Блок Б13

Уэнсдей давно научилась отключать фоновый хаос. Взрывы из комнаты Пагсли? Безвредно. Хохот Фестера над очередным экспериментом с проводкой? Поправимо. Напевание Мортиши над её орхидеями? Ожидаемо. Но сегодняшний хаос был куда более коварным. Это был Гомес. Её отец мерил шагами главный зал. Он бормотал что-то себе под нос уже добрых полчаса, периодически пускаясь в грандиозные жесты, будто произносил речь перед невидимой аудиторией. Уэнсдей сидела на перилах, её косы свисали вперед, пока она полировала клинок для фехтования. Она игнорировала его изо всех сил. — Ты знаешь, — внезапно провозгласил Гомес, крутанувшись на каблуках, — прошло десять лет. Десять лет с последнего Гала-вечера Аддамсов! И знаешь ли ты, что это значит, моя маленькая чума? Уэнсдей не подняла глаз. — Что от меня потребуют общаться с дальними родственниками, на фоне которых Фестер выглядит образцом сдержанности? — Именно! — оскал Гомеса стал еще шире. — Это будет великолепно. — Он хлопнул в ладоши. — Зажженные факелы, визжащие скрипки, пол, залитый пролитым вином. Ах, это будет ночь страсти, наследия, ночи... — Ночи бессмысленной театральщины, — перебила Уэнсдей. — Я бы предпочла быть заживо погребенной. — Замечательно! — не смутился Гомес. — Потому что ты сделаешь и то, и другое. Фигурально, конечно. На балу. Уэнсдей вздохнула, наконец взглянув на него. — Ты знаешь, я презираю подобного рода перформансы. — Ах, но ты - Аддамс! — возразил Гомес, указывая пальцем в воздух. — А бал - это воплощенная душа нашей семьи! Место, где заключаются союзы, возрождается вражда и влюбленные... — Он ухмыльнулся. — Влюбленные заявляют о своей преданности. Её взгляд стал острее. — Если ты намекаешь... — Я не намекаю, — Гомес драматично прижал руку к груди. — Я настаиваю. Ты должна пригласить Энид. Уэнсдей медленно моргнула. — Должна? — Да! — проревел Гомес, и его голос эхом разнесся по залу. — Она была принята в наш дом и в наши сердца. Какой лучший способ закрепить её место в семье, чем пережить Гала-вечер? — Закрепить её место? — повторила Уэнсдей тоном плоским, как бетонная плита. Мортиша вышла из оранжереи; её длинное черное платье шуршало по камню. От неё исходил аромат влажной земли и смертоносных цветов. — Твой отец прав, querida(дорогая). Энид стоит представить всей родне должным образом. Уэнсдей нахмурилась. — Я не понимаю, как выставление её перед ордой эксцентричных родственников может считаться проявлением нежности. — Дорогая, — безмятежно произнесла Мортиша, — в этой семье это высшая форма нежности. Гомес схватился за сердце, будто раненый. — Моя маленькая гадюка, неужели ты не понимаешь? Привести кого-то на Гала-вечер - значит провозгласить его своим. Позволить передавать его из когтей в когти, из взгляда во взгляд, и чтобы он всё равно вышел из этого невредимым... Это и есть любовь! — Я ничего не провозглашала, — резко сказала Уэнсдей. — И я не говорила... — Конечно, нет, — прервал её Гомес, и его глаза заблестели. — Но поступки, моя маленькая смертельная ловушка, поступки часто выдают то, о чем отказываются говорить слова. Губы Мортиши едва заметно изогнулись в темной усмешке. — Пригласи её, Уэнсдей. Она заслуживает того, чтобы её увидели. Челюсть Уэнсдей напряглась. Она вернулась к полировке клинка, но её движения стали чуть жестче, заставляя сталь петь. Она ненавидела то, что её родители всегда всё знали. Вечером она нашла Энид в библиотеке. Энид свернулась в одном из кресел с высокой спинкой, книга опасно балансировала на её коленях. Не то чтобы она её читала - её глаза постоянно блуждали по