Глава 5. Счастье любит тишину, а они о своём кричать не привыкли
23 апреля 2026 г., 15:14
Следующая суббота началась с того, что Чонгук проснулся от странного ощущения, будто кто-то смотрит на него. Он лежал с закрытыми глазами, слышал, как за окном чирикают воробьи — их было много, целая стая, устроившаяся на старом тополе, — и чувствовал этот взгляд: тёплый, внимательный, чуть насмешливый. Обычно так смотрят на спящего котёнка: с умилением и лёгким желанием потрогать, убедиться, что он настоящий.
— Я знаю, что ты не спишь, — пропел Тэхён прямо над ухом, совсем близко, и Чонгук вздрогнул, открывая глаза.
Тэхён сидел на краю его кровати, поджав под себя ноги, и смотрел на него сверху вниз, опираясь локтями на колени. В утреннем свете, который пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, его лицо казалось мягким и почти прозрачным, как лист бумаги, который держишь на свету. Он был уже одет в джинсы, выцветшие на коленях, и голубой свитер крупной вязки, который делал его похожим на кусочек ясного неба. От него пахло мятной жвачкой и тем самым клубничным кремом для рук, который он всегда носил в рюкзаке и которым мазал ладони после каждой пары, потому что у него постоянно сохла кожа.
— Ты как сюда попал? — хрипло спросил Чонгук, садясь и натягивая одеяло до подбородка. Горло было сухим после сна, и голос звучал глухо, будто издалека. Он провёл рукой по лицу, прогоняя остатки сна, и почувствовал, как щетина колет ладонь: забыл побриться вечером. — Дверь была заперта. Я точно помню, что запирал её.
— Твоя мама открыла, — пожал плечами Тэхён без капли смущения от того, что он пришёл без предупреждения в выходной. — Я позвонил в дверь, она выглянула, увидела, что это я, и сказала: «О, Тэхён, проходи, Чонгук всё равно уже должен был встать» — и что я могу подождать в твоей комнате. — Он улыбнулся и кивнул на подоконник. Там стоял бумажный пакет, перевязанный бечёвкой, и рядом с ним две картонные кружки. — Я принёс завтрак. Там круассаны из той пекарни, которую ты любишь, и кофе.
Чонгук посмотрел на пакет, потом на Тэхёна, потом на будильник, который показывал половину десятого. Солнечные лучи уже лежали золотистыми полосами на полу, и в одной из этих полос сидел Тэхён, отчего его волосы красиво подсвечивались.
— Ты ходил в пекарню в субботу утром? — спросил Чонгук, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и щемящее. — Туда очередь с восьми утра и до обеда. Ты что, встал в семь?
— Был там в четверть девятого, — спокойно ответил Тэхён, будто это было самым обычным делом — встать в субботу, когда можно было спать до полудня, выйти на холодную улицу, отстоять сорок минут в очереди, где впереди тебя стояла какая-то тётя с тремя детьми, а сзади — студент в пижаме под курткой, и всё это ради того, чтобы купить круассаны. — И не встал, а не ложился. Я до трёх ночи делал доклад по истории искусств. Так что я просто не ложился, дождался утра и пошёл.
— Ты ненормальный, — покачал он головой.
— Возможно, — согласился Тэхён, не отводя взгляда. — Но круассаны, наверное, ещё тёплые.
Чонгук хотел сказать что-то ещё, может быть, «спасибо», или «ты дурак», или «я тебя люблю», но слова застряли в горле, потому что он вдруг понял, что сейчас, наверное, выглядит очень глупо. Он был растрёпанным, заспанным, в старой футболке, которая задралась во сне, открыв полоску живота, с одеялом, зажатым в кулаке так, что побелели костяшки. И на фоне этого свежий и умытый Тэхён, пахнущий мятой и клубникой.
— Спасибо, — почти шёпотом сказал Чонгук наконец.
— Пожалуйста. — Тэхён, не спрашивая разрешения, взял с тумбочки пульт от телевизора, который лежал там с вечера рядом с пустой кружкой и телефоном. — Ешь, я пока найду что-нибудь посмотреть. У тебя ведь есть подписка на нетфликс?
