Благими намерениями...

Четверть второго 72 часа до Второго пришествия. Лондон стелился за окнами серой, суетливой агонией. Небо ещё не решило — то ли разразиться ливнем, то ли задохнуться первыми, мелкими каплями, которые били по лобовому стеклу Бентли с редкой, почти тактичной назойливостью. Влажный, выбеленный тусклым светом Сохо сжимался в тревожной истоме: люди, кутаясь в воротники, исчезали в подъездах, застигнутые врасплох. Одна лишь угольно-чёрная машина, неприлично стремительная для такого пасмурного часа — резала главное шоссе. Кроули молчал. Он молчал уже сорок минут, с тех пор как Азирафель сел на пассажирское сиденье, и это молчание было тяжелее, чем весь воздух, который они делили за шесть тысяч лет. Демон держал руки на руле — с таким напряжением, будто пытался выдавить из кожи следы чужих прикосновновений. Его профиль казался вырезанным из старого стекла: острый, прозрачный на просвет, но полный микротрещин. Внутри него, там, где у людей бьётся сердце, а у падших ангелов давно зияет пустота, сейчас кровоточили раны. Он старался об этом не думать. События последнего дня разгонялись слишком быстро — Второе Пришествие, сбежавший Иисус, Метатрон, угрозы из Ада, — и это было почти хорошо. Почти. Потому что стоило Кроули задержаться на одной мысли дольше секунды, как он вспоминал тот разговор в книжном. Месяц назад. Азирафель тогда не ушёл сразу. Они говорили. Как друзья? Как… Кроули запретил себе подбирать слово. Он просто знал, что после того вечера внутри него что-то сломалось окончательно, и склеивать это было нечем. Морось чуть усилилась. Капли забарабанили чаще, заставляя дворники вздрагивать в такт. Азирафель смотрел в боковое стекло, но ничего не видел. В его ушах стоял шум — не от мотора, не от дождя. Это шумела память. Почти месяц земных суток в Раю. Божественные коридоры, свет, от которого болели глаза, голос Метатрона, от которого ломило виски. И всё это время — только одно, пульсирующее в такт вискам: демон на той стороне выбора, которую Азирафель уже никогда не перешагнёт. Который, наверное, смотрел на небо и ненавидел каждую звезду за то, что она не гаснет. Теперь они сидели рядом. Вновь. Как в старые добрые времена. До Второго пришествия. До поста Архангела. До того самого лифта, который унёс его наверх... Между ними стояла тишина. Ломящая. Болезненная, как надломы крыльев падшего, как свежий шрам на том месте, где когда-то была вера. Стояла такая гулкая пустота, что каждый звук — вздох, скрип кожи, удар капли — казался надрывным. И Кроули не выдержал первым. — Знаешь… — начал он, и голос его прозвучал глухо, почти перебиваемый гулом мотора и влажным шуршанием шин по асфальту. — Ты мог бы всего этого избежать. Он не оторвал взгляда от дороги. Даже не моргнул. Только челюсть чуть сжалась, обозначая что-то, чему он не давал выйти наружу. — Я ведь просил тебя пойти со мной. Эти слова повисли в салоне, как выстрел во всепоглощающий вакуум — приглушённо, но с убийственной силой. Рыжий демон произнёс их не для того, чтобы услышать ответ, а потому что молчать дальше было физически невозможно. Потому что раны требовали, чтобы их трогали, даже если от этого больнее. Азирафель медленно повернул голову. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени. Он смотрел на профиль товарища и видел всё: и напряжение в плечах, и то, как побелели костяшки пальцев на руле, и ту крошечную дрожь в уголке губ, которую демон никогда не смог бы скрыть, даже если бы очень захотел. Ответ повис в воздухе не сразу. Сначала вдох — медленный, как будто он набирался смелости. — И как ты это представляешь? — спросил Азирафель, и его голос дрогнул, но он уверенно продолжил. — Как бы мы могли быть счастливы, зная, что оставим всех этих людей бог знает на какую ужасную участь? Он не повышал тона. Он вообще говорил тише, чем обычно, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово отдавалось в грудной клетке Кроули ударом. На секунду в машине стало совсем неуютно. Даже учащенный дождь, казалось, замер. Азирафель молчал ещё несколько секунд. Его пальцы лежали на коленях — неподвижно, слишком правильно, словно он боялся, что любое движение разрушит хрупкое равновесие между ними. Он смотрел прямо перед собой, на серую ленту шоссе, но перед глазами то и дело всплывали белые коридоры Рая, стерильный свет, лицо Метатрона с его вечной полуулыбкой. Как