витражному окну, где лунный свет раскрашивал пол в жуткие цвета. — Ты хандришь, — сказала Энид, не глядя на неё. — Ложь, — ответила Уэнсдей. — Ладно. Ты пялишься в пустоту больше обычного. — Энид наконец посмотрела на неё, слабо улыбаясь. — Что случилось? Уэнсдей обдумывала варианты отступления. Она могла промолчать. Могла уйти от темы. Но голос отца эхом звучал в голове: Пригласи её. Провозгласи её своей. — Состоится мероприятие, — наконец выдавила Уэнсдей так, будто слова оскорбляли её. Энид тут же оживилась. — Мероприятие? — Собрание, — уточнила Уэнсдей. — Гала-вечер семьи Аддамс. Гротескный, невыносимый и неизбежно абсурдный. — Звучит потрясающе, — Энид ухмыльнулась. — Погоди, ты меня приглашаешь? Рот Уэнсдей сжался. — ...Да. Энид театрально ахнула, прижав руку к груди. — Уэнсдей Аддамс, ты что, приглашаешь меня на свидание? — Это не свидание, — отрезала та. Энид наклонилась вперед, её глаза искрились: — Еще как свидание. Ты зовешь меня познакомиться со всей твоей семьей на какое-то грандиозное официальное торжество. Это, типа, ультимативный ход для свидания. — Не вешай на это тривиальные ярлыки, — огрызнулась Уэнсдей. — Гала-вечер - это не романтика. Это традиция. — Ага. И ты приглашаешь меня, потому что...? Уэнсдей помедлила, ненавидя то, как перехватило горло. — Потому что мои родители настояли. И потому что... — Она заставила себя встретиться с Энид взглядом. — ...я хочу, чтобы ты там была. Последовавшая тишина была удушающей. Улыбка Энид смягчилась, стала нежнее и тепле - от такого выражения лица Уэнсдей хотелось одновременно сбежать и утонуть в нем. — Могла бы просто с этого начать, — прошептала Энид. Уэнсдей нахмурилась. — Я презираю повторения. Энид рассмеялась и соскользнула с кресла. — Ладно. Тогда я просто скажу это за нас обоих. Да, я пойду с тобой. — Хорошо, — сухо сказала Уэнсдей, хотя пульс выдавал её. — Тебе понадобится платье. Энид моргнула. — Платье? — Я его уже заказала. — Ты что? Уэнсдей скрестила руки на груди. — Я отказываюсь допустить, чтобы ты явилась в пайетках или пастельных тонах. Ты наденешь черный шелк и бархат. Подобающий наряд. У Энид отвисла челюсть. — Погоди, ты выбрала мне платье? Не спросив? — У меня были твои мерки с куртки для фехтования, которую ты одалживала, — просто сказала Уэнсдей. Энид задохнулась от возмущения. — Это... жутко. — Это рационально. Но Энид не могла перестать улыбаться. — Ладно, хорошо. Но если я буду выглядеть нелепо, я обвиню во всём тебя. — Не будешь, — голос Уэнсдей смягчился на долю секунды. — Ты будешь выглядеть подобающе. Энид склонила голову, поймав слабую краску на бледных щеках Уэнсдей. — Подобающе, да? — Да. — Уэнсдей резко отвернулась к полкам. — А теперь перестань ухмыляться как идиотка. Коробка высилась посреди квартиры Энид так, будто у неё были зубы. Энид кружила вокруг неё уже десять минут. — Ты даже не спросила меня! — наконец выпалила она. Уэнсдей, сидевшая на подлокотнике дивана как ворон, даже не вздрогнула. — А ты бы согласилась? — Ну... нет. Но дело не в этом! — Тогда мои действия оправданы. Энид простонала. С глубоким вздохом она развязала ленту. Платье развернулось, как секрет, который Уэнсдей хранила всё это время. Черный шелк струился по рукам Энид, прохладный и тяжелый, с бархатными деталями, острыми, как кончик иглы. Лиф был структурированным, почти архитектурным, с кружевными рукавами, которые вились по рукам, как лозы в темноте. Юбка расходилась слоями, балансируя между угрозой и красотой. — О боже. Это... это нелепо, — прошептала Энид. — «Нелепо» подразумевает излишество без цели. Это