Бабочка и Вода

Цикады в поместье Убуяшики звенели так, будто хотели разорвать тишину на куски. Летний зной стелился по земле, заставляя воздух дрожать над камнями сада. Гийю Томиока стоял у колонны, почти сливаясь с её тенью. Его хаори — неровное, с разорванным краем — висело на плечах как траурный флаг. Он смотрел в пол. Не на Мастера, сидевшего перед ним, не на женщину, которая только что вошла следом. На дощатый пол, где между щелями застряли песчинки. Шинобу Кочо скользнула в комнату бесшумно, как насекомое, которое носило её Дыхание. Улыбка на её губах была такой же естественной, как цвет глицинии за окном. Она опустилась на колени рядом, но на почтительном расстоянии — ровно настолько, чтобы не касаться плечом его хаори. — Мастер-сама, вы звали? — её голос пел. — Да, Кочо. И ты, Томиока. Глава Корпуса говорил тихо, но каждое слово давило мраморной плитой. Он переводил взгляд с одного на другую. Гийю не поднял глаз. Шинобу продолжала улыбаться. — В провинции Симоцуке, в горах за деревней Камияма, появился демон. Убил троих искателей и двух крестьян. Особенность: его запах исчезает на рассвете, как роса. Найти логово можно только ночью. Но одному не справиться — он быстр и хитёр. Вы отправитесь вдвоём. К закату через три дня быть на месте. Гийю качнулся вперёд, будто собирался встать. — Я пойду один. Это было не предложение. Это была констатация факта, брошенная в пустоту. Шинобу наклонила голову чуть сильнее обычного. Её улыбка стала острее. — Ах, Томиока-сан, вы снова пытаетесь отнять у меня работу? — в её голосе звенел мёд, но под мёдом — наждак. — Или боитесь, что я уколю вас иглой за слишком медленный меч? Не волнуйтесь, мои уколы почти безболезненны. Почти. Гийю промолчал. Его челюсть свело едва заметным спазмом. Шинобу ждала ответа три удара сердца, потом хмыкнула и отвернулась к Мастеру. — Я не против компании, — сказала она. — Если Томиока-сан сможет идти с моей скоростью. И не будет пытаться прикрыть меня спиной. Это так старомодно. — Решение принято, — Мастер поднял руку, обрубая спор. — Ты — меч, Кочо — яд. Вы дополните друг друга. Готовьтесь. Выступаете завтра на рассвете. Поклон. Гийю встал первым и вышел, не сказав ни слова. Шинобу задержалась на миг, глядя ему вслед. Её пальцы, спрятанные в рукава, сжались в кулак. «Он даже не посмотрел на меня. Для него я всё ещё та маленькая девочка, которую нужно защищать. Как это бесит». Она улыбнулась Мастеру, поклонилась ещё раз и выплыла наружу, оставляя за собой сладкий запах глицинии. А Гийю уже шагал по дорожке сада, не ускоряясь и не замедляясь. В его голове крутилось одно: «Если она пойдёт со мной… я должен уберечь её от судьбы Сабито. И от своей собственной». Ворон каркнул на крыше. Лето пахло кровью и цветами. 2 Особняк Насекомых гудел как улей. Кано Цуюри, помощница Шинобу, сбилась с ног, перебирая склянки в лаборатории. Сама же Шинобу сидела на веранде, разложив перед собой три деревянных подноса. На первом — рисовые шарики, начинённые порошком глицинии. На втором — ампулы с противоядиями, завернутые в цветные тряпицы: красный от паралича, синий от жара, зелёный от галлюцинаций. На третьем — иглы. Сотни игл. Разной длины, разной толщины, отточенные так, что в них можно было смотреться как в зеркало. — Кочо-сама, — Кано присела рядом, протягивая чашку чая. — Вы уверены, что хотите взять всё это? Вес… — Вес меня не убьёт, Кано. А вот отсутствие нужной иглы — может, — Шинобу взяла чай, но не отпила. Поставила