же он наивно думал, с каким детским, почти оскорбительным для его тысячелетнего разума простодушием! — что его назначение, его возвышение, этот дурацкий белый костюм и тяжёлая, давящая на плечи цепь верховной власти были если не случайностью, то хотя бы результатом его собственных заслуг, его долгой, кропотливой, полной унижений и мелких побед игры на небесной шахматной доске. — Рай задумал ужасные вещи, — наконец произнёс он бесплотным тоном, но сказаное прозвучало не иначе как приговор. — И, как оказалось, ещё до рассмотрения моей кандидатуры на пост Верховного Архангела всё было прописано до самых мелочей. Заранее. Мысли не давали покоя. Даже теперь, сидя здесь, в прогретой до хрипоты Бентли, под этот равнодушный, сырой лондонский дождь, на него накатывало все больше осознине того как всё есть: без спасительной дымки надежды, без той лжи, которой он сам себя убаюкивал веками. Всё — каждый документ, каждая подпись, каждый фальшивый ободряющий кивок Метатрона, каждая его собственная, выстраданная вера в то, что он сможет повернуть райскую машину в сторону милосердия, — всё это было предусмотрено. Заранее. Не то чтобы где-то в Книге Жизни черным по белому значилось: «Азирафель, прежний книжный червь, ныне Верховный, будет тщетно биться головой о божественные скрижали ровно сорок дней, после чего сломается». Нет, это было тоньше, страшнее, системнее. Это было как идеально сконструированная мышеловка, в которой сыром служила его собственная совесть, а капканом — его любовь к миру, к людям, к… к демону, который сейчас сидел в полуметре. Ему дали ровно столько власти, сколько нужно, чтобы он почувствовал иллюзию влияния, и ровно столько надежды, чтобы он добровольно, с горящими глазами, пошёл на заклание. А за спиной уже были выстроены легионы, уже были прописаны параграфы о карательных мерах, уже было решено, в какой именно день Иисус перестанет быть милым юношей и превратится в оружие. И Гавриил — этот надменный, пустой, жестокий Гавриил, которого он всегда презирал и боялся, — даже Гавриил, оказывается, увидел это раньше. Он сделал паузу, сглотнул. В горле пересохло. Мысль вырвалась из уст автоматом: — Удивительно, но даже Гавриил отказался в этом участвовать. Кроули коротко, почти беззвучно хмыкнул. Это не было смехом. Это было похоже на такой сдавленный, горловой звук, который издаёт человек, когда подавляет в себе желание закричать. — Гавриил, — повторил демон с таким вкусом, будто вдруг расспробовал яд на языке. — Тот самый Гавриил, который хотел тебя сжечь? Который стёр собственные воспоминания, лишь бы не быть частью этой великой машины? О, да. Просто чудо, что он отказался. Бентли чуть вильнула на мокром асфальте, но водитель даже не вздрогнул — только крепче сжал руль. — И теперь... — продолжил Азирафель, но договорить ему не дали. — И теперь, — перебил Кроули, и его голос вдруг стал громче, резче, в нём прорезалось то шипение, которое появлялось только в минуты настоящей ярости. — «МЫ» должны их остановить. Ради человеческого блага! Добро ведь должно победить! Он выплюнул последнюю фразу как оскорбление. Как будто само слово «добро» было для него насмешкой. Азирафель было открыл рот, но Кроули не закончил. Он продолжал, не глядя на ангела, впиваясь взглядом в дорогу, которая убегала из-под колёс: — И вот. Ты пришёл, вовлекать меня, просить помощи.. У своего старого доброго приятеля. — Он почти пропел это слово, сделав его таким же ядовитым, как укус змеи. — Да, как обычно. Некоторые вещи не меняются никогда. Верно? Кроули чувствовал, как внутри него закипает что-то древнее, то, что он пытался похоронить шесть тысяч лет. Обида. Не на Азирафеля даже — на себя. На свою слепоту. На то, как долго он позволял себя успокаиваться этим мягким голосом, этим родным взглядом, в котором всегда был убаюкивающий ответ на любой его вопрос. — Ах да, — добавил он, и теперь его голос стал тише, но от этого только напряжённее. — И абсолютно плевать, что после Армагедона тебя, Азирафель, принизили. Хотели предать Адскому Огню. Плевать, что Гавриила, на которого черт знает что нашло, хотели стереть из Книги Жизни за его неподчинение. Он на секунду замолчал, давая словам осесть. — А с тобой... — он дёрнул подбородком, указывая куда-то вверх, — обращаются как с расходным "ангельским" материалом. В их же убогих интересах. Азирафель сидел не двигаясь. Его