Милосердие палачей

Коюки не помнила, когда пришла в себя. В ее памяти лишь вспыхивал и угасал лежащий на полу отец. Мертвый отец, подло побежденный — отравленный. Коюки закрывала глаза и силилась забыть его лицо — белое, с тонкой струей крови у правого уголка губ. Она не верила, что в последний раз она видела отца именно таким. Большую часть своей короткой жизни Коюки и вовсе была убеждена, что отец точно-точно переживет ее, и когда-нибудь именно он проводит ее в последний путь, в последний раз потреплет ее по волосам — осторожно, нежно, со слезами на глазах. Попрощается так, как он прощался когда-то с ее несчастной утопленницей-матерью. Сейчас Коюки начинала понемногу понимать, что с ней проститься уже будет некому — она тоже скоро умрет. Может быть, даже мучительней, чем ее отец, однако ее это не сильно тревожило. Болезнь с детства приучила смиренно ждать смерти. Приоткрыв глаза, она сразу поняла, что ее оставили в каком-то незнакомом сарае, набитом сеном и рыбацкими снастями. Коюки снова до боли зажмурилась, а по щекам побежали слезы. Ей вдруг вспомнилось, что рядом с их домом была река, а она сама, хоть и редко, но любила туда выбираться. Вместе с отцом, вместе с Хакуджи… Из груди вырвался первый тихий всхлип. О Хакуджи ей сейчас думалось больнее всего — она надеялась, что когда он вернется, ее здесь уже не будет. Меньше всего Коюки хотелось смотреть на еще одну страшную смерть близкого человека. Единственного оставшегося у нее близкого человека. Она знала, он не спасет ее — он слишком далеко. И это было к лучшему — для него к лучшему. Коюки не хотела, чтобы он страдал так же, как ее отец, как она. Коюки была уверена, что ей тоже придется пострадать. Совсем скоро, когда ее убийцы снова вспомнят о ней.

***

Коюки просидела в кромешной темноте долго, она почти ничего не слышала, кроме покаркиваний диких воронов и редких мужских голосов. Ни руки, ни ноги у нее не были связаны, но она даже не попыталась пошевелиться, встать, попробовать отпереть дверь. Коюки ждала, когда же дверь откроется сама, когда же ее возьмут под руки и скинут наконец в колодец с ядом. Коюки была готова умереть — отец с матерью ее уже ждали. А Хакуджи уже не дождется никогда. Коюки не помнила точно, когда именно ей послышались первые размашистые шаги. Коюки больше ничего не помнила — она лишь вслушивалась в шелест травы и тяжелый треск веток. Кто-то шел сюда, прямо к ней, прямо за ней. Коюки обняла себя дрожащими холодными руками — скоро все закончится, скоро ей снова всегда будет тепло. Даже без Хакуджи. Коюки резко распахнула красные от слез глаза — дверь в сарай приоткрылась, на пороге перед ней вырос смутно знакомый юноша, кажется, даже ее ровесник. Кажется, она его даже как-то видела несколько раз у своего дома вместе с его товарищами из соседнего додзе мечников. Только имени его она не знала — это было и неважно. Главное, что он знал ее. Черноволосый юноша с тусклыми серыми глазами и впалыми щеками осторожно поставил удочку куда-то в угол и… в удивлении сощурился. — Ты из додзе сорю? Что ты тут делаешь? Тут и красть-то нечего… Или ты прячешься тут? От кого? От вороха вопросов Коюки лишь сильнее сжалась. Она не знала, что это была за игра и каких именно от нее ждали ответов. И ждали ли вообще ответов. Юноша же не спешил подходить ближе. Неужели он боялся ее не меньше, чем она его?.. Коюки сложно было в это поверить, а еще сложнее было поверить в то, что этот незнакомец совсем ничего не понимал. — От вас… — пролепетала она и тихо забилась в угол. Ее большие светлые глаза снова заблестели будто в подступающей лихорадке. Юноша больше не щурился, теперь он мрачно хмурился, не отрывая взгляда от трясущейся Коюки. Казалось, он ничего не понимал и вообще зашел к ней совершенно случайно. В сарае стало совсем тихо — не слышно даже слабого дыхания. — Пожалуйста, дайте мне выпить то же, что вы дали папе, — по щекам снова побежали непрошенные слезы. — Вы