обратно. — Томиока-сан, кажется, вообще ничего не берёт. Аскет. Наверное, думает, что рис и меч — это всё, что нужно человеку. Кано опустила глаза. Она хотела сказать: «Будьте с ним осторожны», но знала, что Шинобу не выносит жалости. Вместо этого спросила: — Вы боитесь? Шинобу замерла на секунду. Её пальцы пробежали по ряду ампул, переставляя их в другом порядке. — Боюсь? О нет, Кано. Я просто ненавижу тратить время. Демон в Симоцуке — не самый сильный, но очень скользкий. А работать в паре с человеком, который считает меня беспомощной… — она хмыкнула, — это как нести на спине мокрый камень. Она поднялась, потянулась, и с её губ сорвался смешок — светлый, почти детский. Но глаза оставались холодными, как лезвие скальпеля. — Сходи, принеси мой дорожный зонт. Тот, с металлическими спицами. И положи в сумку маску сестры. Кано вздрогнула. — Маску… Канаэ-самы? — Да. — Шинобу отвернулась, натягивая перчатки. — Пусть смотрит. Может, Томиоке-сану станет легче. Или тяжелее. Мне всё равно. Она отошла к шкафу, где висело её боевое кимоно — фиолетовое, с узорами бабочек, лёгкое как крыло. Оделась за минуту. На пояс — кинжал, в рукава — ампулы, за воротник — запасная игла. Всё чётко, всё на своих местах. «Холод убивает микробов, — подумала она, глядя в маленькое зеркальце. — А Томиока-сан — просто самый холодный микроб в Корпусе. Ха-ха». Но улыбка вышла кривой. 3 В хижине Гийю не было ни ульев, ни помощников. Только циновка, точильный камень и стопка книг по этикету, которые он никогда не открывал. Сейчас он сидел на корточках перед мечом. Лезвие уже сияло, но он всё водил и водил бруском, измеряя время не ударами сердца, а скрежетом металла. На столе, прикрытая тряпицей, лежала его сумка. Маленькая, походная. В ней — два мотка бинтов (Шинобу была бы права: мало), рис в мешочке, горсть солёных слив и… Гийю отложил меч. Потянулся к тряпице. Сдвинул. Два куска плотной ткани. Сине-зелёные, с ромбами. Когда-то они были одним целым — хаори, которое носил Сабито. А потом Гийю разорвал его в тот день у реки, когда не смог спасти друга. Половину оставил себе. Вторую… вторую он хотел отдать Шинобу, но не решился. Канаэ была её сестрой, а не его. Он смотрел на лоскут ровно тридцать секунд. Потом аккуратно сложил, сунул на дно сумки и затянул ремни. Дальше — письмо. Гийю взял кисть, макнул в тушь, вывел: «Шинобу, если я умру…» — и замер. Слово «умру» расплылось под его пальцем. Он скомкал бумагу, бросил в угол. Написал новое: «Оставьте еду для ворон. Ключ в чайнике». Бред. Разорвал и это. В итоге он не написал ничего. «Потому что мне некому писать, — подумал он без горечи, просто как факт. — Сабито мёртв. Канаэ мёртва. А Шинобу… она ненавидит меня. Это правильно. Нельзя ненавидеть мёртвых, поэтому она ненавидит меня за то, что я жив. Сабито был лучше. Канаэ была лучше. Почему выживаю я?» Он завязал волосы, накинул разорванное хаори и вышел в ночь. До рассвета оставалось четыре часа. Он не спал. Он просто стоял под козырьком крыши, глядя на луну, и ждал. Ждал утра. Ждал миссии. Ждал, когда Шинобу снова скажет ему что-нибудь колкое, а он промолчит. Потому что молчать было легче, чем говорить правду. 