Иктальный эпизод

Они не виделись примерно полтора года: не было подходящего случая, наверное, или какой-то ситуации, где присутствие обоих могло бы случайным образом совпасть самостоятельно, без вклада кого-либо из малышей, с которыми постоянно возится Годжо. Бог его знает, зачем он вообще подписался на роль няньки и развлекает эту обнаглевшую молодежь. Прочем, Сугуру все равно: ему уж точно не до чужого дерьма, со своим бы разобраться. Не то чтобы он не хотел спросить, конечно, но это как-то глупо — писать ему: «Привет. Странно, что ты теперь водишься с малолетками, какого хрена произошло? Кстати, пользуясь случаем, если несложно, верни мне мою толстовку, ту черную. Я забыл ее у тебя, когда в последний раз оттрахал тебя в рот, а потом заблокировал твой номер. Ты, скорее всего, помнишь.» Что ж, наверное, остаться без старой кофты с протертыми рукавами — не самая большая потеря. Может, Сатору переживал сильнее, кто ж знает, — Гето тогда так и не спросил. Он тогда вообще забился в угол, как побитый пес, и не выходил из дома практически неделю. К чести Сатору Годжо: он не искал его, не приходил к дверям, не плакал под окнами, не писал в интернете. Он выстрадал свое разочарование, если оно вообще было, тихо, стоически гордо, не прося ни у кого помощи, — об этом Гето все-таки спросил позже у Сёко. Сатору пропустил два учебных дня, после чего вернулся в университет при параде: в гребанных скини-джинсах и солнцезащитных очках. И больше ни разу не вспомнил имя Гето Сугуру. Это вызывает уважение. Только уважение Гето теперь уже никому даром не нужно.

***

Годжо красив. Это объективная истина, с которой будет спорить только умалишенный. Его силуэт всегда притягивал взгляды, сколько Гето его помнит. Высокий, красивый, с правильными чертами лица. Издалека он выглядел, как Бог. Но потом он обязательно подходил ближе и чудесная иллюзия небожителя неизбежно разрушалась: вечно веселый, никогда не затыкающийся, смеющийся в самые неудачные моменты, он был слишком неумным для любого, кто видел в нем образ тихой роскоши и красивой жизни. Впервые они столкнулись в очереди в кафе на территории университета: Гето собирался тихо оплатить свой кофе и уйти обратно в корпус готовиться к экзамену, когда это недоразумение протиснулось рядом. — Прости, ты не мог бы пожалуйста ударить меня по лицу? Выглядишь сильным, — он ткнул себя в щеку. — Сюда, смотри только нос не сломай. И улыбнулся. Сумасшедший. — Нет. — Почему? — Белоснежная голова наклонилась влево. Позже Сугуру узнает, что Сатору нужно было получить освобождение от физкультуры. Он скажет ему «Все просто: если бы ты ударил, мы бы подружились» и добавит со смехом: «Но ты, слава Богу, не стал. Поэтому, мы потрахались. Рад, что у тебя всегда было чувство вкуса». Гето, к слову, не планировал становиться друзьями с Годжо, просто тот никогда не спрашивал. Он всегда был таким. Хотя и обжиматься с ним Сугуру тоже не собирался, но в процессе втянулся: тонкие губы Сатору были мягкими, нежными, да и сам он будто был создан для того, чтобы Гето прижимал его к стене в пустой аудитории на четвёртом этаже. Вдавливал его в скрипящую кровать в общежитии. Заставлял задыхаться в лифте по пути в его модную дорогущую квартиру. Но не только это. Целовал «на удачу» в лоб перед экзаменами. Ворчал, когда Годжо отказывался надевать шапку. Варил бульон, когда он все-таки заболевал, жалел его и терпел ужасно абсурдные требования, такие, как например, одинаковые носки для них обоих или определённая песня «для выздоровления». Слушал подборки-плейлисты с Тейлор Свифт, Леди Гагой, сборники «лето 2013» и другие. Целовал его в кончик носа перед тем, как по темноте идти домой, зная, что комендант в общежитии собирается написать на него жалобу за поздние проходы. Сугуру Гето делал все: обнимал, гулял, развлекал, брал его бесчисленное количество раз и отдавался сам, кроме одного — он никогда ничего не обещал.