— Есть, — ответил он, выбираясь из-под одеяла и чувствуя, как прохладный воздух касается нагретой за ночь кожи.
Он ушёл в ванную, закрыв за собой дверь, и прислонился спиной к прохладной плитке. В зеркале отражался взъерошенный парень с красными щеками и сонными глазами, и Чонгук подумал, что, наверное, это странно — так сильно любить человека, чтобы встать ни свет ни заря, купить круассаны и прийти к нему, даже если он ещё спит. Или не странно. Может быть, это и есть самая нормальная вещь на свете.
Он умылся холодной водой, которая обожгла лицо и прогнала остатки сна, почистил зубы, пригладил волосы рукой и посмотрел на себя ещё раз. Щёки всё ещё были красными, но глаза уже не казались такими сонными. Чонгук улыбнулся своему отражению, хотя обычно по утрам он хмурился, пока не выпивал первую кружку кофе.
Когда он вернулся, Тэхён уже разложил завтрак на его письменном столе, заваленном учебниками и тетрадями. Два круассана лежали на бумажных салфетках: один — с шоколадной начинкой, от которой через слоёное тесто проступали тёмные разводы, другой — с миндалём, посыпанный сахарной пудрой. Рядом стояли две картонные кружки с «Американо» и «Латте», а также лежала маленькая коробочка с маслом, пакетик сахара и пластиковая ложечка.
— Садись, — сказал Тэхён, похлопывая по стулу, на котором обычно сидел Чонгук, когда делал уроки. — Кофе ещё горячий, я проверял, пока тебя не было. В смысле, я поставил кружки на батарею, чтобы не остыли.
Чонгук сел, взял круассан с шоколадом, тёплый, рассыпчатый и пахнущий сливочным маслом, и откусил кусочек. Тесто хрустнуло, рассыпалось на мелкие чешуйки, и шоколад, ещё не успевший застыть, растёкся по языку тёплой горьковатой сладостью. Он закрыл глаза от удовольствия, и Тэхён, заметив это, тихо засмеялся.
— Хорошо? — спросил он, хотя ответ был очевиден. В его голосе звучала такая гордость, будто это он сам испёк эти круассаны, а не отстоял за ними очередь.
— Очень, — со стоном выдохнул Чонгук, прожёвывая и чувствуя, как по телу разливается тепло и от кофе, и от круассана, и от того, что этот день начался так неожиданно и так правильно. — Ты пробовал?
— Нет, ждал тебя, — ответил Тэхён, подперев щёку рукой. Локоть его упёрся в стопку тетрадей, и она угрожающе качнулась, но устояла.
Чонгук посмотрел на него. Тэхён сидел напротив и смотрел на него с лёгкой, чуть мечтательной улыбкой, что делала его похожим на кота, который только что проснулся и ещё не понял, хочет ли он есть или просто лежать и греться на солнце. В утреннем свете его лицо было мягким, почти нереальным, и Чонгук вдруг поймал себя на мысли, что может смотреть на него вечность.
— Ты глупый, — сказал он. — Ешь давай, а то всё остынет.
— Я знаю, — буркнул Тэхён, взял свой круассан с миндалём и откусил половину. Крошки посыпались на свитер и он стряхнул их, не глядя, будто делал это тысячу раз.
Они завтракали молча, под шум какого-то сериала на фоне. Чонгук пил кофе, чуть горьковатый и крепкий, с лёгкой кислинкой, и смотрел на то, как солнечные лучи скользят по полу, как пылинки танцуют в воздухе, поднимаясь от каждого движения, как Тэхён макает круассан в кофе, хотя всегда говорил, что так делать нельзя, потому что «это портит текстуру и вообще это варварство».
— Ты помнишь, — начал вдруг Тэхён, облизывая палец, на котором застыла капелька шоколада, — как мы в детстве ходили в парк аттракционов? Ну, когда нам было лет по десять. Твой папа нас водил, потому что у него были какие-то бесплатные билеты.