4 На рассвете у ворот поместья Кочо собрались все девушки-цветочницы. Аой, Кано, Суми, Киё, Нахо — они стояли живым забором, провожая Шинобу. Та вышла с огромным мешком за плечами (вес, о котором говорила Кано, явно перевалил за десять килограмм) и зонтом от солнца в руке. Зонт был лакированный, бамбуковый, но спицы — стальные, заострённые. Оружие в маскировке. Гийю уже ждал. Он стоял у столба в десяти метрах от ворот, прислонившись спиной к дереву. Его фигура в тёмно-синем казалась частью утренней тени. — Ах, Томиока-сан, вы даже не зашли попрощаться с девочками? — пропела Шинобу, остановившись перед ним. — Как невежливо. Они готовили для вас рисовые колобки. — Не голоден, — сказал Гийю. — Это не ответ. Это диагноз. Она оглядела его с ног до головы. Пустая сумка (относительно), меч на боку, никаких видимых запасов еды. Только тощая котомка. — Идём, — сказал Гийю и сделал шаг в сторону леса. — Подождите! Шинобу вытянула руку, преграждая путь. Её зонт упёрся ему в грудь — не больно, но настойчиво. — Я должна проверить, взяли ли вы бинты. И еду. И противоядие от змеиного яда. В горах полно гадюк. — Не нужны. — Томиока-сан, — её голос упал на полтона, потеряв слащавость, — если вы истечёте кровью в лесу, я не понесу вас на себе. Мои хрупкие плечи не для этого. Откройте сумку. Он не двинулся. Она стояла, глядя снизу вверх, и улыбалась. Но воздух вокруг неё начал вибрировать — так дрожит лёд перед тем, как треснуть. Давление её Дыхания было почти физическим. Гийю сдался первым. Он откинул клапан сумки. — Два мотка. — Его голос звучал глухо. — Ложь, — Шинобу заглянула внутрь. — Я вижу, что сумка почти пуста. Рис, сливы, бинты… Где перевязочные средства? Где мазь от ожогов? Где, в конце концов, тёплые носки? Осенью в горах холодно. Она не ждала ответа. Просто запустила руку в свой мешок, выудила три увесистых мотка бинтов, баночку мази и… да, тёплые носки. Шерстяные. Сунула всё это в сумку Гийю. Тот смотрел на это действо с выражением человека, которого только что ограбили милосердием. — Ты… — начал он. — Я забочусь о напарнике, — перебила Шинобу, разворачиваясь. — Это не доброта. Это прагматизм. Мёртвый напарник — плохая статистика. И она пошла вперёд, цокая сандалиями по каменной дорожке. Зонт крутился в её руке, отбрасывая кружевные тени. Гийю задержался на секунду, глядя на свою внезапно потяжелевшую сумку. Потом двинулся следом, держа дистанцию ровно в пять метров. Ни ближе. Ни дальше. За их спинами девушки махали платками. — Берегите друг друга! — крикнула Кано. Шинобу помахала в ответ, не оборачиваясь. Гийю не обернулся вообще. 5 К полудню они прошли половину первого перехода. Солнце стояло в зените, и даже под пологом леса было душно. Шинобу не жаловалась — она вообще редко жаловалась на вслух, предпочитая прятать усталость за улыбкой, — но Гийю заметил, что её шаг стал чуть короче. Он замедлился сам, не подавая вида. Они остановились у ручья. Шинобу опустилась на корточки, набрала воды в ладони, умылась. Гийю стоял в стороне, глядя на противоположный берег, где в кустах мелькнула чёрная тень. — Ворона, — сказал он. — Касугай? — Шинобу выпрямилась, щурясь. Нет, обычная ворона. Но хромая. Она прыгала на одной лапе, вторую волоча по земле. Крыло было вывернуто — то ли попала в силок, то ли демон цапнул, но не до смерти. — Бедняжка, — Шинобу шагнула к птице. Та забилась, закаркала, но не улетела — слабость брала своё. — Оставь, — бросил Гийю. — Мы теряем время. — Томиока-сан, вы бы оставили умирать солдата, который сломал ногу на марше? Она не ждала ответа. Она уже достала из сумки маленький пинцет, бинт и склянку с зелёной жидкостью. Гийю смотрел, как она, шепча что-то успокаивающее, вправляет птице крыло, перевязывает лапу, поит из пипетки настойкой глицинии (для дезинфекции). Ворона затихла. Посидела