***

— Гето, быстрее! Он пулей вылетает из учебной аудитории. Красивый, как обычно, притягивающий взгляды к себе Сатору корчится на полу. Его голубые глаза закатились, вены на шее вздулись, тело бьется в конвульсии. Ноги в тонких брюках беспомощно проскальзывают по поверхности пола. У Сугуру каждый раз надрывается сердце от этого вида: к приступам невозможно привыкнуть, сколько бы раз ты не видел это. Он очень хорошо помнит первый эпилептический припадок Годжо, потому что такое зрелище буквально невозможно забыть. Гето не знал, что делать: он ходил из угла в угол, паниковал и кусал губы, пока оператор скорой помощи пытался что-то уточнить. Сугуру тогда настолько сильно растерялся, что позволил Сатору бесконтрольно набить себе пару тройку синяков и два ушиба. После этого шаблон звонка так плотно засел у него в голове, что его уже не выкорчевать: полное имя, возраст, хронические заболевания, жалоба, место. Другими словами: Годжо Сатору, двадцать один, идиопатическая эпилепсия, неконтролируемый приступ, текущий адрес. Сугуру Гето спустя все это время, в любом состоянии — злой, пьяный, спросонья, с похмелья, нервный, какой угодно, — помнит: Годжо Сатору, двадцать один, идиопатическая эпилепсия, неконтролируемый приступ. Годжо Сатору, двадцать один, идиопатическая эпилепсия, неконтролируемый приступ. Движение в коридоре занимает не больше секунды: Гето опускается на пол, становясь на одно колено, и закрывает спиной напряженную фигуру на кафельном полу от вышедших в коридор студентов. Он очень осторожно поворачивает Годжо немного на бок, прикладывая голову у себя на груди. Сугуру выглядит совершенно спокойным — никакой паники или суеты. Он разворачивает запястье так, чтобы видеть циферблат. — Сколько? — Я сразу тебя позвала, — Сёко прижимает руки к нижней части лица. Хорошо. Это хорошо, что позвала сразу: он кивает себе, засекая время. Это та информация, которая появляется сразу, когда вы начинаете искать в интернете алгоритм первой помощи при эпилептическом припадке: 1. Мягко уложить человека, подложить что-то под голову; 2. Засечь время приступа; 3. Защитить от травм, перевернуть на бок во избежание рвоты; 4. Развязать шарф/галстук на шее для свободного дыхания; 5. Не держать. Не пытаться перебороть судорогу. Не пытаться прижать. Не совать ничего в рот (еще раз: никогда не совать ничего в рот — Гето помнит, как наткнулся на ролик, в котором эпилептик ломает собственную челюсть во время иктального эпизода. Такое тоже не забывается); 6. Ждать, когда приступ пройдет. Ждать. Самое ужасное во всем этом: беспомощность. Потом, когда все закончится, он будет чувствовать себя ужасно уставшим, дезорентированным и, вероятно, напуганным, так что ему нужно будет почувствовать себя в безопасности рядом с кем-то, кому он доверяет. Эпилептики не помнят своих приступов, так что, вероятно, Сатору будет удивлен, когда придет в себя на груди у Сугуру — сложно сказать, безопасное ли это место. Гето старается об этом не думать, он не отрывает взгляд от часов на руке. Как бы цинично, жестоко и жутко бы это не звучало, в конце концов, человечество славится тем, что адаптируется к любым обстоятельствам. Сугуру Гето сохраняет ледяное спокойствие, несмотря на то, что у него на руках его бывший парень, находясь без сознания, исходит в судороге. Что ж, жизнь полна сюрпризов, действительно. Он знает, что волноваться стоит только если приступ начался в результате травмы или после падения, если приступ длится больше пяти минут или если приступов будет несколько друг за другом, подряд, и то, только в том случае, если Годжо не придет в сознание между ними. Проходит сорок секунд. Минута. Минута десять. — Давай, давай, давай, — шепчет себе под нос Сугуру. — Да что б тебя, Годжо. Давай уже. Измученное тело Сатору наконец успокаивается и обмякает. Годжо со стоном откидывается на подставленную грудь, разжимает зубы, которые еще минимум несколько часов точно будут ныть. — Привет. Сейчас твои дети дадут тебе воды, хорошо? — это блеф. Жалкая попытка убедить себя, что Сатору почувствует себя лучше, зная, что щенки, которых он зачем-то подобрал, где-то рядом. Сугуру думает, что, скорее всего, любой знакомый Годжо человек сейчас был бы лучшим вариантом, чем он сам. — Боже, я что умер? Клянусь, этот голос похож на... — Нет. Пока что, во всяком случае. — Слава Богу. Любой бы, кроме, разве что, Фушигуро, наверное, обоссал бы себе штаны, так что я рад, что мне не приходится лежать на чьей-то моче. Идиот. Брови Сатору перестают драматично изламывается и он буквально повисает на руках Сугуру, переживая, скорее всего, ужасную боль в мышцах. Они не разговаривали больше года, и первое, что выдает этот кретин сразу после припадка — несмешную шутку про чью-то мочу. Гето запоздало думает, что никогда не спрашивал у него, как он себя чувствует после всего этого, так что теперь не знает, когда ему можно оставить Сатору на попечение его новым дурацким детям и пойти по своим делам. Запланированные дела на сегодня: немного уныло переживать за здоровье Годжо Сатору в одиночестве в своей комнате в общежитии и отрицать это, если кто-то спросит. — Мне нужно идти. — Оставь меня здесь. — Сатору лежит, не открывая глаз — Гето помнит, что у него ужасная светочувствительность после припадков. — Нет! — розоволосый парень, которого Сугуру, впрочем, видит впервые, делает решительный шаг вперед: — мы позаботимся о господине Годжо. Спасибо, господин... — Гето. — Зачем-то подсказывает переступающая с ноги на ногу Сёко. Он закатывает глаза: — Как? — Молчание. — Как вы собираетесь позаботиться о нем? Сатору будет чувствовать себя просто ужасно: головные боли, озноб, новые судороги от перенапряжения, ощущение обезвоженности, замерзающие ноги. И отдельным пунктом: паскудное настроение. — Я разберусь сам, — он хмурится. — Отпусти. Гето отпускает руки, в которых держал Годжо только что. В носу еще ощущается его парфюм. У неловко поднимающегося Сатору с этим его идиотским страдальческим лицом подкашиваются ноги и он практически падает, но решившийся спорить с Гето юноша хватает его за рубашку.

