Морис лучше знает

      Петя, вообще-то, под конец самого яркого и самого выматывающего сезона в своей жизни особо ничего не ждёт от тура по городам вместе с привычным ему уже шоу Тутберидзе.              Скорее воспринимает его как последний рывок — тот, что нужно сделать красиво, — логичное и правильное завершение. Петя чувствует, видит, как его ждут болельщики в разных городах… намного больше, чем раньше, и признание это греет, как ничто другое, пожалуй, но вот так вот, глобально, ничего нового… не ждёт. Нет, он, конечно, хорошо помнит, какая именно эта рутина — не только тяжелая и выматывающая от перелетов, джетлагов, бытия в гостиницах и бешеной энергетики полных ледовых арен, но ещё и бесконечно веселая от времяпрепровождения вместе с давно и хорошо знакомыми ему людьми, такими же спортсменами, как и он сам. Такими… с какими автоматически легко и свободно.       Потому что в таких турах все привычные напускные рамки стираются, и становится не важно, кто бывший, а кто действующий, кто олимпийский чемпион, а кто только-только лишь перспективный юниор — они вместе тренируются, вместе торчат в аэропортах и автобусах, делят одни и те же раздевалки и одни столы в ресторанах, вместе играют в футбол в перерывах и пытаются выбраться погулять и развеяться, когда выпадает время, также, вместе.       А Морис Квителашвили — будто отдельная часть всего этого события, он заряжает атмосферу особым домашним теплом и светом одним только своим появлением, и поэтому Петя как-то совершенно бессознательно прилипает к нему сначала в аэропорту, а потом затаенно радуется, когда в первый же город их места в самолете оказываются рядом. Морис удивительный человек, и Петя, наверное, даже и не знает такого больше. Он может найти общий язык совершенно со всеми — и развеселить маленького Мишу Игнатова, и заставить рассмеяться в голос всегда довольно сдержанного Сергея Дудакова, и с любым сотрудником или работником договориться на любом языке мира, и не важно, что сам не так уж и блестяще разговаривает по-английски.        Поэтому Петя и не замечает, как проходит полет, а потом и расселение — как-то не заметно для себя самого, с Морисом получается обсудить вообще все темы, и дурашливые и легкие, и серьезные, вроде каких-то действительно важных, терзающих душу вопросов, какие тянулись у него ещё с Олимпиады. И на все он получал внимательный, вдумчивый и бесконечно теплый взгляд и нужные, ничуть не пафосные и бьющие точно в цель слова — у Мориса ведь не только долгая, насыщенная карьера спортсмена за плечами, а ещё и какая-то внутренняя особая мудрость чувствовалась. Не тяжелая и не давящая при этом, а наоборот… легкая, ироничная, но емкая и попадающая точно в яблочко, как у… да как у Джинна из сказки.       Вот Петя и тянется к нему — сначала будто неосознанно даже, думая, что это все какие-то остаточные впечатления из прошлого, ведь с добрым Морисом всегда было комфортно, всегда было не стыдно задать ему любой вопрос. И несколько лет назад, когда Петю только первый раз в тур пригласили, именно он во многом помогал вливаться в коллектив к другим хрустальным. Потом понимает, что вряд ли только лишь поэтому — сейчас они уже совсем на равных общаются, а Морис смотрит уже так по-другому и так иногда восхищенно, что у Пети будто внутри что-то на крючок цепляется. И он уже не может съехать — ни с глаз его, уже привязанный, будто, ни от слов его и интонаций оторваться.       Повеселиться и развеяться, впрочем, любят все, да только не всегда у всех получается — кто-то семейный, кто-то уставший. Да и одно дело недалеко от отеля погулять, другое же — срываться уже на более значительное расстояние. А Петя не может по-другому, Пете хочется везде и сразу все успеть и все попробовать — увидеть и почувствовать. Так, чтобы ветер в лицо и в волосы, чтобы воочию увидеть закат и рассвет, и запоминать  — и не фотографиями даже, а ощущениями.       Морис же, точно ветер, соглашается с Петей куда угодно и когда угодно лететь — и от этого захватывает дух почему-то не меньше, чем от скал и красивого заката, который тонет в холодном море.        Потому что близость его бьет так же остро и волнующе, как холодный ветер вместе с солеными брызгами по щекам. Простая прогулка уже каким-то свиданием воспринимается, и Петя немножко теряет голову, Петя позволяет себе немножко больше, чем обычно, закидывает «крючочки» — и на камеру, и вне ее.        Работает, потому что Морис идет навстречу ещё охотнее, и уже совсем-совсем после заката, когда стемнело и они думают, как им выбираться, губы его оказываются со вкусом соленого морского ветра. Действительно, свидание, получается.       Морис, конечно же, договаривается, чтобы их увезли, для него это вообще не проблема.       Петя даже и не пытается — Морис ведь лучше знает.        Петя не выдерживает — украдкой переплетает пальцы на заднем сидении, пока Морис болтает с водителем, и сердце его подскакивает ровно в такт ухабистой дороге, потому он сжимает его пальцы в ответ.