же… вы же больше не отпустите меня, да?.. — Коюки посмотрела на юношу так жалобно, моляще, что он невольно отступил, а на лбу выступили капли пота. — Не отпустим? — его взгляд нервно забегал — он начал что-то понимать. Понимать, что его здесь не должно было быть. Понимать, что Коюки привели сюда не просто так. И оставили ее здесь не просто так. — Вы не убьете меня? — Коюки этот вопрос показался каким-то совсем уж глупым, странным. После смерти отца в живых ее оставлять точно не будут — добьют. Многого ли ей было нужно? Вот только Коюки не понимала, почему же Они так тянули. Неужели у них закончился яд, и они пошли искать какой-то другой? Нет, глупости. А может… Может, это Хакуджи все-таки вернулся, и они все побежали на бесчестный поединок — целое додзе против одного ее любимого. Нет-нет-нет, Коюки не смела об этом думать. Слишком страшно, слишком жестоко — Коюки не смела надеяться на свое мнимое спасение. Она не смела надеяться ни на Хакуджи, ни на этого странного паренька, который все еще не собирался ни уходить, ни толкать ее в руки прямо к смерти. Коюки снова взглянула в серые глаза и поняла: это не ее палач. У него она может снискать даже милосердие, если постарается, если и правда этого захочет. Хотя бы ради Хакуджи, который скоро вернется и точно-точно хватится ее. Коюки бы только продержаться здесь, они обязательно встретятся и уже никогда не расстанутся. И Хакуджи больше никогда никому не даст ее в обиду — он когда-то ей это уже обещал. А Коюки привыкла верить его обещаниям. — Если вы не хотите убивать меня, то что вы хотите? — Коюки выжидающе посмотрела на юношу, а он и не подумал отвести глаза. — Я хочу поставить удочку и пойти домой, — честно и как-то нелепо просто ответил он, ставя снасти у двери. — Меня сестра на ужин ждет, она привыкла без меня не есть. — Но вы… можете мне помочь? Пожалуйста… Юноша резко повернул голову в сторону двери — ему показались чьи-то голоса где-то совсем рядом. — Не знаю, — коротко ответил он, потупив взгляд. — Я не знаю, зачем ты здесь и сможешь ли ты вернуться. — Я знаю, что я умру, если останусь здесь, — отрешенно пробормотала Коюки, вжав голову в плечи. Когда-то она почти каждый день думала о смерти, даже ждала ее, чтобы избавить отца от тяжелых бесцельных забот, но сейчас она оказалась к ней совершенно не готова. Коюки вдруг захотелось жить, но у нее не было сил даже встать, чтобы зацепиться за тонкую спасительную ниточку в лице того, чьего имени она даже не знала. — Скажите, как вас зовут? Застывший в своих думах юноша вздрогнул, будто очнулся. — Морита Рю. Коюки почему-то вздохнула с облегчением. Морита Рю же, наоборот, напрягся. Он задержался здесь дольше положенного, ему срочно нужно было что-то решать: бежать самому и запереться дома, буркнув сестре что-то в духе, что сегодня он не голоден, или же помочь бежать малознакомой девчонке, которая едва ли переживет сегодняшнюю ночь. Для благородного ученика кендзюцу, будущего воина, выбор должен был быть очевиден. — Подожди меня, я вернусь. Губы Коюки задрожали, а щеки снова стали мокрыми — она не верила, что у нее все еще был шанс на спасение. Не верила, что мама сегодня там, на той стороне, встретит только отца. Коюки ждала-ждала-ждала, но за дверью было тихо. Мертво. Как она ни старалась, она не могла заставить себя подняться — тело будто парализовало как тогда в тяжелейшие дни ее неувядшей болезни. Коюки сидела и смотрела в одну точку. Морита Рю должен был скоро вернуться, он был совсем не похож на убийцу, на лжеца, не был похож на того, кто желал бы Коюки и ее семье зла. Коюки не хотелось думать, почему с ее отцом так жестоко обошлись — ей уже совсем нечем было плакать. Ее утешало и держало в сознании лишь то, что Хакуджи пока еще был жив. Все-таки их так просто не разлучат друг с другом, он найдет ее, он почувствует, что она в беде. Коюки воодушевленно встрепенулась, когда дверь наконец знакомо скрипнула. Но на пороге показался