдох, и чувствовал, как внутри всё замирает.       Он шёл домой по мокрым после дневного дождя улицам, перешагивая через лужи, в которых отражалось серое небо, а в наушниках играла та самая мелодия, снова и снова, на повторе. И Чонгук вдруг поймал себя на том, что подпевает, тихо, почти беззвучно, одними губами. Прохожие — женщина с коляской, мужчина в деловом костюме, подростки на самокатах — смотрели на него с лёгким недоумением, но ему было всё равно.       Дома он застал маму на кухне. Она готовила ужин, что-то сложное и вкусное, судя по запаху тушёного мяса и специй, и, не оборачиваясь, спросила:       — Тэхён опять сегодня придёт?       Чонгук замер на пороге, снимая кеды и ставя их на полку. Сердце ёкнуло.       — А что? — спросил он осторожно.       — Ничего, — пожала она плечами, помешивая что-то в кастрюле. — Просто спросила. Он вроде вчера опять у нас ночевал? Я слышала, как вы говорили ночью. Долго говорили.       — Мам, — начал Чонгук, не зная, что сказать. Он стоял босиком на прохладном полу, сжимая в руке телефон, и чувствовал, как к щекам приливает кровь.       — Я ничего плохого не имею в виду, — перебила она, поворачиваясь к нему с поварёшкой в руке. Её лицо было спокойным и добрым, без тени осуждения или насмешки. — Он хороший парень. Всегда был. С детства. И ты с ним… спокойнее стал, что ли. Меньше нервничаешь. Не сидишь в своей комнате сутками, как раньше. — Она помолчала, вытирая руки о передник, потом добавила: — Если хочешь, можешь не прятаться. Я не слепая, Чонгук.       Он не знал, что ответить. Стоял и смотрел на маму, на её доброе, чуть усталое лицо, на морщинки вокруг глаз, которых раньше не замечал, на руки, которые столько лет его кормили, обнимали, гладили по голове, когда ему было страшно или больно, и чувствовал, как к горлу подступает ком.       — Спасибо, — сказал он наконец. Голос его дрогнул, и он прочистил горло, стараясь взять себя в руки. — Просто… дай нам время, ладно? Мы сами ещё только поняли свои… истинные чувства друг к другу.       Мама кивнула, снова повернулась к плите и сняла крышку с кастрюли.       — Ужин будет через час, — сказала она так, будто ничего особенного не произошло. — Позови его, если он у тебя в комнате.       Чонгук кивнул, хотя она не видела, и пошёл к себе, чувствуя, как дрожат колени. В коридоре он остановился, прислонился лбом к прохладной стене и закрыл глаза. Мама знает. Или догадывается. Или хочет, чтобы он сам ей сказал. И почему-то от этого не стало страшно, наоборот, легче, будто камень, который он носил в груди все эти недели, наконец сдвинулся с места.       Тэхён сидел на его кровати с ноутбуком на коленях и что-то смотрел в наушниках. Он поднял голову, когда Чонгук вошёл, и сразу снял один наушник, поворачиваясь всем телом.       — Ты чего такой красный? — спросил он, прищурившись. — И бледный одновременно. Так не бывает.       — Мама знает, — глухо, приглушённо выдохнул Чонгук, падая рядом на кровать и утыкаясь лицом в подушку. — Не то чтобы знает точно, но… она сказала, что мы можем не прятаться.       Тэхён закрыл ноутбук, щелчок замка прозвучал отчётливо в тишине, и отложил его в сторону.       — И что ты ответил? — спросил он тихо. В его голосе не было паники, только спокойное любопытство.       — Что нам нужно время.       — А это правда? — Тэхён посмотрел на него внимательно, чуть прищурившись. — Нам правда нужно время? Или мы просто боимся?       Чонгук повернул голову и встретился с ним взглядом. Боится ли он? Наверное, да. Боится, что кто-то посмотрит косо, что кто-то скажет что-то не то, что родители Тэхёна будут против, что весь их маленький, тёплый мир рухнет, как только они впустят в него кого-то ещё. Но с другой стороны, разве можно прятаться вечно? Разве можно всю жизнь оглядываться через плечо и проверять, не смотрит ли кто?       — Не знаю, — честно ответил он, — но, наверное, мы оба знаем, что рано или поздно придётся всем сказать: и маме, и твоим родителям, и остальным.       — Я не боюсь, — вдруг твёрдо сказал Тэхён, но Чонгук заметил, как дрогнули его пальцы, сжимающие край одеяла. — Ну, почти не боюсь… Я боюсь только одного: что ты испугаешься и уйдёшь. А всё остальное… остальное как-нибудь переживём. Мы же не первые и не последние.       Чонгук коротко сжал его руку, как всегда делал, когда не мог выразить словами то, что чувствовало его сердце. Тэхён ответил тем же, и они сидели так, держась за руки, видя, как за окном зажигаются первые фонари, и слушая, как на кухне гремит посудой мама.       — Не уйду, — пообещал Чонгук. — Куда я от тебя уйду? Ты же знаешь, где я живу. Ты всегда можешь прибежать, если я не отвечаю на сообщения.       Тэхён усмехнулся, но в глазах у него уже блестели слёзы. Он не спешил вытирать их, а Чонгук делал вид, что не замечал.       — Спой что-нибудь, — попросил Тэхён. — Всё равно что. Только тихо, чтобы мама не услышала, а то потом будет вопросы задавать.       Чонгук подумал и начал тихо, почти шёпотом петь колыбельную, которую напевала ему мама в детстве. Она была про луну, которая смотрит в окно, и про то, что завтра наступит новый день и всё будет хорошо. Голос его звучал мягко и низко, убаюкивающе. Тэхён слушал, закрыв глаза, дышал ровно и спокойно, и его пальцы перестали дрожать.       А когда песня закончилась, Чонгук просто лёг на подушку, потянул Тэхёна за собой, и они устроились рядом, плечо к плечу, глядя в потолок, на котором плясали тени от веток за окном. И он знал, что завтра они снова будут играть и петь, и послезавтра, и через месяц, и через год.       Потому что музыка, которая родилась между ними, уже не замолчит никогда.