же - именно то, что нужно. Энид приложила его к себе перед зеркалом. Вырез, острота, тьма. Будто Уэнсдей спроектировала его, чтобы оно съело её заживо. Она повернулась к ней. — Ты выбрала его, потому что знала, что я буду выглядеть сногсшибательно. Глаза Уэнсдей скользнули вниз, затем снова вверх. — Я выбрала его, чтобы ты не опозорилась. — Ага, — Энид ухмыльнулась. — То есть совсем не потому, что ты хочешь увидеть меня в нем. Уэнсдей не ответила. Энид потребовалось время, чтобы облачиться в наряд. Пуговицы на спине отказывались сотрудничать, а кружево грозило зацепиться. Наконец она вышла. Воздух в комнате изменился. Платье облегало её фигуру, кружево мерцало на коже. Она повернулась один раз, и юбка колыхнулась, как тень. — Ну? — спросила она, внезапно занервничав. — Я нормально выгляжу? Уэнсдей открыла рот и снова закрыла. Её горло дернулось. Глаза выдали её первыми: широкие, застывшие, темные, как чернила на бумаге. Её губы снова разомкнулись, и то, что сорвалось с них, было не отрепетированным и не просчитанным. — Cara mia... — выдохнула она. Слово повисло между ними, как дым. Энид моргнула. — ...Что? Выражение лица Уэнсдей выдало её больше, чем сама оговорка. Броня треснула: глаза расширились, а на щеках проступил едва заметный розовый оттенок. Она восстановилась быстро, слишком быстро, но ущерб уже был нанесен. — Я имела в виду «прилично», — отчеканила Уэнсдей. Энид расплылась в широчайшей улыбке. — О нет. Ты только что назвала меня «cara mia». — Тебе послышалось. — Не думаю. — Тебе послышалось, — настаивала Уэнсдей, хотя её взгляд метался, не в силах остановиться на месте. Энид драматично схватилась за юбку, притворяясь, что теряет сознание. — Мой бог, Уэнсдей Аддамс назвала меня «cara mia». Это же ваше священное семейное ласкательное! Святой Грааль прозвищ! — Кощунственное преувеличение, — пробормотала Уэнсдей, хотя её лицо краснело с каждой секундой. Энид рассмеялась. — Ты не можешь просто сбросить эту бомбу и делать вид, что ничего не было! — Могу. И буду. Но её взгляд говорил об обратном. Каждый раз, когда Энид кружилась, Уэнсдей не могла оторвать от неё глаз. Тяжелый, голодный и гораздо более нежный взгляд, чем ей хотелось бы признать. Слова можно отрицать. Взгляд - никогда. Стук в дверь раздался как раз тогда, когда Энид собиралась снова её подразнить. Медленный, размеренный ритм. Тук... тук... тук. — Это не... — глаза Энид расширились. — Семья, — мрачно пробормотала Уэнсдей. И точно: стоило Энид открыть дверь, как Мортиша и Гомес вплыли в комнату. Глаза Гомеса тут же округлились, а улыбка стала шире лица. — Ослепительно! — вскричал он, кружа Энид в танце без всякого разрешения. — Ты видение тьмы и света! Энид вскрикнула, смеясь и едва не спотыкаясь о подол. Уэнсдей тут же вскочила, преграждая им путь взглядом, способным содрать кожу. — Отпусти её. — О, уже защищаешь, — сказал Гомес, ничуть не смутившись. — Она само совершенство! Щеки Энид пылали. Она взглянула на Уэнсдей, которая теперь хмурилась так, будто хотела прикончить отца и замуровать его в фундаменте. Мортиша тем временем проскользнула вперед, её длинные пальцы коснулись кружевного рукава на запястье Энид. — Тебе идет. Сильно, но деликатно. Ты сияешь в нем. — С-спасибо, — запнулась Энид. Это финал, которого они обе заслуживали. Момент, когда Энид окончательно перестает быть «гостьей» и становится частью семьи, не просто выживая среди Аддамсов, но и защищая их. А признание Уэнсдей... что ж, это настоящий тектонический сдвиг в её вселенной. Всё остальное превратилось в полнейший абсурд: Гомес пытался