совсем не Морита Рю. — Малец к тебе не придет, он нам сегодня улов на целую неделю натаскал, умаялся. Но ты не переживай, девка, мы тебя одну тут не оставим. Раз уж ты живучая такая. И везучая, раз за папашкой дух не испустила. Крепкий коренастый мужчина со звериным оскалом подошел ближе. Теперь Коюки стало по-настоящему страшно, тело мелко затрясло, а язык прилип к небу. Каждое слово этого мужчины ударило сильнее хлесткой пощечины. Коюки все еще не могла встать, не могла открыть рот, чтобы хоть что-нибудь ответить тому, кто лишил жизни ее отца, а сейчас собирался лишить и ее саму чего-то столь же важного. Все-таки Коюки не дождется помощи, ей придется умереть. И все же ей не было обидно, что Морита за ней не вернулся — кто она такая, чтобы ради нее он рисковал собой? Ее всегда защищали только два мужчины, и сейчас их обоих не было рядом. Значит, Коюки сейчас либо покорно примет свою жестокую судьбу, либо попробует сама хоть немного за себя постоять. Хоть бы раз. — Отпустите меня… Хакуджи найдет меня… Мы вам ничего не сделали… — Коюки не узнавала свой собственный голос — теперь он больше был похож на жалкий мышиный писк. — Мы тебя отпустим, милая, — оскал у мужчины стал еще шире. — Но не сразу и не просто так. Затем он небрежно одернул рукав своего темного кимоно и развернулся. — Эй, Рета, что ты там трешься? Тащи ее в дом. Аки с Каташи и так уже перебрали — мне одному с ней развлекаться, что ли? Я-то не против, но вы же утром сами мне плешь проедите. Коюки не успела рвано выдохнуть — в сарае появился еще один человек — худощавый мужчина со шрамом на лице и пустым безразличным взглядом. Коюки не успела закричать, снова заплакать, как ее, обессиленную и безвольную, подхватили на руки и потащили куда-то во двор. На улице стояла непроглядная темнота, даже луна со звездами куда-то пропали. Никто все еще не собирался спасать Коюки — даже сама Коюки. Крепкие руки до боли сжимали ее талию, но она лишь до крови кусала губы и тряслась — эти люди все равно над ней не смилостивятся, они все равно доведут ее до пропасти, в которую она уже сама была готова прыгнуть. Им нужно было ее только отпустить… В глаза ударил теплый свет, а в нос — тяжелый запах саке и еще чего-то едкого. Коюки зажмурилась, слезы снова побежали по лицу. — Красивая. И ведь не скажешь, что больная, а, верно говорю? Ты уж извини, красавица, что забыли про тебя в сарае. Ну ничего, теперь ты у нас будешь главной гостьей. Садись, выпей с нами. Эй, Аки, налей ей чего-нибудь. Коюки открыла глаза, сжалась забитым зверенышем. Ее мешком сбросили у стола в окружении пятнадцати мужчин. Страх мигом куда-то испарился — теперь стало просто дурно. — Можно мне… домой. Меня можно не провожать, я сама уйду, я знаю дорогу, — она сама не понимала, что говорила. Не понимала, почему над ней только посмеялись и жадно оглядели с головы до пят. Коюки уже давно было шестнадцать, она уже давно была взрослой, и все же в таком жутком обществе мужчин она оказалась в первый раз. — Куда ты пойдешь, красавица? Одна… — тяжелая рука упала на хрупкие плечи, но Коюки не дрогнула — внутри нее все застыло. Она наконец начала понимать, что никто не отведет ее домой. Она останется здесь навсегда. От нее совсем скоро здесь останется только тело. — Так куда ты пойдешь? — другая рука легла на колено, смяв кимоно. Коюки зажмурилась, побледнела. — Папаша твой лежит тухнет уже, а жених… а где твой жених? У Коюки пока не получалось ответить ни на один их вопрос — в заплывшем сознании все смешалось: грязные лица, грязные слова, грязный дом с грязной выпивкой и едой. Отчетливо Коюки сейчас видела лишь четыре огромные крепкие руки, ползущие по ее подрагивающим лопаткам, ключицам и… бедрам. — Не надо!.. — наконец-то из нее вырвался рваный вскрик, полный ужаса и обреченности. Но ее уже никто не слышал. Один из мужчин, кажется, его кто-то назвал по имени Аки, повалил ее на пол и грубо распахнул ее светло-розовое