Чонгук кивнул. Он помнил. Тот день был жарким и душным — июль, самое пекло, — и они намазались мороженым с ног до головы, потому что Тэхён уронил свой рожок на землю, где тот сразу же растаял в лужицу молочной сладости, а потом заплакал не столько от обиды, сколько от несправедливости, потому что он так долго выбирал этот рожок среди всех остальных. Чонгук, не думая ни секунды, отдал ему свой, и Тэхён заплакал ещё сильнее, потому что ему было стыдно, что он плачет из-за мороженого, и потому что Чонгук был таким добрым, а он не заслужил.
— Ты тогда подарил мне ту игрушку, — продолжал Тэхён, глядя куда-то в сторону, будто видел не стену комнаты, а тот самый парк, те самые качели, то самое яркое солнце, — розового единорога. Помнишь? Ты потратил на него все свои карманные деньги, потому что автомат зажёвывал монетки и ты решил, что он просто не хочет отдавать игрушку.
— Тот, у которого было одно ухо? — Чонгук улыбнулся, вспоминая, как они вдвоём пытались оторвать второе, но оно было пришито намертво. — И глаз кривой? Я его до сих пор где-то храню, кажется, в коробке с детскими вещами. Мама не даёт выбрасывать.
— Ты серьёзно? — Тэхён вытаращил глаза, и его зрачки стали большими и круглыми, как у ребёнка, который увидел чудо. — У тебя до сих пор есть тот единорог? После стольких лет? Он же страшный был, как ночной кошмар.
— Говорю же, мама не даёт выбрасывать. — Чонгук пожал плечами, но не добавил, что сам бы не выбросил, даже если бы мама разрешила, потому что этот единорог пах детством и тем самым летом, когда они были маленькими и ещё не знали, что такое грустить.
Тэхён замер на секунду, а потом улыбнулся. Он протянул руку через стол — между ними лежали крошки от круассанов и пустая картонная коробочка из-под масла — и сжал пальцы Чонгука. Ладонь у него была тёплой и чуть липкой от сахарной пудры.
— Ты хороший человек, Чонгук, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Самый хороший из всех, кого я знаю. И ты был хорошим ещё тогда, когда мы были маленькими. Я просто тогда не понимал, насколько это редкость.
— Это ты хороший, — ответил Чонгук, чувствуя, как горят щёки. — Ты принёс мне круассаны в субботу утром, хотя не спал всю ночь. Это уровень добра, недоступный обычным смертным.
— Это просто круассаны, — пожал плечами Тэхён, но его уши покраснели — Чонгук заметил это, потому что всегда замечал такие вещи. Он вообще замечал в Тэхёне всё: как он морщит нос, когда думает, как прикусывает губу, когда волнуется, как его голос становится ниже, когда он говорит что-то важное.
— Нет, — покачал головой он. — Не просто.
Тэхён ничего не ответил. Он просто сидел и смотрел на Чонгука. Взгляд его был тёплым и спокойным, как море в безветренную погоду, и Чонгук подумал, что, наверное, это и есть то самое чувство, о котором пишут в книгах: когда время останавливается и остаётся только здесь и сейчас и этот человек напротив тебя.