продемонстрировать танцевальный шаг прямо посреди гостиной («Раз-два-удар, раз-два-удар!»), Мортиша рассуждала вслух об украшениях из обсидиана, Энид беспомощно хихикала, а Уэнсдей выглядела так, будто готова поджечь их всех. В какой-то момент Энид снова пошатнулась из-за пышной юбки, и прежде чем она успела упасть, рука Уэнсдей оказалась на её талии - твердая, уверенная, дающая опору. Контакт был мимолетным, но у Энид перехватило дыхание. Она мягко улыбнулась: — Спасибо. Уэнсдей тут же убрала руку, её голос был резким: — Равновесие. Учись его держать. — Как скажешь, cara mia. Голова Уэнсдей резко повернулась к ней, но румянец снова выдал её, разливаясь розовым цветом, который она не могла контролировать. Энид просто рассмеялась. Семья Аддамс не посещала торжества. Она их поглощала. Ворота праздничного зала были увиты плетистыми розами - такими темными, что под светом фонарей они казались окровавленными. Свечи плавали в подвесных клетках над входом, их пламя лизало стекло, словно пытаясь вырваться на волю. Гости вливались внутрь медленным, величественным потоком, и каждый из них был еще эксцентричнее, мрачнее и экстравагантнее предыдущего. Энид замерла на пороге, крепко сжимая руку Уэнсдей. Входя в зал, она чувствовала на себе взгляды со всех сторон. И это были не те взгляды, которых она ожидала - не любопытные, не осуждающие и не сбитые с толку. Они были жадными, восхищенными, оценивающими. Будто она была новым экспонатом в музее странностей. Уэнсдей шла так, словно родилась для этого. Её платье было еще чернее, черный атлас лужами тени лежал у её ног, рукава расходились изящными остриями у запястий. Обсидиановый чокер обхватывал горло, поблескивая на бледной коже. Она не обращала внимания на взгляды; она лишь высоко держала подбородок и вела Энид так близко, что их руки соприкасались. — Здесь у каждого есть... свой склеп? — прошептала Энид, придвигаясь ближе, когда они проходили мимо мужчины в изъеденном молью костюме с живым вороном на плече. — Да, — ответила Уэнсдей без тени иронии. — Оу. Ладно. Буду знать. Внутри бальный зал разворачивался, как собор для проклятых. Люстры висели низко, роняя воск на столы. В углу играл струнный квартет, их смычки двигались с пугающей синхронностью, выпиливая нечто среднее между вальсом и погребальной песней. Черные розы в хрустальных вазах наполняли воздух сладким, удушливым ароматом. В центре всего этого Гомес и Мортиша правили балом, приветствуя гостей с театральностью, от которой у Энид кружилась голова. Гомес целовал руки, хлопал по плечам, размахивал сигарой в опасной близости от чужих париков. Мортиша скользила рядом с ним, её семимесячный живот плавно вырисовывался под платьем, которое облегало её, как сама ночь. — Ах! Mi corazón, мой маленький цветок смерти! — гремящий голос Гомеса разнесся по комнате, как только он заметил Уэнсдей. — И сияющая Энид Синклер, жемчужина вечера! Энид чуть не споткнулась. — Как он меня назвал? — пробормотала она. — Смирись, — сухо посоветовала Уэнсдей. — Дальше будет только хуже. И действительно, стало. Через несколько минут после появления Энид буквально захлестнула волна родственников, которых она никогда раньше не видела. Первым материализовался Кузен Итт - вихрь длинных светлых волос в котелке, тараторящий на пронзительной тарабарщине. Энид моргнула, затем весело помахала рукой: — Привет! Я Энид! Итт быстро залопотал. Уэнсдей, стоявшая за её спиной, сухо перевела: — Он говорит, что у тебя отличная осанка. — Оу. Спасибо? — Энид слабо улыбнулась. Не успела она прийти в себя, как вперед шагнула