***

— Сёко, я не буду возиться с этим детским садом. Мне есть чем заняться. — Он для них, вроде как, Бог или что-то такое, понимаешь? Они обожают его. — Как и половина университета. И вторая — тоже, просто они еще в этом не признались. Она смеется: — Значит, тебе он тоже нравится? Если бы она только знала. Он сидел рядом на полу рядом с его столом, пока Сатору учил билеты. Отвозил его компьютер в ремонт. Двадцать минут искал в магазине его любимый зеленый чай. Шел в семь утра в пекарню. Однажды он практически откусил от него часть — это, вероятно, был самый грубый секс, который был у него в жизни: так сильно увлекся. Сатору демонстрировал свое нытье не меньше получаса, чтобы потом неделю светиться от наличия темно-фиолетовых пятен. Гето когда-то приезжал на другой конец города только ради того, чтобы проверить, что Годжо еще дышит. Мыл ему голову, после того как случайно кончил на волосы. Бежал с ним на руках вниз по лестнице, когда у него начался эпилептический припадок после падения со стула. — Нет. Я — уникальный случай. Гето искренне в это верил: он — уникальный случай, потому что Сатору был у него в руках и он все равно отпустил его. Оставил его. Она все равно непреклонна: — Он пойдет, я точно знаю. У них там что-то вроде праздника, кажется, или что-то такое. Пожалуйста, убедись, что все будет в порядке. Суругу хочет воспротивиться: как-то же Годжо жил эти полтора года без него, Господи, зачем вообще все усложнять. С ним ничего не случится, не вчера же он, в конце концов, узнал, что у него проблемы со здоровьем. — Я не пойду. — Приступы стали чаще в последнее время. Теперь уже даже в университете. Он стискивает зубы. Правда в том, что раньше Сатору никогда не становилось плохо в университете — эпилепсия достаточно редко напоминала о себе в обыденной жизни. Она продолжает: — Может быть, это из-за скорого выпуска или еще из-за чего-то, я не знаю. Ты же знаешь, он никогда не говорит ничего всерьез, вечно смеется, отшучивается. Я не знаю, из-за чего он может волноваться так сильно, чтобы это могло провоцировать припадки. Гето помнит Годжо не таким: он помнит, как хлюпает его этот ужасно длинный нос и как сопли стекают по его лицу вниз, а веки мелко подрагивают. Годжо говорил: «Я не знаю, что мне делать, Сугуру, я не знаю, как мне быть дальше» или «Я больше не могу так, слышишь? Пожалуйста помоги мне, Сугуру». Может быть, поэтому он теперь ничего никому и не говорит, кто ж знает — Сугуру не спрашивал по очевидным причинам. Он ненавидит себя за то, но все равно идет в какую-то забегаловку, где все эти таскающиеся за Годжо беспризорники уже облепили его со всех сторон. Он достает телефон, чтобы проверить точный адрес, когда Сатору произносит тост: — Никто не может забирать у молодежи пору их юности, — дети, видимо, заглядывают ему в рот. Все улыбаются. Гето старается слиться со стеной. Они пересекаются взглядами. Годжо подмигивает ему, приподнимает свой стакан и выпивает. Сугуру смотрит на часы на собственном запястье и заказывает первый попавшийся напиток на баре. Годжо Сатору, уже двадцать три, идиопатическая эпилепсия, неконтролируемый приступ, текущий адрес. Выпивает еще один. Годжо Сатору, двадцать три, идиопатическая эпилепсия, неконтролируемый приступ, текущий адрес. Щенки обращают на него внимание и кричат, заставляя его закатить глаза: — Это же господин Гето! Господин Гето! Он кивает. Темноволосый парень с недовольным выражением лица подходит к нему у барной стойки, откуда Сугуру смотрел на их стол. Они не прерывают обмен взглядами с Сатору ни на секунду, так что он скорее чувствует, что парнишка что-то хочет