🌿💚🌿
После завтрака они не знали, чем заняться. Это было то приятное состояние, когда всё тело наполнено едой и теплом, когда никуда не надо спешить, когда можно просто сидеть и смотреть в окно, за которым медленно плывут облака, белые и пушистые, похожие на вату. На улице было прохладно, но солнечно, а воздух пах весной. — Давай сходим куда-нибудь, — предложил Тэхён, лёжа на кровати Чонгука с закинутыми за голову руками и глядя в потолок. — Не знаю куда. Просто выйдем и пойдём куда глаза глядят. — Куда глаза глядят? — переспросил Чонгук, который сидел на полу, прислонившись спиной к кровати. — Ага. В парк, или в книжный, или в ту кофейню, где мы были в прошлый раз. Или просто так. — Тэхён повернул голову и посмотрел на Чонгука сверху вниз. Вверх ногами его лицо выглядело смешно: подбородок стал острым, щёки — круглыми, как у хомяка, но глаза оставались такими же тёплыми и внимательными. — Главное, что вместе. Чонгук поднял голову и встретился с ним взглядом. Слово «вместе» отозвалось где-то под рёбрами тёплой волной, и он подумал, что, наверное, это самое важное слово в любом языке. Не «любовь», не «счастье», а просто «вместе», потому что всё остальное прилагается. — Ладно, — согласился он, — идём. Чонгук надел свою любимую чёрную толстовку, мягкую и потёртую на локтях, и джинсы, которые были ему чуть великоваты, но он отказывался покупать новые, потому что эти уже приняли форму его тела, а Тэхён накинул на свитер серое пальто. На пороге он задержался, чтобы завязать шнурки, которые вечно развязывались, потому что он затягивал их слишком слабо, боясь, что будет давить на ногу, и Чонгук, стоя сзади, вдруг наклонился и быстро поцеловал его в макушку. Он почувствовал запах шампуня, что-то цветочное, сладковатое, и тепло кожи под волосами. — Зачем? — спросил Тэхён, поднимая голову. Его глаза были чуть расширены, а на губах застыла лёгкая, чуть удивлённая улыбка. — Просто так, — ответил Чонгук, пряча улыбку в воротник толстовки. — Ты сказал, что можно. — Я говорил, что можно, когда есть повод, — возразил Тэхён, но в его голосе не было недовольства, наоборот, он говорил так, будто ему очень понравилось и он хотел, чтобы это повторилось, но не знал, как попросить. — А разве сейчас не повод? — Чонгук сделал вид, что задумался, подняв бровь и посмотрев в потолок. — Суббота. Мы идём гулять. Ты принёс круассаны и не спал всю ночь. Мне кажется, это весьма весомый. Тэхён покачал головой, но его уши покраснели ещё сильнее, чем утром, и Чонгук увидел, как розовый цвет расползается от них к щекам, делая того похожим на персонажа аниме, который только что получил комплимент. Они вышли из дома, и холодный воздух ударил в лицо, заставляя щуриться и прятать руки в карманы. Парк находился в двадцати минутах ходьбы. Он был старым, с вековыми дубами и липами, с прудом, в котором летом плавали утки, и с длинной аллеей, обсаженной кустами сирени. Сейчас она ещё не цвела, но почки набухли. Они шли медленно, потому что никуда не спешили, и Чонгук смотрел, как Тэхён идёт чуть впереди, перешагивая через трещины в асфальте, как ветер треплет его волосы, как он вдруг останавливается и поднимает с земли что-то блестящее. — Смотри! — вырвалось у Тэхёна, когда он увидел маленький круглый камешек. Он был серым, с белой прожилкой, и в нём отражалось небо. — Какой красивый, похож на луну, если смотреть в телескоп. — Просто камень, — бросил Чонгук. — Не просто, — возразил Тэхён и спрятал его в карман пальто. — Это память о сегодняшнем дне. Чонгук хотел сказать, что это глупо, но промолчал, потому что сам иногда хранил странные вещи: билеты из кино, которые Тэхён выбрасывал, а он подбирал; чек из кафе, где они впервые остались вдвоём, которое уже закрывалось, а они всё не могли