***

      Уже после шоу, когда все вокруг все еще взбудоражены адреналином после выступления и льда, но готовятся при этом к завтрашнему выезду, Петя сам бредет к нему в номер, потому что адреналин другого рода продолжает бить по вискам и не дает ему существовать спокойно уже слишком долго по его собственным меркам.       Морис ждал его будто — как всегда все знает заранее.       С ним отчего-то и здесь совсем не страшно и не волнительно — и так же, как на скалах он мягко его направляет «тш… не торопись», «осторожно», «скажи, если что-то не так, хорошо?»        А Пете, вообще-то, впервые за долгое время очень даже все так, и ему не хочется останавливать Мориса, да и себя самого тоже… хочется уже чтобы было скорее и ближе, хочется больше ощущать его горячую кожу под ладонями, и чтобы его касания оставались подольше на собственном взвинченном уже до нетерпения теле.        Хочется, чтобы вот так — выгибать поясницу навстречу, мелко дрожать от горячего шепота в угол челюсти, закусывать глухой стон от того, как горячо и влажно язык скользит по чувствительному напряженному животу, очерчивая каждую мышцу.        Хочется и самому уткнуться ему чуть повыше ключиц, туда, где мелко и быстро бьется пульс, потому что Морис взвинчен точно так же, к Петиному затаенному восторгу, хочется самому сорвать с его губ неочевидные признания о том, что и ему хорошо с ним.        Петя и вправду все пытается перехватить, взять инициативу в свои руки — привычное упрямство почему-то и в постели не дает спокойно расслабиться и отдаться моменту, не пытаясь переломить об колено обстоятельства. Мозгу почему-то все равно, что сейчас не место и не время, а за последние месяцы это желание действовать на опережение вообще въелость на подкорку сознания, в волосы и кожу, как сладкий тошнотворный дым от курилки. Он сам таким не баловался, но здесь, старшие, вообще-то любят иногда.        Морис тоже любит — затянуться, довольно зажмурившись, и выпустить пар, откидывая голову назад совершенно наслажденно. Петя тогда залипал, как какая-то школьница, Морис улыбался. Как всегда.       Морис и сейчас улыбается — мягко, понимающе, слишком понимающе, если честно, и Петя опять чувствует себя так, будто Морис знает что-то, чего ещё пока не знает он.       «Ты же мне доверяешь?» — он чуть наклоняет голову в бок, и едва ли этот прямо вопрос, потому что…       Потому что Петя выдыхает «Да… конечно, да» так несдержанно и просяще, что Морис выглядит так, словно это изначально было очевидным фактом.       «Доверяй тогда. Расслабься и чувствуй.»       Не дает возразить больше — наклоняется и накрывает губы поцелуем, но уже совсем другим — глубоким, затягивающим, таким, что Петю уже окончательно приколачивает. Сам берет его ладони в свои, перекрещивает пальцы, и от этого простого жеста словно ещё теплее внутри становится, а от того, что Морис вдруг разводит его руки в стороны — полностью, придерживая, Петя от неожиданности отрывается от его губ и выдыхает уже надрывно, резко.       Это оказывается вдруг очень волнующе-приятным, намного более приятным, чем он думал. У Мориса руки такие же длинные, и поэтому они отлично совпадают, удобно так, и держит он его крепко, как бы не любил он пошутить сам над собой, что он уже рассыпающийся и не спортсмен вовсе, едва ли он слабее Пети.        И Петя обмякает окончательно, и плавится от поцелуев в шею и в ключицы совсем-совсем, абсолютно без зазрения совести, позволяет Морису дарить ему все концентрированное удовольствие, учится проживать его так, как проживает каждый элемент на льду.       Учиться доверять, расслабляться и не пытаться обыграть обстоятельства — учится у лучшего в этом деле.       Морис ведь действительно лучше знает.