лицо побелело ещё сильнее, если такое вообще было возможно. Он не мог спорить, потому что Кроули был прав. Сатана его побери.. — во всём прав. Ангел закрыл глаза на секунду. В темноте века всплыли образы: годы, десятилетия, века служения. Вера, которая была его единственной опорой. Он был верен им — по крайней мере, идеологически. Он верил, что там, наверху, есть какой-то высший смысл, какая-то конечная справедливость. Но сейчас, сидя в машине рядом с демоном, который назвал его «приятелем» с такой горечью, что сердце сжималось, Азирафель не мог допустить даже мысли о том, что Она — богиня, которую он защищал всё это время — хотела крови. Бессмысленных смертей. Всего того, что принёс бы очередной Армагеддон. За неимением ответов он всегда обращался к вере. И Кроули этот выбор понимал. Разумеется, понимал.. Но именно эта понимающая тишина, это принятие без слов оставляли пробелы в их отношениях. Долгие тысячелетия недосказанности. И сейчас эта недосказанность превратилась в ком боли, недопонимания и неверных решений. Азирафель открыл глаза. Вспомнил первую встречу с Метатроном. Голос, сочащийся фальшивой заботой: «Ты — наш выбор, Азирафель. Ты именно тот кто, нам нужен сейчас. Мы хотим доверить тебе важные решения.» И он кивнул тогда. Кивнул, потому что верил, что сможет что-то изменить изнутри. Теперь эта вера казалась ему не более чем самообманом, которым тешат себя дети. — Кроули, — позвал он, и в его голосе не было привычной мягкой увещевательности. Была усталость. Настоящая, тысячелетняя, выжженная. — Я понимаю, что сейчас всё очень непросто между нами. И ты имеешь полное право испытать на меня гнев. Он повернулся к демону — впервые за поездку. Посмотрел прямо на этот острый профиль, на сжатые губы, на взьерошенные волосы, падающие на чело пряди, на тёмные очки, за которыми скрывалось всё, что Азирафель боялся увидеть. — Но пойми, — продолжил он тихо. — Мы бы не решили все проблемы тогда. В книжном.. Он хотел добавить что-то ещё, но голос чуть дрогнул, и он сделал паузу. Сглотнул. Собрался. — Это что-то большее, чем ты и я. Я верил, что смогу привнести хоть какие-то изменения. И это был мой шанс, который может быть дала Она. – Последние слова он решился добавить, потому что выбрал идти на этот раз до конца. Кроули молчал. Дворники скребли по стеклу с механическим упорством. Где-то сзади просигналила встречная машина — раздражённо и коротко. — Ты всё ещё не понял, да? — Его голос стал ниже. Не было шипения или яда. Была только ледяная, вымороженная усталость. — Ты не можешь ничего изменить. Продолжение последовало — теперь жестче, с металлическим скрежетом в каждом слоге: — Ей нет до нас никакого дела последние тысячи лет, — продолжал демон, и каждое слово падало тяжёлым камнем. — Так с какого черта ей приходить к нам на помощь сейчас? Что она скажет? Что её же подчинённые всё без неё делали неправильно и не надо ничего уничтожать и воевать? Он на секунду замолчал, давая абсурду собственных слов въесться в воздух. — Так ты это видишь? Кроули резко повернул голову — не к Азирафелю, а куда-то вбок, в тёмное окно, где дождь размазывал огни встречных машин в сплошные кляксы. — Азирафель, ты не можешь полагаться на внезапное спасение от Бога, когда в её ВЕЛИКОМ И БОЖЕСТВЕННОМ НЕПОСТИЖИМОМ ПЛАНЕ буквально прописана война на Земле! Он почти прокричал последние слова, и в голосе его слышалось нечто большее, чем гнев. Отчаяние. Отчаяние того, кто слишком долго смотрел, как его единственная надежда умирает медленной смертью наивности. Азирафель молчал несколько ударов сердца, пока его собственное дыхание не начало казаться слишком громким. — Я хотел сделать то, что правильно, — слова дались ему с трудом. — Я должен был попытаться, Кроули. Он повернулся на сиденье, всем корпусом, ломая привычную вежливую дистанцию. — И я никогда не хотел тебя оставлять. Поэтому позвал тебя с собой. И... Договорить он не успел. Потому что Кроули вдруг свернул и нажал на тормоз. Не резко, не с визгом — но так, что Бентли послушно замерла посреди пустой улицы, и только дождь продолжал свою бесконечную дробь по крыше. Тишина стала абсолютной. Кроули убрал руки с руля и медленно повернулся к Азирафелю. Теперь они смотрели друг на друга в упор. Впервые за этот долгий, мучительный разговор. — И что? — спросил демон, и в его голосе больше не было шипения. Был только