кимоно. Где-то послышался треск ткани — Коюки не смогла понять, где. Она оглохла, онемела — жаль, не умерла. — Какая красавица… И ведь могла же достаться тому оборванцу! Ну да ничего, тебе еще перепадет на свою долю людей благородных кровей — смотри, как нас много. Всех, может, и не возьмешь. — Не возьмет, так сами ее возьмем, — кто-то глумливо засмеялся во все горло. Смех подхватили остальные. Смеялись все, кроме придавленной к полу Коюки. Съехавшая заколка в виде трех снежинок больно впилась в кожу головы — наверное, только благодаря этому она до сих пор не потеряла сознание. Коюки подняла глаза и не увидела ничего, кроме трещин на деревянном потолке. Снова в уши посыпались сальные шутки и смешки, но она все еще даже не пыталась их разобрать — ее слабое тело снова начали терзать чьи-то руки. Ткань кимоно задиралась все выше и выше, пока в один момент с нее разом не сорвали всю одежду. Коюки хотела было закричать, сжаться настолько, насколько ее слабое тело вообще могло позволить. Но у нее ничего не вышло — рук вокруг стало слишком много. Одна ладонь грубо заткнула ей рот, а остальные принялись гулять по ее дрожащему телу. Они были везде: на бедрах, на животе, на груди, на шее. И даже в том месте, о котором Коюки было стыдно и страшно даже подумать. — Не зажимайся, без своих тряпок ты еще красивее. Все ведь согласны, да? В ушах снова забился противный звон, Коюки хотелось, чтобы она отошла в мир иной прямо сейчас. Ей очень хотелось к папе. Но папы здесь не было. И людей здесь больше не было. Демоны — над ней сейчас издевались самые настоящие демоны. Монстры с человеческими лицами, которых Коюки уже не узнавала и не пыталась запомнить. Когда-нибудь ее кошмар закончится, а возмездия все равно не наступит. Коюки нужно отмучиться и отправиться наконец туда, где точно можно будет все забыть. Туда, куда она собиралась с детства. Туда, где ее уже ждали родители, но совсем не ждал Хакуджи. — Хакуджи… — прошептала она одними губами, когда наконец огромная рука оторвалась от ее рта и поплыла к ее уже раскрасневшейся от касаний груди. Коюки больше не было стыдно. Чем больше эти демоны терзали ее, тем меньше она ощущала, что это тело — ее. Коюки не понимала, не хотела это понимать. Над ее телом глумились — его трогали, облизывали, гладили. А она терпела. Плакала и терпела. — Дайте ей саке, а то она сейчас мне ковер своей водой замочит. Все эти девки такие плаксивые, так бы и врезал ей пару раз, чтобы заткнулась с концами, да только ей лицом еще поработать бы… Коюки не помнила, кто ее схватил и приподнял с пола — перед глазами все расплылось, голова закружилась. Она невольно поморщилась, когда на этот раз ей открыли рот шире и влили сладковатую противную жидкость. Коюки не сдержалась — закашлялась. Руки между тем продолжали блуждать по ее телу. Коюки казалось, они останутся при ней навсегда. Как только чьи-то пальцы до боли сжали и оттянули ее соски, она лишь жалобно всхлипнула, уже даже не пытаясь скрыть ни кусочка своего тела, которое когда-то она хотела подарить своему первому и единственному. — Хакуджи… — снова словно в бреду промычала она, едва не закусив во рту чей-то палец. От выпитого алкоголя стало невыносимо жарко — Коюки даже на мгновение подумалось, что на нее прямо сейчас напал спасительный приступ с известным исходом. Прямо сейчас она наконец-то упадет в небытие, все забудет. И, может быть, даже навсегда попрощается со всеми этими демонами. Но вместо спасения Коюки почувствовала, как она снова упала куда-то вниз и чье-то холодное острое колено раздвинуло ей бедра. А затем снова пальцы, много пальцев… Снова во рту, на шее, на ключицах, на груди, на сосках, на животе, у ее лона, которое теперь горело так же сильно, как и само ее сознание. Коюки знала, что у нее не получится сопротивляться, не получится провалиться сквозь землю, поэтому она решила ждать. Ждать и считать трещины на потолке, которых с каждым грязным прикосновением