Бабушка, за которой тянулся шлейф пепла. Она прищурилась на Энид, пыхнула трубкой, а затем ухмыльнулась, обнажив зубы куда более острые, чем ожидалось. — Наконец-то кто-то с давлением, достойным зависти. Ешь больше костного мозга, девочка, будешь сиять еще ярче. Энид нервно рассмеялась: — Я... буду иметь это в виду. — Не стоит, — посоветовала Уэнсдей. Затем появилась тетя Офелия, увешанная увядшими цветами. Она схватила Энид за руки и заявила, что у той «аура подсолнуха, цветущего на могиле». Энид не знала, благодарить её или бежать. Дальше всё закрутилось еще сильнее. Дядя Фестер возник в поле зрения, из лампочки, которую он жевал, буквально летели искры. Он так сильно хлопнул Энид по спине, что она чуть не влетела в чашу с пуншем, который подозрительно пах кровью. — Ты стоящая девчонка! — крикнул он, сияя. — Если Уэнсдей на тебе не женится, это сделаю я! Взгляд Уэнсдей мог бы раздробить кости: — Только через мой труп. — Договорились! — весело отозвался Фестер. Смех Энид был нервным, но искренним. Было что-то ошеломляющее в том, как её передавали из рук в руки, из взгляда во взгляд, и каждый член семьи был эксцентричен по-своему ужасающе очаровательным образом. И всё же, в самом сердце этого безумия, она не чувствовала себя лишней. Она не была тем неловким аутсайдером, которого боялась в себе увидеть. Каждый причудливый комплимент, каждое странное заявление казались странно инклюзивными. Тем не менее, этот хаос кружил голову. К тому времени, как она вернулась к Уэнсдей, её мысли неслись вскачь. Она прислонилась к своей девушке с прерывистым смехом: — Так вот что ты имела в виду под семейным собранием. — Слово «трибунал» было бы точнее, — ответила Уэнсдей, но в её глазах промелькнуло что-то мягкое. Проблеск гордости. Энид поймала этот взгляд и ухмыльнулась: — Тебе нравится видеть, как я выживаю среди них, верно? Уэнсдей не ответила. Она лишь протянула руку, увлекая Энид к центру зала, где музыка сменилась на нечто, требующее внимания. — Танцуй со мной, — скомандовала она. Энид чуть не поперхнулась. — Здесь? Перед... всеми? — Да. — Тон Уэнсдей был железным. — Если только ты не предпочитаешь, чтобы тетя Офелия снова утащила тебя на чтение ауры. — Танцуем, — быстро согласилась Энид. Они вошли в круг, образующийся в середине зала. Квартет ускорился, и внезапно Уэнсдей закружила Энид в танце настолько резком и странном, что Энид едва не вскрикнула. — Это не вальс, — прошипела Энид, когда Уэнсдей притянула её вплотную, а затем оттолкнула с широким взмахом. — Это «Мазурка Скорби», — спокойно ответила Уэнсдей. — Традиция Аддамсов. Смех Энид вырвался наружу, внезапный и яркий: — Ну конечно! Первые несколько шагов она спотыкалась, путаясь в собственном платье, в то время как Уэнсдей двигалась с беспощадной точностью. Но вскоре что-то щелкнуло. В этом ритме важна была не грация, а самоотдача. Нужно было броситься в хаос и позволить ему кружить тебя. И когда она сдалась, когда позволила себе вихрь движений, она поняла, что Уэнсдей наблюдает за ней с мрачным восторгом. Впервые не Уэнсдей вела Энид. Это были они обе - сталкивающиеся, конфликтующие, а затем вновь сцепляющиеся вместе, будто того требовала гравитация. Когда песня замедлилась, замедлились и они. Дикость сменилась чем-то более тихим. Квартет плавно перешел в мелодию, пронизанную тоской. Рука Уэнсдей задержалась на пояснице Энид. Она притянула её ближе, так близко, что Энид чувствовала шепот её дыхания. Зал померк. Родственники исчезли. Хаос затих. Остался только темный взгляд Уэнсдей и то, как глаза Энид сияли, словно стекло, поймавшее