сказать. — Мы хотели поблагодарить вас за то, что вы оказались рядом. Спасибо. И мы хотели бы угостить вас. В качестве благодарности за то, что вы помогли господину Годжо. — Почему он возится с вами? — Помогает. С учебой. С тем, как разобраться в отношениях с родителями. С девушками. — Ребенок пожимает плечами. — Со всем. Он как друг и старший брат. Теперь, после того, как Гето удовлетворил свое любопытство, он может идти домой и больше не вспоминать о Сатору — никакой загадки больше не осталось. — Не нужно меня угощать. Будьте осторожны с алкоголем, он может спровоцировать припадок. У него болит голова перед тем, как это, возможно, случится, а еще он становится ужасно раздражительным. — Гето думает секунду: — И глаза. Появляется светочувствительность. Он бросает на стол мятую купюру. Хватит. На улице, поднимая выше стоячий воротник на куртке, он слышит за спиной: — Сугуру! Останавливается — ошибка. Оборачивается — фатальная ошибка. Сатору стоит на улице, одиноко ежась, — холодно. Улыбается. Гето хочет подойти и стереть эту ненастоящую улыбку с его лица, потому что ни один человек на свете не может улыбаться после того, как с ним поступают так. Даже через год. — Я думал, ты сядешь к нам за стол. — Не вожусь с малолетками. Сатору пожимает плечами. — Хочешь, чтобы я поблагодарил тебя, Сугуру? — А ты хочешь, чтобы я извинился, Сатору? Оба смеются. — Я не обижаюсь на тебя. Гето щурится: вранье. Еще хуже, если это правда. Если Годжо так духовно вырос, что на самом деле способен простить такое, то в следующей жизни Сугуру переродится в виде червя под его ботинком. Отчего-то хочется объясниться, все рассказать, спрятать лицо в его плече. Гето собирает волю в кулак, потому что он совершенно точно не может этого сделать. — Быть наставником — действительно не мое. Вписался только потому, что хочу, чтобы все вокруг стало иначе: занудные, противные взрослые, которые искренне считают, что они правы давным-давно уже должны были кануть в лету. Которые заставляют нас чувствовать себя виноватыми за то, какие мы есть. За то, что мы любим. Ругаться с ними бессмысленно, я просто создам себе образ импульсивного идиота, а я не такой. Никто...не последует за мной. Я хочу... Сугуру его перебивает: — Зачем ты мне это говоришь? — Потому что ты спросил у Фушигуро, — Сатору улыбается. — Потому что ты знаешь, о чем я говорю. Ты из-за этого... Он не договаривает, но все и так понятно: ушел. Ты из-за этого ушел, Сугуру. — Я всю жизнь убегал от любви — боялся, что она уничтожит меня. А потом я проснулся у тебя дома, Сатору, с мыслью о том, что я хочу провести так всю жизнь. — Дыхание Годжо сбивается. — Я испугался, потому что никогда не чувствовал ничего даже близко похожего. Я Это... Я знаю, что ты не пьешь кофе. Что у тебя сорок первый размер ноги. Что ты смотрел «Русалочку» больше двадцати раз. Зачем я это знаю, Сатору? Почему, заходя в любое помещение, я первым делом ищу провоцирующие эпилепсию факторы: яркие вспышки света и алкоголь, а глядя на тебя — признаки недосыпа и стресса? Почему я до сих пор делаю это, Сатору? — Я искал любви и с головой погружался в нее, потому что хотел, что бы она уничтожила того, кем я когда-то был. — Годжо пожимает плечами. — Нашел. И..., видимо, стал кем-то, кто стал гораздо лучше, чем был раньше. — Остановись, пока случайно не поблагодарил за то, что я бросил тебя, не сказав ни слова, как последний мудак. Сатору рассмеялся: — Ты разве не собирался прямо сейчас извиниться за то, что не помогал мне пережить припадки последние полгода? — Да пошел ты, — Сугуру успел подойти к нему и снять свою куртку. — Замерзнешь же.