к ее грязному телу становилось больше и больше. Коюки больше не плакала, не кричала, не вслушивалась в чьи-то возгласы, смешки — для нее все смешалось и все уже давно закончилось. Эту ночь она не переживет — она сама сделает все, чтобы не пережить ее. Как только по ее бедру провели чем-то, что было явно толще и длиннее пальца, Коюки на мгновение перестала дышать. И снова упала в темноту. Она должна была все выдержать. Отец же, умирая в муках от яда, выдержал. Она тоже выдержит — пусть и мучиться ей придется дольше. Коюки снова очнулась тогда, когда услышала свой же надрывный вскрик — острая боль растеклась между ног, а дышать стало совсем тяжело — чье-то потное горячее тело навалилось на нее, придавив, заслоняя собой те самые заветные трещины. Руки начали невольно цепляться демону в плечи, в волосы — Коюки внезапно захотелось бороться. Или хотя бы выскользнуть из этого нового плена. Мужчина что-то говорил, пытался ее целовать, засовывая язык в рот. Коюки тошнило. От выпитого сакэ, от духоты, от грязи, от пота. От самой себя, которую прямо сейчас лишали последнего, что было в ней ценного — ее невинности. Мужчина наваливался, толкался в нее снова и снова, пытаясь выбить из нее не только новые вскрики боли, но и что-то еще. Но Коюки и так отдала им всем, что могла — теперь осталось дождаться, когда же они все заберут свое. Коюки больше не кричала, не всхлипывала. Даже когда ей прокусили до крови сосок, даже когда другой мужчина залез к ней грязными пальцами в рот, заставляя посасывать их. Теперь Коюки смотрела не на трещины — она считала толчки, она считала, как приближался ее конец. Когда мужчина вжал ее в пол в последний раз и хрипло рыкнул, в Коюки все застыло. Вместе с острой болью внизу стало немного тепло — между ног потекло крупными каплями семя. Один из мужчин снова запричитал про свой совсем новый чистый ковер. Коюки почему-то вдруг стало стыдно — она его испачкала, она уже не сможет почистить его за собой. Этот ковер останется таким же грязным, как и она сама — ее тоже уже никто никогда не очистит. Даже Хакуджи — она помолится об этом всем богам, если сможет, если успеет до встречи с отцом. Как только липкое потное тело наконец-то слезло с нее, довольно покряхтывая, Коюки нисколько не стало легче, она ведь знала, что это был не конец. Их еще было очень много, над ней обязательно поизмывается каждый. Если ее хрупкое трясущееся тело, конечно, выдержит всех, примет проклятое семя каждого. Коюки тихо охнула, когда кто-то сзади потянул ее за спутавшиеся волосы — ей пришлось задрать голову и тут же зажмуриться. По губам прошелся горячий дурно пахнущий член. Коюки не была маленькой, знала, что от нее хотел очередной демон. Она знала, что будет, если он не получит желаемого. Коюки вытянула шею, еще сильнее задрала голову — перетаскивать с пола на место поудобнее ее никто больше не собирался. Им было удобно, хорошо в ней, с ней — это было главное. Коюки неуверенно приоткрыла рот, и толстый член тут же, казалось, заполнил его весь вместе с горлом. Перед глазами все помутилось, крупные пальцы схватили ее за голову и принялись резко, грубо двигать взад-вперед, пока Коюки совсем не начала захлебываться в своих же слюнях и в еще какой-то совершенно новой на вкус противной жидкости. Мужчина продолжал, шумно дыша и что-то бормоча, насаживать ее на свой член. От такого напора Коюки даже забыла, что еще в самом начале этого ужаса она собиралась считать хотя бы трещины на потолке, хотя бы толчки в ее изгаженном теле. Сейчас она была не способна ни на первое, ни на второе — мысли от залитого насильно сакэ спутались, а перед глазами от резких дерганий головы все помутилось. Коюки была бы рада окончательно потерять связь с реальностью, но ее мучители не собирались так просто ее отпускать. Как только толчки во рту стали резче, Коюки снова почувствовала чьи-то пальцы между ног — на этот раз холодные, морщинистые. В ее лоне теперь было влажно — сперма вместе с кровью успела подтечь даже на ковер. Наверное, ее попросят отплатить телом даже за это. Коюки не смогла вскрикнуть от боли — рот был все еще занят. Лишь ее белое тело слабо выгнулось, топя последнюю надежду освободиться, выбраться наконец на отрезвляющий воздух, к спасению. К Хакуджи. В нее снова входили, впиваясь ногтями в раздвинутые бедра, а она снова не могла даже всхлипнуть, ахнуть — мужчина у ее головы еще сильнее оттянул ее волосы и резко замер в ее рту с пульсирующей плотью. Коюки тоже замерла. Изо рта побежали первые струйки белого семени, Коюки не выдержала, закашлялась, схватилась за горло. Толчки между тем в горящем лоне стали резче. — Глотай, красавица, или получишь еще, у меня женщины давно не было, да и на тебя тут у нас очередь, учись-учись давай. Коюки повернула голову в бок, оглядела всех мужчин, что расселись рядом с ней полукругом, рассеянным взглядом. Семя во рту было вязким, горьким, с противными комочками — такое же противное как лекарства, которыми ее кормили когда-то в детстве чаще, чем едой. Коюки знала, что нужно было всего лишь проглотить, и ее снова поглядят по головке, она снова сделает все, как ее просят. Она снова будет послушной, покорной. Она снова порадует своих демонов. Она проглотила все, слизав последние белые капли с губ. Ненадолго она забыла о жгучей боли между ног и очередном вколачивающемся в нее члене. Все вдруг стало казаться особенно мерзким, липким: ее взмокшее тело, раскрасневшиеся губы. Они. Они все казались ей мерзкими, но она не смела признаться в этом вслух. — Молодец, красавица. А ты посговорчивей будешь, чем твой оборванец с папашей. Коюки и правда была сговорчивей — она никогда не умела постоять за себя. Зачем, если рядом всегда были защитники. Именно поэтому сейчас она лежала — обплёванная, униженная, распластанная перед демонами. Именно поэтому она не молила о пощаде. Поздно, бессмысленно — она не заслуживала. Второй мужчина наконец излился в лоно, немного испачкав ей и живот. Коюки шумно выдохнула — дышать становилось сложнее и сложнее. Она снова повернула голову — остальные мужчины как ни в чем не бывало о чем-то переговаривались, распивали сакэ, будто никто из них не видел, как прямо сейчас ее рвали на части. Нет, каждый из них лишь ждал своей очереди. — Мы тут до утра так просидим, давайте по двое сразу! Так и по несколько раз успеется! — А куда нам торопиться? Думаю, пару дней она еще продержится. Девка хлипкая, но смотри, какая терпеливая, не орет даже. Может, скоро и сама просить начнет. Побольше да потолще. Коюки замутило. Она не знала, скольких и сколько она еще выдержит, но от мысли, что ее страдания не закончатся вместе с этой ночью, к горлу подступила тошнота. Она не сможет, она сломается. — Пожалуйста… — тихо взмолила она, не понимая, к кому она вообще обращается — даже боги ее больше не слышали. — Что, сакэ еще хочешь? Нам не жалко. В уши снова забился пьяный гогот, ее снова дернули за волосы и заставили подняться. На этот раз ко рту приставили не вставший член, а холодную бутылку. Коюки делала глоток за глотком и не могла напиться. Тело снова загорелось, а боль в промежности исчезла — забылась. Теперь Коюки было не больно, не страшно, не противно — ей было все равно. Бутылка сакэ закончилась быстро, Коюки — тоже. Ее быстро снова повалили на пол, вот только один из мужчин обхватил ее со спины и тут же прижал к своему крепкому худосочному телу. — Вдвоем и правда быстрее будет, красавица. Коюки бездумно тряхнула головой, ее мутные пустые глаза закатились. Она уже не могла толком понять, что ей говорили, где ее трогали, где в нее снова входили. Коюки не могла понять, дышала ли она все еще вообще. Перед глазами все превратилось в сплошное желтоватое месиво. Коюки очнулась только тогда, когда ее грубо потянули за отвердевшие соски. Она дернулась, не сразу поняла, что теперь сидела на мужчине. Разум окончательно затуманился, но сползать обратно