уйти; маленькую бумажку с номером телефона, который Тэхён написал когда-то на салфетке, хотя они и так знали номера друг друга наизусть с тех самых пор, как у них появились первые телефоны. — Пойдём к пруду, — сказал Тэхён, и Чонгук кивнул. Пруд был серым и спокойным, как зеркало, в котором отражалось такое же серое и спокойное небо. На поверхности плавали прошлогодние листья, жёлтые и коричневые, похожие на маленькие лодочки. Вода была неподвижной, и только изредка лёгкий ветерок пробегал по ней, заставляя рябь разбегаться кругами. На берегу сидели две нахохлившиеся и сонные утки, и Тэхён остановился, чтобы посмотреть на них. — Они похожи на нас, — вдруг выдал он, кивая в сторону уток. Одна из них прижалась к другой боком, и они сидели так неподвижно, будто их склеили. — Чем? — удивился Чонгук, хотя уже догадывался. — Ну, сидят рядом, не разговаривают, но им хорошо. — Тэхён повернулся к нему. — Как и нам. Чонгук посмотрел на уток, потом на Тэхёна. Ветер сдувал волосы ему на лоб, и он выглядел моложе, почти как в школе, когда они сидели за одной партой и Чонгук рисовал на полях тетради маленькие звёздочки, а потом зачёркивал их, чтобы никто не увидел. — Ты странный, — сказал он, но в его голосе не было осуждения. — Я знаю, — фыркнул Тэхён, — но тебе же нравится. Чонгук не стал спорить, потому что это было правдой. Они сели на деревянную скамейку с вырезанными чьими-то именами на спинке и с отломанной рейкой с правого края, и Чонгук почувствовал, как Тэхён прислоняется к его плечу. Тяжесть была приятной, тёплой, и он чуть подвинулся, чтобы тому было удобнее, и почувствовал, как тепло его тела проникает сквозь ткань толстовки, сквозь свитер, сквозь кожу прямо в сердце. — Ты знаешь, — начал Тэхён, глядя на воду, на уток, на листья, которые медленно кружились на поверхности, — я иногда боюсь, что это всё закончится. — Что «всё»? — не понял Чонгук, хотя, кажется, всё же понял, просто хотел услышать это от Тэхёна. — Ну, это… — Он сделал неопределённый жест рукой, будто пытался обнять весь мир. — Мы, наши прогулки, блинчики по воскресеньям, круассаны по субботам, твоя мама, которая говорит, что я могу остаться насовсем. Вдруг однажды мы проснёмся и поймём, что всё это было зря, что мы просто придумали себе что-то, чего не было на самом деле. Чонгук почувствовал, как к горлу подступает ком, сухой и твёрдый, мешающий дышать. Он не знал, что ответить, потому что сам иногда боялся того же. Боялся, что однажды Тэхён устанет от него, от его молчаливости, от его привычки засыпать под дорамы, от того, что он слишком долго думает, прежде чем сказать что-то важное, и иногда не говорит вообще, потому что боится показаться глупым или навязчивым. Боялся, что однажды утром проснётся и поймёт, что всё это было долгим красивым сном, от которого больно просыпаться. — Не закончится, — твёрдо сказал он наконец. — Я не дам. Мы не дадим. Тэхён поднял голову и посмотрел на него. В его глазах блестел то ли отсвет воды, то ли слёзы, а ресницы дрожали, и Чонгук видел, как он сглатывает, как напрягаются мышцы на шее, как он пытается справиться с тем, что переполняет его изнутри. — Обещаешь? — спросил он. Голос был тонким, почти детским, и в нём не было той уверенности, которая обычно звучала в его словах, только надежда. — Обещаю, — ответил Чонгук. Тэхён широко улыбнулся и снова прижался к его плечу. А потом, не поднимая головы, поцеловал в плечо через толстовку, но Чонгук всё равно почувствовал тепло его губ, и оно разлилось по всему телу, от плеча до кончиков пальцев. — Тогда всё хорошо, — сказал Тэхён. — Если ты обещал, значит, всё будет хорошо. Они сидели на скамейке, глядя на пруд и уток, и Чонгук чувствовал, как внутри разливается спокойствие от уверенности, что тон на