отблеск костра. На долгий, застывший миг они двигались так, словно были одни в мире. И где-то глубоко внутри Уэнсдей подумала: Скажи это. Скажи сейчас. Она заслуживает правды. Её губы разомкнулись. И тут она замерла. Потому что за плечом Энид, через весь зал, наполовину скрытый в тени мраморной колонны... Стоял Хьюго. И наблюдал за ними. Тело Уэнсдей одеревенело. Её рука рефлекторно сжалась на спине Энид. Энид заметила перемену: — Уэнсдей? Что случилось? Но Уэнсдей не ответила. Её глаза были прикованы к Хьюго. Он не двигался. Не говорил. Просто смотрел. Танец продолжался, но момент был разрушен. Хьюго стоял у колонны из черного мрамора. Его глаза рыскали по залу, как падальщик среди хищников. Его не должно было здесь быть; приглашения родителей до него не дошли, а Мортиша клялась, что двери высшего света теперь плотно закрыты перед его лицом. И всё же он был здесь, самодовольный в своей дерзости, осмелившийся ступить на территорию Аддамсов. Хватка Уэнсдей на талии Энид ужесточилась. Голос упал до шепота: — За нами наблюдает паразит. Она прервала танец, целеустремленно ведя Энид через зал к Мортише. Уэнсдей наклонилась к матери: — Он здесь. Ресницы Мортиши взметнулись вверх, выражение лица стало острым, как лезвие. — Хьюго. — Да. Мортиша поднялась - её движения были текучими, само её присутствие требовало внимания. Гомес встал за ней, его рапира поблескивала в ножнах, словно предчувствуя дело. Энид держалась рядом с Уэнсдей, её дыхание участилось. Когда они дошли до колонны, Хьюго выпрямился. Его ухмылка была слабой, расчетливой, но края её дрожали от нервов. — Что ж, — сказал он, и его голос был подобен маслу на камне. — Я гадал, сколько времени вам понадобится, чтобы заметить. — Ты не прятался, — сказала Уэнсдей ледяным тоном. — Ты просто гноил. Ухмылка Хьюго дернулась. — Я хотел увидеть сам. Ту девчонку Синклер, о которой все шепчутся. Посмотреть, действительно ли она сюда вписывается. — Его глаза скользнули по Энид, задержавшись на ней пренебрежительно. И именно тогда Энид сделала шаг вперед. Её голос не дрожал. Он не был тихим. Он прозвучал резко в наэлектризованном воздухе. — Ты не имеешь права на неё смотреть. После того, что ты сделал... — Её челюсть сжалась, кулаки сжались. — Ты не достоин дышать с ней одним воздухом. Хьюго моргнул, опешив. Он ожидал страха, возможно, нерешительности. Но встретил огонь. — Энид, — промурлыкала Уэнсдей, но в её голосе не было предупреждения. Это было одобрение. По какой-то причине страх не захлестнул Энид, пока она смотрела на него. Она чувствовала себя защищенной. Он выглядел жалко, слишком стараясь казаться значимым. Энид продолжала, её слова были быстрыми, подпитываемыми чем-то более глубоким, чем ярость. — Ты меня не пугаешь. Ты вызываешь у меня отвращение. И если ты попытаешься снова коснуться её жизни, я тебя убью. По толпе зрителей пробежал ропот. Фестер присвистнул. Даже ухмылка Гомеса сменилась чем-то более острым и темным. Самоуверенность Хьюго рухнула. Он посмотрел на Мортишу, возможно, в поисках какого-то материнского смягчения, но её взгляд был подобен инею. — Ты нарушил границы, — мягко сказала она. — И что хуже - ты оскорбил то, что принадлежит нам. Тебе здесь не рады, Хьюго. Уходи, или ты узнаешь, что семья Аддамс делает с вредителями. Он побледнел, но заставил свой голос звучать ровно: — Я просто пришел посмотреть, никакого вреда. Я не знаю, чем заслужил такое отношение! Энид рассмеялась - коротким, недоверчивым смешком. — Лги себе сколько хочешь. Но она больше никогда не будет одна. А тебе здесь больше никогда