холод. Тот пепельный холод, который остаётся, когда всё, что могло гореть, уже сгорело. — Что тогда? Он не ждал ответа. Вопрос был риторическим, с издёвкой, которая звучала утомлённо. — Я становлюсь добрым, беззаботным и чистым душою ангелом? — Кроули скривил губы в усмешке, которая не касалась глаз. — Тем, которым ты так меня хочешь видеть? В твоей картине мира только так можно полностью принять кого-то вроде меня? Голос его набирал силу, так напрягается тетива перед выстрелом. — Так вот чего ты хотел? Вот к чему были все эти твои фразочки? «Кроули, я всегда знал, что в тебе есть чуточку добра». «Кроули, ты сделал это для меня...» Он передразнивал не зло — с надрывом, с той болью, которая копилась веками и наконец прорвала плотину. Азирафель открыл рот, но не успел произнести ни звука. Кроули резко сорвал очки. И Азирафель увидел. Змеиные глаза. Янтарные, с вертикальными зрачками, горящие в синеватых дневных тенях салона выцветшим, древним мерцанием. В них не было злобы. В них была боль. Такая огромная, что не помещалась в машине. Она просачивалась сквозь стёкла, смешивалась с запахом дождя и растекалась по всему городу. — Я демон, Азирафель, — голос сорвался на хрип — всего на долю секунды, но этого было достаточно. — На мне навсегда останется этот след. Шрамы, где были крылья. И зияющая дыра вместо божьей благодати. Мне Ею положено быть непрощённым, и это был Её личный и окончательный приговор. Он смотрел прямо в голубые очи, не отводя взгляда. Не прячась. — И если это значит — не быть таким, как эти райские ублюдки, — то я выберу остаться демоническим отродьем. Дождь барабанил по стеклу. Где-то далеко, за пеленой, прогромыхал запоздалый гром. — И если тебе так тяжело принять мою природу, — продолжил Кроули уже тише, почти срываясь на хрипотцу, — для того чтобы быть нами... ты мог бы сказать мне об этом в лицо. А не пытаться изменить меня. Или прощать меня за то, кто я есть. Последняя фраза остывала в воздухе. Азирафель выдержал взгляд, хотя в уголках начинала сщипать копившаясь горечь. Куда же это всё их завело?..— пронеслось в голове. В тупик. В тот самый, который они оба вымостили благими намерениями. Янтарные зрачки расширились, затем снова сузились. И на секунду — всего на одну долгую, мучительную секунду — ангелу показалось, что в них мелькнуло что-то влажное. Что-то, чего у демонов не бывает. Белокурый не выдержал первым. Он отвел взгляд — но только для того, чтобы снова посмотреть в упор. Бентли перистала гудеть стоя на обочине, и будто тоже прислушивалась – не к словам, а к гремучему бульёну чувств которыми заполонили её двое попутчиков весь салон. Непогода за окноми стала ровной, унылой, и какой-то безнадёжно-монотонной. Капли стекали по стеклу, искажая металлические блики встречных машин, превращая их в голубоватые расплывчатые фосфоресцирующие пятна. Азирафель не отвечал сразу. Он чувствовал свои руки, лежащие на коленях, и то как мелко дрожат пальцы. Внутри что-то надломилось — не резко, не со звоном, а так, как надламывается ветка под тяжестью мокрого снега: почти беззвучно, но необратимо. — Я тогда подумал, — начал он, и слова слетали с его губ едва слышным шелестом, — что смогу сделать тебя снова счастливым. Таким, как... когда ты создавал туманность. Когда мы в первый раз встретились. Слова прорезались в небольшое расстояние между ними — тяжёлые, неуклюжие, слишком честные для существа, привыкшего прятаться за вежливыми оборотами речей о божественном. Кроули окаменел. Пальцы на руле одеревенели, сам он превратился в подобие изваяния, и только брови едва заметно скосились — выдав смятение. «Он помнит?» — пронеслось в его чертогах сознании, как раскалённая игла. «Он... знает?» И вместе с этой мыслью — не спрашивая разрешения, не стучась — хлынуло воспоминание. ... Туманность. Ликоподобная и необузданная. Ещё не названная никем, потому что имена Ей предстояло придумать позже. Она клубилась в пустоте — белесая, переливающаяся, как молоко, разлитое по бархату. И среди этого первозданного хаоса стоял он. Кроули — тогда ещё не Кроули, тогда ещё Серафим с именем, которое сейчас резало слух, как фальшивая нота — расправлял белесые крылья за спиной. Его мантии развивались от самого движения, от той трепетной, почти болезненной нежности, с которой он касался протозвездной пыли. Огненные локоны светились в отблесках рождающихся