своём месте, что рядом нужный человек, что всё будет хорошо. Ведь вместе можно пережить всё что угодно. — Тэхён, — позвал он через несколько минут, когда ветер стих и на пруду снова стало тихо. — М? — отозвался Тэхён, не поднимая головы. — Спасибо, что пришёл сегодня, и за круассаны, и вообще за всё. Тэхён поднял голову и посмотрел на него. В его глазах не было слёз, только тепло и что-то ещё, очень нежное, от чего у Чонгука защемило в груди. — Я всегда буду приходить, — пообещал Тэхён. — Ты же знаешь. Даже если не буду спать всю ночь, даже если придётся идти через весь город, даже если будет идти дождь, снег или город накроет ураган, конец света… Я всё равно приду. — Знаю, поэтому и говорю спасибо.🌿💚🌿
Они вернулись домой, когда уже начало темнеть. Небо из серого стало фиолетовым, потом тёмно-синим, почти чёрным, и на нём зажглись первые звёзды — сначала одна, потом ещё одна, потом целый рассыпчатый узор, похожий на сахарную пудру на круассане. Чонгук замёрз, потому что надел только толстовку, а ветер к вечеру стал холоднее и злее, пробирал до костей, и Тэхён, заметив, как он дрожит и его зубы выбивают мелкую дробь, отдал ему свой шарф. — Не надо, — отказался Чонгук, чувствуя, как стыд обжигает щёки. — Ты сам замёрзнешь, вон, в одном свитере, а у меня толстовка. — Я в свитере и пальто, — возразил Тэхён, уже снимая с шеи длинный серый шарф, связанный крючком, явно ручной работы, наверное, подарок от мамы или бабушки, — а у тебя одна толстовка. — Но толстовка тёплая! — Шарф теплее, — сказал Тэхён тоном, не терпящим возражений, и аккуратно, стараясь, чтобы не было складок, намотал шарф вокруг шеи Чонгука Чонгук не стал спорить, потому что знал, что с Тэхёном спорить бесполезно, когда тот решил, что надо сделать что-то хорошее. Он замотал шарф плотнее, уткнув в него подбородок, и почувствовал, как тепло разливается по телу не только от шерсти, но и от того, что этот шарф пах Тэхёном: тем самым клубничным кремом для рук, легкими духами и мятной жвачкой. — Спасибо, — поблагодарил он, и его голос прозвучал приглушённо, потому что рот был наполовину закрыт шарфом. — Пожалуйста, — ответил Тэхён, и его голос тоже звучал приглушённо, потому что он сам замёрз, но не хотел этого показывать, а его губы посинели от холода. Дома их встретила мама Чонгука с вопросом, будут ли они ужинать. Она стояла у плиты в своём цветастом переднике, жёлтом, с подсолнухами, и от неё пахло луком и морковью, отчего сразу становилось спокойно и уютно. — Будем. — Чонгук снял кеды и поставил их на полку рядом с ботинками Тэхёна. — А что? — Суп и котлеты. — Мама повернулась и посмотрела на Чонгука в Тэхёновом шарфе и на Тэхёна без шарфа, с красным от холода носом. — Тэхён, ты остаёшься? — Если можно, — ответил тот, вешая пальто на вешалку и стараясь не стучать зубами. — Конечно, можно. — Она улыбнулась той улыбкой, которая делала её похожей на Чонгука. — Ты всегда можешь остаться. — И добавила тише, будто для себя: — Хоть насовсем. Чонгук сделал вид, что не услышал, но его щёки загорелись. Тэхён тоже услышал, его уши снова покраснели, и он, чтобы скрыть смущение, быстро ушёл в комнату Чонгука, оставив кеды криво стоящими у порога. — Мам, — с укоризной, но без злости позвал её Чонгук, когда Тэхён скрылся из виду. — Что? — Мама делала вид, что не понимает, о чём он, и помешивала суп. — Я просто сказала, что он может остаться, если захочет. А если захочет остаться насовсем — это уже его дело. — Ты специально. — Ничего я не специально, — ответила она с улыбкой. — Я просто думаю вслух, а это не запрещено ещё. Чонгук покачал головой, но внутри было тепло: от супа, который варился на плите, от мамы, которая всё понимала и не осуждала, от того, что Тэхён сейчас сидит в его комнате, на