не будут рады. Ты уже проиграл. У Уэнсдей сдавило грудь. Она смотрела на Энид, на то, как расправлены её плечи, как горят её глаза. Уэнсдей не нуждалась в спасении, не совсем, но слышать, как кто-то произносит эти слова от её имени... это высекало что-то зазубренное и неисцелимое внутри неё. Хьюго стушевался, его бравада рассыпалась под тяжестью презрения Мортиши, хищной улыбки Гомеса, холодного взгляда Уэнсдей и ярости Энид. Он развернулся на каблуках и поспешил к дверям. Когда эхо его отступления затихло, Мортиша выдохнула, словно гася свечу. — Отлично сказано, дорогая, — промурлыкала она, переводя взгляд на Энид. — Смею сказать, ты кусаешься получше многих Аддамсов. Гомес рассмеялся, хлопая в ладоши: — Великолепно! Сцена, достойная Шекспира! Ах, видеть, как эта крыса разбегается! Энид покраснела, внезапно осознав, что все смотрят на неё. Но Уэнсдей подошла ближе, коснувшись её руки лишь раз. — Твоя угроза была восхитительна, — сказала она тихо. Энид взглянула на неё, сердце всё еще колотилось. — Это была не угроза, — прошептала она. — Это было обещание. Он больше никогда не подойдет к тебе так близко. Губы Уэнсдей изогнулись в слабой, дикой улыбке. Хьюго больше не пугал её - не теперь, когда она узнала, что прикосновения не всегда опасны. Что возможна привязанность без подвоха. Оркестр замедлился, струны вытягивали долгие, щемящие ноты. Тени колыхались на сводчатом потолке. Пары на паркете начали прижиматься друг к другу. Уэнсдей стояла на краю площадки, её пульс странным громом отдавался в ушах. Она не была из тех, кто ждет, пока музыка продиктует движения. Но сегодня в её груди горело нечто, чему она не могла дать имя, не задохнувшись. Энид стояла всего в шаге от неё, раскрасневшаяся и сияющая после столкновения. Опаловый кулон на её шее касался ключицы при каждом вдохе. Она повернула голову, поймала взгляд Уэнсдей и улыбнулась. Не вежливо, не просто — это была улыбка, которая обнажала Уэнсдей, мягкая и свирепая одновременно. Без единого слова Уэнсдей протянула руку. Энид вскинула брови: — Еще один танец? После встречи со своим худшим страхом? — Он - не то, чего я боюсь больше всего сейчас. И это не просто танец, — сказала Уэнсдей низким голосом. — Это тот самый, которого мы ждали. У Энид перехватило дыхание, и она без колебаний вложила свою руку в руку Уэнсдей. Уэнсдей потянула её вперед, не в тень, не в секретность, а прямо в центр зала, где люстра отбрасывала самый яркий свет. В кои-то веки она хотела, чтобы все глаза были устремлены на них. Пусть смотрят. Пусть видят. Зал, казалось, притих, когда они сошлись вместе. Уэнсдей положила руку на талию Энид - тепло её тела ощущалось даже сквозь ткань. Рука Энид легла ей на плечо, и они замерли в тихой гармонии. Музыка пульсировала, тяжелая и медленная. Они начали покачиваться. Энид тихо усмехнулась, придвигаясь ближе: — Знаешь, это почти нормально. Медленный танец на балу? Если бы я не знала тебя лучше, я бы подумала, что ты пытаешься быть романтичной. — Я не пытаюсь, — промурлыкала Уэнсдей. — Я и есть такая. Энид покраснела, на мгновение опустив глаза, чтобы скрыть ухмылку. Уэнсдей всё равно заметила это выражение, и оно раздуло пламя в её груди. Какое-то время они просто двигались. Энид следовала за ней легко, как вода. Это было сюрреалистично - тело Уэнсдей всегда было создано для неподвижности, точности и контроля. Но сейчас, прижимаясь к Энид, она чувствовала себя живой так, как не чувствовала никогда. Энид откинула голову назад, чтобы встретиться с ней взглядом. Её глаза сияли. — Ты снова пялишься. — Веду