светил. Он улыбался. Не той улыбкой, которую Азирафель научился распознавать за тысячелетия — ироничной и защитной, чуть надломленной в острых чертах лица. А искренней. Почти инфантильной в своей чистоте. Улыбкой творца, который видит, как его замысел обретает плоть. А па одаль, немного неуверенно сжимая в руках пергаментный Протозвездный Чертёж, стоял белокурый силуэт. Тогда ещё просто Ангел, без звания "Верховного", без груза тысячелетних компромиссов. Он смотрел на рыжего Серафима с любопытством, граничащим с восхищением. И держал карту так, будто она могла объяснить ему это чудо — как из ничего рождается красота. — Ты... это всё ты создаёшь сам? — спросил он благоговейно, затаив дыхание. Рыжий Серафим обернулся. В его глазах — ещё не змеиных, ещё широко распахнутых, цвета растопленного янтаря — отражались туманности. — Ах, ну.. что-ж, технически да, — протянул рыжий, чуть наклонив голову к плечу, — но оригинальный концепт поступил свыше, хоть я к ним и близко работаю. — Оно во истину прекрасно... Вокруг клубилось только что рождённое сияние — ещё не остывшее, ещё пахнущее первозданным творением. Оно обволакивало их обоих, мягкое, тёплое, почти живое. ... Воспоминание погасло так же внезапно, как и возникло. Кроули почувствовал, как что-то неумолимое сдавило горло. Смесь узнавания и смятения плескалась в его груди, перемешанная с чем-то ещё. С чем-то, чему он боялся дать имя. Конечно, он помнил. Многие падшие забывали свою прошлую жизнь — Небеса заботились о том, чтобы память о благодати не отравляла адское существование. Но Змей помнил. Помнил каждую звезду, которую зажёг. Каждую туманность, которую расправил, как священную ризу. Помнил ту страсть, которая переполняла его, когда он творил. Это было его призванием, его одержимостью, его любовью. Пожалуй, именно поэтому он так долго закрывал глаза на растущие сомнения в райской системе. У него были его проекты. И пока он мог их создавать — он был счастлив. Он был на своём месте. Он был бесконечно благодарен Ей за возможность воплощать свои идеи, пусть даже для этого приходилось продираться через бюрократический ад, через бесконечные согласования и надменные взгляды других Серафимов. А потом он усомнился. Он задал вопросы, которые не следовало задавать. О смысле. О том, зачем вкладывать столько красоты, столько сложности, столько невероятной, хрупкой гармонии в мироздание, если всё это — лишь временная сцена для финальной схватки. Та сущность которая стала демоном, создавала звёзды как художник, вкладывающий в каждую туманность частицу своего пылающего естества. Для Серафима, чья сущность — любовь и созидание, приказ «через шесть тысяч лет всё сжечь» звучал не как божественный замысел, а как кощунство.. И дальше все по наклонной. Кроули никогда никому не рассказывал, каково это — терять благодать. Как она отслаивается от существа, привыкшего к её теплу, словно кожа после ожога. Как зияющая пустота на месте крыльев начинает ныть — не физически, нет, физическая боль была ничтожной по сравнению с этой. Это была боль от отсутствия. От того, что тебя больше не держат. Что материнская рука, которая поддерживала тебя с момента твоего создания, вдруг исчезла. И ты падаешь. В серу. В кипящую тьму. В одиночество, у которого нет дна. Все Восставшие Ангелы были сосланы на вечные муки в Ад, а он – их падший Серафим – был морально растоптан, разожжён, переплавлен заново. И тогда начались долгие, лишённые какого-либо смысла скитания по Преисподням, где вскоре должны были воздвигнуть их новое пристанище. Когда Она убирает с тебя свою материнскую руку — привыкшего, рождённого под божественным покровительством, — остаётся только пустота. Зияющая, гниющая, медленно разъедающая изнутри. Только редкими, согревающими своей дальностью мыслями демон вспоминал свои творения. Но когда он — уже со змеиными глазами, уже с изуродованной сущностью — обращал свой взор к ночному небу, он никогда не мог их увидеть. Только смутные разводы света, которые другие называли «созвездиями», но для него они были не более чем мёртвыми фосфенами на сетчатке. Он так и не рассказал об этом Азирафелю. Никогда. Почему? Да наверное, это было бы стало ещё одним напоминание о его искалеченной адом сущности, которую так в себе пытался спрятать да бы не отчаиваться. Признался в своей слепоте к звёздам — в этом глухом, беспросветном одиночестве существа, которое не может видеть собственных творений — значило бы стать ещё более "жалким" в глазах того, кто оставался единственной точкой опоры в мире, который давно потерял смысл. До сих пор. Азирафель, почувствовав вопрос в том как оккультный напряжённо покосился, — продолжил. — Да, — сказал Ангел тихо. — Я помню нашу первую встречу. Тогда... я видел, как ты счастлив. Когда создавал их. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Я так и не узнал твоё имя тогда, — добавил Азирафель. — Помню только, что позже... когда Рай устроил резню — я узнал твой ранг. Серафим — Хранитель сакральных знаний. Послышался резкий выдох. Кроули чувствовал себя так, будто его заставили смотреть на собственное вскрытие. — Ты... узнал? Как? — Голос демона совсем охрип, будто он не пользовался им несколько эпох. — Я давно начал подозревать, — Азирафель говорил медленно, тщательно подбирая слова, буд-то шёл по минному полю. — Когда ты... ну, ты знаешь... с такой преданностью рассказывал мне о созвездиях. О том, как хорошо на Альфа Центавра. Я наблюдал, как ты часто отводишь взгляд от неба. Даже когда вокруг — звёздное небо. Даже когда все вокруг смотрят вверх, ты смотришь вниз, или в сторону, или на меня — только не на них. — Он вздохнул, и этот вздох был похож на стон, — у меня зародились мысли, что, может быть, ты не можешь их узреть. Будто бы это своего рода "кара". Что-то дернулось в груди Кроули. Больнее, чем любое адское пламя. Он медленно, почти механически, нацепил очки обратно — обращась ко своей 'второй натуре', защитному рефлексу, подсознательно недавая себе чувствовать уязвимое обнажение. Он повернулся к рулю, наклонив голову вперёд, так что рыжие волосы упали на лоб, скрывая лицо. Азирафель заметил эту перемену — сжатые плечи, напряжение в спине, неестественную неподвижность. Но он всё равно продолжил. Потому что остановиться сейчас означало бы потерять всё, ради чего они затеяли этот разговор. — А потом на Небесах, — сказал он, и его голос стал ещё тише, почти исповедальным, — Метатрон провёл меня по сакральным залам. Святая Святых, куда не ступала нога низших чинов. И там я увидел... твой гобелен. И нашёл множество записей... — О Серафиме Джофииле. Имя упало в натянутую струну их молчания, как камень в стоячую воду. Круги пошли во все стороны, задевая что-то такое глубокое, такое потаённое, что Кроули показалось — сейчас его демоническая сущность забилась в клетке рёбер, а наружу рвалось, что-то не тронутое серой — то, что помнило звёзды и умело любить. Джофиил. Он не слышал этого имени... сколько? Шесть тысяч лет? Больше? После падения он запретил себе даже мысленно произносить его. По крупицам, по обрывкам он пытался восстанавливать события прошлого, но память услужливо подсовывала только ощущения — весь спектр: боль, ярость, унижение, а потом глухую, как дно колодца, пустоту. И вот теперь Азирафель произносит его. Внутри него что-то стало переворачиваться, зудеть. Осознание: они наконец-то говорят. Не о исскустве, не о смертных, не о планах спасения мира. А о себе. О своих чувствах. О больных местах, которые они так старательно обходили тысячелетиями. Дальше будет больнее. Но это необходимо. Азирафель продолжал, и в его голосе появилась странная смесь сожаления и облегчения — как у кого-то кто наконец сбрасывает с плеч груз, который нёс слишком долго. — А ещё Метатрон рассказал мне о твоём падении. Внимательно, почти надрывно вбирал в себя каждое слово, Кроули слушал. Странно было думать, что Азирафель узнает правду о его падении из уст Метатрона. Иронично, что именно тот, кто санкционировал низвержение, теперь рассказывает эту историю ангелу, которого демон... к которому демон... Мысль оборвалась, потому что Азирафель заговорил снова. — Я думал, что смогу снова увидеть, как ты занимаешься своим любимым делом, — сказал Ангел, и в его голосе появилась та почти неслышная дрожь, которая бывает только у тех, кто говорит правду, слишком долго пролежавшую под спудом. — Твою искреннюю улыбку. Почувствовать ту неизъяснимую ауру — сакраментальную, благостную, полную вдохновения, — которую ты излучал. Которой тебя лишили. Он замолчал, собираясь с силами. — Я думал, ты снова захочешь увидеть звёзды. Кроули не поворачивался. Он сидел, уставившись в одну точку на лобовом стекле — туда, где дворники методично стирали воду, но вода не кончалась. Его