его кровати, в его пространстве, и ждёт его. — Иди уже, — сказала она, махнув рукой в сторону коридора. — Через полчаса ужин. И скажи ему, что я рада, что он пришёл. В смысле, что я всегда рада. Чонгук зашёл в комнату и увидел Тэхёна, сидящего на полу, скрестив ноги. — Знаешь, — сказал он, не поднимая головы, — я хочу, чтобы у нас было много таких дней. Чтобы ходили в парк и смотрели на уток. Чтобы ты пел, а я играл на пианино. Чтобы твоя мама говорила, что я могу остаться насовсем. — Он помолчал, потом добавил тише: — И чтобы я верил, что это правда. — Она пошутила. — Чонгук сел рядом на пол. Тот был прохладным, и он чувствовал холод даже через джинсы. — Нет, — покачал головой Тэхён, наконец поднимая глаза, — не пошутила. Я вижу, она смотрит на нас не как на друзей, а как на… ну, ты понимаешь. Чонгук посмотрел на его серьёзное лицо, на тени под глазами — он выглядел уставшим после бессонной ночи, но счастливым. Наверное, это и есть счастье: когда усталость не мешает быть счастливым. — Может, и не пошутила, — согласился Чонгук. — Но это неважно. — А что важно? — спросил Тэхён, и в его голосе прозвучало искреннее любопытство. — Что ты здесь, — ответил Чонгук, — со мной. А где ты будешь завтра, через год, через десять лет — это мы решим потом. Вместе. Тэхён поднял голову и посмотрел на него. А потом, не говоря ни слова, наклонился и долго, почти невесомо поцеловал в щёку, так что Чонгук почувствовал тепло, и это тепло разлилось по всему лицу, от щеки до уха, от уха до шеи. — Спасибо, — сказал Тэхён, отстраняясь. — За что? — удивился Чонгук, хотя его сердце колотилось где-то в горле, мешая говорить. — За то, что ты есть. — Он смотрел ему прямо в глаза. — Просто за то, что ты существуешь, что мы живём в одном городе, ходим в один университет, дышим одним воздухом. За то, что сидишь сейчас рядом со мной, что носишь мой шарф, хотя тебе идёт больше, чем мне. За то, что хранишь того страшного единорога с одним ухом, что поёшь, когда думаешь, что никто не слышит. Чонгук не знал, что сказать. В горле снова застрял ком, твёрдый и горячий, и он просто крепко обнял Тэхёна, так, чтобы тот почувствовал, как сильно он его любит, без слов, потому что иногда они не нужны. Иногда достаточно просто быть рядом.🌿💚🌿
Ужинали они втроём: мама, Чонгук и Тэхён. Стол был накрыт белой скатертью с вышитыми цветами, мама доставала её только для особых случаев, и Чонгук удивился, что сегодня она решила, что сейчас он именно такой. Суп был горячим, наваристым, с зеленью, которая плавала на поверхности зелёными островками. Котлеты были румяными, сочными, с хрустящей корочкой, которая лопалась, когда вонзалась вилка. Мама рассказывала о том, как вчера ходила к соседке за рецептом пирога, та сказала, что у неё «золотые руки», и она потом весь вечер пекла этот пирог. Он получился не очень, но соседка соврала, что вкусно, и теперь она не знает, верить ей или нет. — А на самом деле было невкусно? — спросил Тэхён, накладывая себе суп и стараясь не пролить на скатерть. — На самом деле было вкусно, — призналась мама, подкладывая ему котлету побольше. — Но я люблю жаловаться, это моё хобби. И вообще, если не жаловаться, то жизнь становится скучной. Чонгук закатил глаза, но улыбнулся. Тэхён же звонко засмеялся на всю кухню. После ужина Чонгук мыл посуду, а Тэхён вытирал её. Мама ушла в свою комнату смотреть сериал. Она говорила, что это «её маленькая слабость» и что если кто-то узнает, что она смотрит дорамы в свои пятьдесят, то ей будет стыдно. Но Чонгук знал, что она смотрит их каждый вечер и не стыдится ни капли. — Твоя мама хорошая, — сказал Тэхён, вытирая тарелку полотенцем. Полотенце было синим, с вышитыми петухами, и Тэхён держал его так осторожно, будто боялся испортить. — Знаю, — ответил