наблюдение, — автоматически поправила Уэнсдей. — Ну конечно, — поддразнила Энид. — Наблюдаешь, как я краснею. Уэнсдей проигнорировала жар, поднимающийся к её собственному лицу, и притянула Энид еще ближе. Ей казалось, что она может задохнуться от потребности сказать что-то, выпустить слова, которые она так долго держала взаперти. Энид, к счастью, прошептала: — Так... до этого. Когда ты увидела меня в этом платье. Ты оговорилась. Уэнсдей моргнула: — Оговорилась? — Ты назвала меня cara mia. — Ухмылка Энид стала шире. — Не надейся, что я это просто так оставлю. Сердце Уэнсдей замерло. Она позволила этому сорваться шепотом. Но, конечно, Энид услышала. Энид всегда слышала то, в чем Уэнсдей не была готова признаться. — Я не оговорилась, — пробормотала Уэнсдей. — О, значит, ты это серьезно, — поддразнила Энид, её глаза искрились озорством. Раньше эта пикировка могла бы сбить её с толку. Но не сегодня. Сегодня, воодушевленная тем, как Энид стояла перед Хьюго, Уэнсдей решилась ступить туда, куда никогда не осмеливалась. — Да, — сказала она с резкой решительностью. Улыбка Энид дрогнула — не от сомнения, а от затаенного удивления. Уэнсдей почувствовала, как пол под ними накренился, будто она повернула рычаг самой вселенной. Но этого было мало. Струны зазвучали громче, мир сузился до их орбиты. Уэнсдей вдохнула, собираясь с духом. А затем, без предупреждения, она стерла оставшееся расстояние между ними и поцеловала её. По залу пронеслись вздохи, но они были неважны. Всё, что знала Уэнсдей - это прикосновение губ Энид, то, как Энид сначала замерла, а затем подалась вперед, отвечая на поцелуй так, будто ждала этого момента всю жизнь. Уэнсдей не целовала так, как спорила - острым умом и колючими краями. Она целовала как шторм, разразившийся после долгих лет молчания, неумолимо и всепоглощающе. Энид вцепилась в неё, как в спасательный круг. Где-то на краю слуха дядя Фестер заулюлюкал. Гомес что-то крикнул о страсти, достойной поля битвы. Низкий смех Мортиши окутал их, как бархатное одобрение. Даже Пагсли что-то прокричал. Но ничего из этого не имело значения. Когда они наконец отстранились друг от друга, запыхавшиеся, Энид рассмеялась, прижавшись лбом к лбу Уэнсдей: — Ты только что поцеловала меня на глазах у всей своей семьи. — Я бы сделала это снова, — отрезала Уэнсдей, её губы всё еще касались губ Энид. Энид прикусила губу, всё еще сияя от восторга. — Ты сегодня в ударе. Но кажется, ты что-то сдерживаешь. Что это? Уэнсдей смотрела на неё, вся её броня была снята под светом свечей. На этот раз она не хотела уходить от ответа. Она хотела высечь эти слова прямо в воздухе между ними. — Энид... — Её голос сорвался. Она заставила его звучать, и каждый слог был как лезвие по её собственным ребрам. — Я пыталась бороться с этим каждой клеткой своего существа, поверь мне. — С чем бороться? С самым мягким взглядом, на который только была способна Уэнсдей Аддамс, она произнесла: — Я люблю тебя. Слова упали тяжело, неоспоримо. Они отозвались в её собственных костях, в её крови - признание, вырванное из самого глубокого склепа её души. В глазах Энид мгновенно заблестели слезы, хотя её улыбка была такой широкой, что, казалось, сейчас треснет лицо. Она снова поцеловала её, сильнее, шепча в её губы: — Я тоже тебя люблю. Музыка гремела, семья разразилась аплодисментами, и Уэнсдей впервые не возражала против шума. Она лишь крепче прижала к себе Энид, и огонь в её груди поглотил каждую тень, которую когда-либо оставлял после себя Хьюго. Впервые в жизни она не боялась любви. Она сгорала в ней. Челюсть Уэнсдей сжалась.