на ладони Шинобу, моргнула чёрным глазом, потом перепрыгнула ей на плечо. — Будешь нашим наблюдателем? — спросила Шинобу. — Только не каркай слишком громко, когда увидишь демона. Испугаешь. Ворона каркнула тихо, будто поняла. Гийю отвернулся. В его груди шевельнулось что-то тёплое и неуместное. Он задавил это чувство, как давят уголь в пепле. «Канаэ была такой же, — подумал он. — Лечила даже врагов. И что с ней стало?» Он пошёл вперёд, не оглядываясь. Шинобу, с вороной на плече, догнала его через минуту. Дистанция снова стала пять метров. — Она назвалась Тамой, — сказала Шинобу. — Вороны не говорят, как их зовут. — Эта сказала. Вы просто не умеете слушать. Они шли молча до самого вечера. Тама сидела на плече Шинобу, изредка перелетая с ветки на ветку. Гийю ни разу не обернулся на неё, но краем глаза следил, чтобы ворона не отставала. К закату небо на западе налилось кровью. Шинобу остановилась первой. — Дождь будет, — сказала она, нюхая воздух. — Сильный. Нужно укрытие. Гийю уже заметил впереди, на пригорке, развалины старого храма. Крыша провалилась наполовину, но под одним из скатов оставался сухой клочок земли размером с татами. — Туда, — кивнул он. Они вошли внутрь, когда первые капли начали барабанить по листьям. Через десять минут ливануло так, будто небеса разорвало. 6 Храм был заброшен лет пятьдесят. Будда из камня сидел в углу, заросший мхом, алтарь раскололся пополам. В очаге под открытым небом валялись старые головёшки. — Я разведу огонь, — сказала Шинобу. — А вы наберите сухих веток, Томиока-сан. Только не мокрых. — Знаю. Он вышел под дождь. Вернулся через пять минут с охапкой хвороста, который нашёл под нависшим камнем. Шинобу уже сидела на корточках перед очагом, сложив пальцы знаком Насекомого. Дыхание Насекомого. Первая форма. Танцующий светлячок. Её ладони полыхнули слабым фиолетовым пламенем — не боевым, а бытовым, тепловым. Она поднесла руки к щепкам, и те занялись с первого раза. Гийю положил свою охапку рядом и сел с противоположной стороны костра, так, чтобы между ними всегда оставалось пламя. — Не хотите сыграть в игру? — спросила Шинобу, вытягивая к огню озябшие пальцы. — Скажем друг другу по одной правде. По-настоящему. — Нет. — Я всё равно скажу. Она помолчала, глядя на танцующие языки. — Я боюсь темноты. Не демонов, а именно темноты. Глупо, правда? Истребительница демонов, владелица Дыхания, а при выключенном свете мне страшно оставаться одной. Кано всегда оставляет свечу в моей комнате. Гийю молчал. Но его рука, лежавшая на колене, чуть дрогнула. Он подвинул фонарь, стоявший между ними, ближе к Шинобу. Сделал вид, что просто поправляет угли. — Я… — начал он и замолчал. Так тяжело было говорить. Шинобу не торопила. Она достала из мешка бэнто — идеально нарезанные овощи, рис с кунжутом, кусочки жареного тофу. — Я боюсь, — выдохнул Гийю в пламя, — что однажды услышу ваш крик о помощи и не успею. Тишина стала абсолютной. Даже дождь за окном будто притих. Улыбка Шинобу сползла. Всего на секунду. Её глаза расширились — в них мелькнуло что-то живое, неигровое. А потом маска вернулась. — Не нужно меня жалеть, Томиока-сан, — сказала она тихо, но с металлом. — Это унизительно. — Я не жалею. Я констатирую. — Тогда констатируйте молча. Она взяла палочками кусочек тофу и сунула в рот, жуя с ожесточением. Гийю смотрел на свой бэнто — рис и сливы, которые он достал из сумки. Серые, безвкусные, правильные. Шинобу бросила взгляд на его еду. Её лицо дёрнулось. — Это самоубийство — идти на демона на голодный желудок. Вот, съешьте. Она отодвинула половину своего овощного рагу в его сторону. Даже не спросила — просто поставила перед ним. Гийю посмотрел на еду. Потом на Шинобу. Та демонстративно уставилась в костёр. — …Спасибо, — сказал он. Он ел медленно. Так медленно, будто забыл вкус горячей пищи. Овощи оказались приправлены каким-то незнакомым соусом — сладким, чуть пряным. Гийю не мог вспомнить, когда в последний раз ел что-то, кроме риса и слив. Шинобу украдкой наблюдала за ним. И думала: «Вот ты какой без маски молчаливости. Просто уставший человек. Просто мужчина, который забыл, что такое "вкусно"». Она не сказала этого вслух. Вместо этого спросила: — Тама, будешь? Ворона, сидевшая на балке, каркнула и спланировала вниз, к подставленной ладони. Шинобу покормила её рисом. Гийю доел, поставил пустую коробочку. — Я буду дежурить первым, — сказал он. — Спи. — Обычно мужчины говорят "спи, я посторожу", а не приказывают, — усмехнулась Шинобу. — Это не приказ. Это факт. Она не стала спорить. Свернулась калачиком на сухой циновке, подложив под голову свой мешок. Её правая рука даже во сне легла на пояс, где висели иглы — рефлекс убийцы, не отключающийся ни на секунду. Гийю сел у входа, положив меч поперёк колен. Дождь стихал, превращаясь в мелкую морось. Лес шептал. Через час он услышал, как дыхание Шинобу стало ровным — она уснула по-настоящему. Он оглянулся. Она спала, свернувшись, как насекомое в коконе. Одна рука под щекой, вторая — на иглах. И впервые за долгое время Гийю позволил себе смотреть на неё без привычной пустоты в глазах. «Она похожа на Канаэ, — подумал он. — Та тоже улыбалась, даже когда хотелось плакать. Та тоже лечила всех подряд. И её убили». Он медленно, очень медленно протянул руку к одеялу, которое сползло с плеча Шинобу. Его пальцы почти коснулись ткани. И тут же её ладонь взметнулась вверх, сжимая его запястье стальной хваткой. Глаза Шинобу открылись — не сонные, а абсолютно ясные, как у хищника, который вообще не спал. — Не подкрадывайтесь, — сказала она хрипло. — Я могу и не проснуться… и тогда вас ждёт паралич. На три часа. Её пальцы были ледяными — даже сквозь перчатку Гийю чувствовал этот холод, непохожий на обычный утренний. — …У вас холодные руки, — сказал он. Шинобу отпустила его. Отвернулась к стене. — Это яд циркулирует. Спокойной ночи, Томиока-сан. — Спокойной ночи. Он поправил одеяло сам — теперь уже не таясь. И вернулся на своё место у входа. Тама, ворона, спала на балке, уткнув клюв в перья. Костёр догорал. Гийю сидел и смотрел на угли, пока они не превратились в пепел. А потом небо за окном начало сереть — рассвет. Он разбудил Шинобу ровно за час до выхода, как и обещал себе. Она проснулась мгновенно, села, поправила волосы. — Вы смотрели на меня всю ночь? — спросила она с лёгкой усмешкой. — Я смотрел на лес. — Как скажете. Она встала, потянулась, подошла к остаткам костра. Достала новый бэнто — завтрак. — Сегодня к вечеру будем на месте. Томиока-сан, — она протянула ему палочки, — постарайтесь сегодня не умирать. Мне не хочется возвращаться с отчётом, что я потеряла напарника. — Постараюсь, — сказал Гийю и взял палочки. Они не стали ближе. Но теперь Гийю знал, что Шинобу боится тьмы, а Шинобу знала, что Гийю ест только сливы, потому что не видит смысла в удовольствии. Ворона Тама каркнула, перелетая с балки на плечо Шинобу. Вместе они вышли на рассвете в туман, к деревне Камияма, где их уже ждал демон, пожирающий сны.