Чонгук, намыливая губку и проводя ею по тарелке, — иногда даже слишком хорошая. — Так не бывает, — возразил Тэхён, ставя чистую тарелку в шкаф. — Бывает, когда она говорит что-нибудь про «остаться насовсем» в твоём присутствии. Тэхён улыбнулся и взял следующую тарелку. — А ты против? — спросил он, вытирая её медленно, аккуратно, будто это было самое важное дело в мире. Чонгук замер с губкой в руке и посмотрел на Тэхёна: у него было спокойное, чуть насмешливое лицо, через его плечо было перекинуто полотенце, а на подбородке застыла капелька воды. Затем он перевёл взгляд на его руки, которые находил самыми красивыми на свете. — Нет, не против. Тэхён ничего не ответил. Он просто взял следующую тарелку и начал вытирать, но Чонгук видел, как дрожат его пальцы. Это было от счастья, наверное, или от того, что вода была слишком горячей, или от того, что он не спал всю ночь и организм наконец решил напомнить ему об этом. Они закончили мыть посуду и вернулись в комнату. Тэхён упал на кровать, как подкошенный, и вытянулся звёздочкой, заняв всё пространство. — Я устал, — выдохнул он, глядя в потолок, — но хорошо устал. Понимаешь? Это не та усталость, когда хочется плакать и спать одновременно, а та, когда знаешь, что день прожит не зря. — Понимаю, — ответил Чонгук, садясь рядом. Кровать прогнулась под его весом, и Тэхён чуть скатился в его сторону. — Такая усталость самая правильная. Они лежали на кровати, и Чонгук слушал, как ровно и глубоко дышит Тэхён, почти засыпая. Его веки всё тяжелели, ресницы дрожали, и он выглядел таким беззащитным и красивым, что у Чонгука защемило в груди. — Чонгук, — сказал Тэхён, уже закрывая глаза, его голос его был сонным и тягучим, как мёд. — М? — Ты сегодня меня много целовал. В макушку, в плечо, в щёку… Я считал: три раза. — Ты тоже меня целовал, — возразил Чонгук. — Два раза плечо и в щёку. — Это разные вещи. Я тебя целовал, потому что люблю. А ты меня потому что? Чонгук повернул голову и посмотрел на него. Тэхён почти спал: его ресницы дрожали, губы были чуть приоткрыты, дыхание стало ровным и глубоким, почти как у спящего. — Потому что тоже люблю, — ответил Чонгук. Тэхён улыбнулся, не открывая глаз, и протянул руку, даже не глядя, просто потому что знал, где находится Чонгук. Тот взял её, переплёл пальцы их, и они лежали так, пока Тэхён не уснул. Его дыхание его стало ещё глубже, пальцы разжались, и он весь расслабился, будто растворился в кровати. Чонгук не стал его будить. Он просто лежал рядом, слушал его дыхание, чувствовал тепло его руки в своей, смотрел, как за окном зажигаются фонари, один за другим, протягивая вдоль улицы золотистую цепочку. А потом очень тихо, чтобы не разбудить, прошептал: — Я люблю тебя, Тэхён, очень. И легко поцеловал его в лоб, как что-то очень хрупкое и драгоценное, что можно сломать одним неосторожным движением. Тэхён во сне улыбнулся и придвинулся ближе, уткнувшись носом ему в плечо, и Чонгук подумал, что, наверное, это и есть счастье, когда можно сказать главные слова, даже если тебя не слышат, потому что ты их сказал и потому что они правдивы. За окном светили фонари, на потолке плясали тени от веток, и в комнате пахло клубничным кремом, супом и чем-то ещё, очень домашним, очень тёплым, тем, что не купишь в магазине и не найдёшь в интернете. Тем, что бывает только здесь, только сейчас, только между ними. И Чонгук знал, что завтра будет новый день и они снова будут вместе. И снова будут круассаны, и парк, и утки на пруду, и каштаны в карманах, и шарф, который пахнет клубникой, и мама, которая говорит «оставайся насовсем». И Тэхён будет улыбаться во сне, и Чонгук будет смотреть на него и думать, что, наверное, это и есть то самое. Потому что это не заканчивается никогда.