пальцы больше не сжимали руль — они просто лежали на нём, безвольные, тяжёлые, как свинец. В Бентли снова стало тихо. Только дождь и два дыхания — одно сбивчивое, второе почти отсутствующее. И где-то глубоко, там, где у падших зияла пустота, что-то дрогнуло. Не зажило. Не срослось. Но дрогнуло. — И эта «J» в твоём новом имени –"Энтони Дж. Кроули. ." Эфирный пропустил мягкий смешок, — О, она не давала мне покоя – ты ведь никогда не упускаешь смыслов. — и в его голосе вдруг проскользнуло что-то тёплое, почти уютное, как когда они вместе общались в книжном, и Кроули позволял себе высказать, что-то, что ангел потом находил очаровательно нелепым. Ангел сейчас смотрит на него с тоской, которая отозвалась с чем-то до дрожи знакомым. С той почти родной, почти домашней теплотой, по которой он так скучал. Азирафель улыбнулся. Тонко, грустно, но в этой улыбке вдруг мелькнуло что-то от того самого Ангела с картой созвездий — любопытного, восхищённого, бесконечно далёкого от райских интриг и небесных скрежет. — Это было уже не просто совпадение, — сказал он теперь уже больше подтверждением для себя. — Слова Метатрона сложили мне пазл окончательно. Но я знал уже тогда, что хотел бы это исправить. Ты достоин каждой капли этого света, Кроули. Он не сказал «Джофиил». Он сказал «Кроули». Потому что знал: именно это имя демон носит сейчас. Было ли это жестом принятия? Ответ на его окаянную исповедь? Именно эту сущность — низвергнутую, израненную, но не сломленную — он принял. И не собирался переделывать. Кроули сидел, не шевелясь и обрабатывая сказанное. Его пальцы на руле чуть дрогнули — предательски выдавая шквал эмоций сейчас бушующий за тёмными линзами. За окном дождь наконец-то начал сдавать. Не сразу — сначала робко, словно извиняясь за свою назойливость, потом всё тише, и вот уже сквозь серую пелену пробился первый, ещё неуверенный луч весеннего солнца. Мокрый асфальт засверкал тысячей мелких бликов, и где-то вдалеке, над крышами, показалась бледная полоска зыбкой дымки. Город, умытый, притихший, обрёл спокойную полуденную атмосферу. В машине тоже что-то переменилось. Та самая тяжесть, которая давила на плечи весь разговор, понемногу рассеивалась, уступая место чему-то новому — хрупкому, неоформленному, но живому. — Знаешь, — наконец выдохнул Кроули, и голос его сел, будто он не пользовался им несколько суток, — звёзды… были для меня всем. Правда. Я вложил в них себя — тогда, в начале. Но это было тогда. Он медленно повернул голову к Азирафелю. Не резко, не с вызовом. А так, как поворачиваются к человеку, которому боятся признаться в самом главном, но уже не могут молчать. — Но уже очень давно у меня есть кое-что другое. Кое-кто. Дневной свет стал светлее и сквозь мрачные линзы очков стали видны очертания обратившихся глаз. — И я… бесконечно ценил всё, что случалось между нами. Веками. — Он говорил с паузами, тщательно выбирая слова, будто они были хрупкими, как его самые первые звёзды. — Каждый разговор. Каждый взгляд, брошенный украдкой. Каждое чувство — даже то, от которого болело. Потому что это было наше. Не райское, не адское. Наше. Он усмехнулся краешком губ — как-то смущённо, как человек, который понимает, как долго носил всё это в себе. — Знаешь, как сложно — в очередной раз выкапывать то, что ты решил закопать навечно? Особенно после книжного. После того, как ты ушёл в лифт, а я остался… смотреть на пустую улицу. Чёрт. Это было сложно – в очередной раз предаваться исповеди, когда начинает щипать в глазах и вот-вот под очками появяться дорожки слёз. Наблюдать за тем как болезненно это отзывается в них обоих. Но сейчас лёд тронулся, и теплом для этого жеста стал именно голубоглазый ангел - сейчас обрушивающий все стены до которых он мог дотянуться между их душами. Кроули вдруг расслабил плечи — так, как расслабляются, когда наконец перестают сражаться. Со всем миром, с небесами, с преисподней, с самим собой. И от этого жеста — простого, почти незаметного — Азирафеля накрыло такой волной нежности, что он перестал дышать. Его пальцы соскользнули с руля и замерли на центральной консоли — в нескольких сантиметрах от руки ангела. Не коснулись. Просто напряженно повисли в воздухе, как последнее откровение, на которое он сегодня отважился, нечто, способное перевернуть всё. Азирафель смотрел на эту руку — утонченную, с длинными пальцами, когда-то касавшимися космической пыли, а теперь дрожащую от робости. И что-то разжалось у него в груди, что приходилось сжимать в себе постоянно, когда он смотрел на Кроули с необратимым чувством благодарности. Он не стал дожидаться, пока Кроули наберётся смелости. Медленно, осторожно, как прикасаются к огню, который когда-то обжёг, но без которого нельзя дышать, Азирафель накрыл его пальцы своими и легонько сжал — ощущая чужой холод и ту едва уловимую дрожь, которая была красноречивее любых слов. Кроули замер. Даже дышать перестал. — Так значит, — выговорил он через несколько ударов сердца, и в голосе его не было привычной язвительности — только хрупкая, почти детская неуверенность, — тогда в книжном… ты не ответил на поцелуй. Он сглотнул. — Не потому, что я не вписываюсь в твою картину мира? — Он не уточнил, что именно имел в виду — демоническую природу, падшесть, змеиные глаза, тысячелетия цинизма. И не нужно было. — Потому что я… такой? Азирафель почувствовал, как перехватывает горло. Он медленно покачал головой, не отрывая взгляда от тёмных очков, за которыми сейчас, он знал, происходило нечто сокрушительное. — Нет, — сказал он тихо. — Нет, Кроули. Дело никогда не было в тебе. Не в том, кто ты. Не в твоих глазах, не в твоём прошлом, не в том, как тебя назвали там, внизу. Он сделал паузу, подбирая слова, которые не давались ему шесть тысяч лет. — Дело было во мне. В моём страхе. Я так долго притворялся, что следую правилам, так хотел быть привозносил позицию винтика в системе, что в какой-то момент сам поверил: если я позволю себе… это — то всё, что я строил, рухнет. А я боялся рухнуть. Боялся, что не смогу быть "Ангелом", по этому и пытался строить себя во круг образа "правильного и праведного", когда поступали сомнения.. Боялся, и того, что если отпущу себя — то потеряю и тебя, и себя, и всё, что мне дорого. Его пальцы чуть сжались — так, будто он боялся, что Кроули исчезнет, если разомкнуть хватку. — Но я уже рухнул, — добавил он с горькой усмешкой. — Без тебя. И теперь мне нечего терять, кроме одного — возможности наконец сказать тебе правду. — Ты не «вписываешься» в мою картину мира, — тихо повторил Азирафель. — Ты и есть мой мир. Весь. С твоими звёздами и без них. С твоими шрамами и очками. С твоей невозможностью смотреть на небо. Я принял тебя таким. Давно. Я просто боялся себе в этом признаться. Их взгляды задержались друг на друге на дольше обычного. Кроули выдохнул — судорожно, как выдыхают после долгого пребывания под водой. А потом — на секунду, на одно бесконечно долгое мгновение — его захлестнуло чем-то совершенно непривычным, отчего внутри всё сжалось, а по позвоночнику пробежал горячий озноб. Он вдруг остро, почти болезненно осознал: Азирафель смотрит сейчас на него, с этой его дурацкой влюбленной улыбкой, как — самое ценное, что есть в этом мире. И этот взгляд, эта тихая, невысказанная любовь ударили наотрез, без защиты, сломав все привычные барьеры. Кроули почувствовал, как к лицу приливает жар — там, где у людей бывает румянец, а у него наверное — только смутное, давно забытое ощущение собственной уязвимости. Он попытался что-то сказать, но язык не слушался. И тогда, спасаясь от этого ошеломляющего наводнения, он дёрнул головой в сторону окна, уставившись в мокрое стекло с таким видом, будто от этого зависела его жизнь. Плечи напряглись, весь он как будто сжался в комок — защитный рефлекс существа, которое внезапно осталось без брони. — Дурак, — проговорил он, и в этом слове не было оскорбления. Было облегчение. Такое огромное, что оно не помещалось в грудной клетке. — Ты просто невыносимый, вечно сомневающийся, белобрысый дурак. Он перевернул руку под ладонью Азирафеля и сжал его пальцы в ответ — крепко, как якорь, как единственное, что удерживало его от развоплощения. — Я тоже. Принял. Давно, — смущённо признался Кроули, глядя прямо перед собой в мокрое стекло. — Я просто ждал, пока ты догонишь. Азирафель не торопил. Только легонько, едва ощутимо погладил большим пальцем тыльную сторону его ладони — и от этого прикосновения Кроули окончательно перестал дышать. Ещё долгие минуты они сидели так — два древних существа, ангел и демон, в старой машине под утихающий дождь, сцепленные пальцами, как два дерева, которые проросли друг в друга корнями ещё до того, как научились говорить. ... — Так.. Как быстро, ты говоришь, она может ехать?