на пол Коюки не торопилась. Мужские руки крепко держали ее за ягодицы, а лоно снова заныло. Коюки до крови закусила губу — в нее снова скоро войдут. Теперь по-новому, по-другому. Как только мужчина с насмешливым взглядом приподнял ее и тут же резко опустил на свой длинный член, Коюки снова забыла, как дышать. В таком положении было еще больнее, еще страшнее. Ее потряхивало от каждого толчка, мужчина снова и снова насаживал ее на себя как безвольную куклу. Снова и снова одаривал ее сальной усмешкой. Наверное, она и правда смешно сейчас выглядела. От семени, натекшем у нее между ног, начинало противно хлюпать. Мужчинам нравился этот звук, еще один повод для грязных насмешек. Но Коюки их тоже не слышала. Она уже умирала внутри. Когда чья-то рука сзади прошлась по ее лопаткам, остановившись на ягодицах, Коюки не дрогнула. Она уже смирилась со всем, что ей предстояло пережить. Она лишь склонила голову и завороженно смотрела, как ее покрасневшая грудь невольно подпрыгивала, когда ее снова приподнимали и опускали на член. Коюки не дернулась даже тогда, когда чей-то палец осторожно вошел в ее сжавшееся заднее отверстие. Она покорно подалась вперед, когда чья-то рука несильно надавила на спину. Коюки снова начала слушать толчки, перебиваемые гоготом, шлепками и хлюпаньем. — Не будешь дергаться, будет не так больно. Кто ж виноват, что вперед ты пока сразу двоих не пропустишь, правда? Коюки снова не поняла, о чем ее спрашивали. Она наклонилась еще сильнее, почувствовав, как со спины ее начинает зажимать еще одно тело. Чьи-то руки снова опустились на ее ягодицы, резко раздвинули. Коюки вдруг стало холодно. Особенно тому самому ее отверстию, в которое теперь пытался войти орган намного длиннее и толще пальца. По комнате прокатился возбужденный гул. Коюки смогла разобрать лишь «давай-давай», «не тяни!..», «сейчас и в срамном месте разработается!..» А затем она потерялась — острая вспышка боли накрыла ее с головой. Стало темно, тихо, пусто. Коюки наконец-то заснула. Жаль, пока не навсегда. Она снова пришла в себя лишь тогда, когда ее окатили прямо из ведра ледяной водой, прямо в этой проклятой комнате, на этом проклятом изгаженном ковре. Коюки даже немного удивилась, что ее не утащили куда-то в другое место — очень уж тут теперь по-страшному пахло — зловонными испражнениями. Коюки не сразу поняла, что так теперь пахла она сама. Поджав колени к груди и поцеловав шмыгающим носом пол, она вдруг почувствовала пульсирующую нарастающую боль сзади. И снова противный запах. Коюки не сразу поняла, что снова жидко обгадилась. Ее снова под улюлюканье облили ледяной водой — это нисколько не избавило ее ни от грязи, ни от вони. Внезапно уголки губ дрогнули — может быть, теперь ее больше не тронут. Может, теперь она перестала быть для них всех красавицей. С хлюпающими порванными отверстиями, с изгаженным своими же испражнениями телом. В грязной разбитой Коюки вновь затеплилась светлая надежда. Которую тут же стерли новыми грубыми касаниями. Ее перенесли на какой-то футон, обтерли, и все началось сначала. Толчок за толчком — между ног, сзади, во рту. Кто-то, кто уставал стоять в очереди, просто терся членом о ее худое белое тело — уже больше похожее на тело покойницы. Только грязное и зловонное. Коюки больше не вскрикивала, не дергалась, не прощалась с сознанием — она просто была. Была их развлечением на вечер, была их местью додзе сорю, была для них всем — но только не Коюки. Когда ее тело стало совсем деревянным, а из лона вместе с семенем полилась кровянистая моча, ее наконец-то решили оставить в покое. Мужчина со шрамом на все лицо в последний раз сбрызнул ей семенем прямо на прикрытые слипшиеся веки. Видимо, чтобы она точно их больше никогда не открыла.

***

Очнулась Коюки снова на сене в сарае, когда через щели в лицо ударил мягкий рассвет. Все тело ныло, ломило. Она не помнила, кто ее сюда отнес и кто снова закутал в ее же порванное кимоно. Коюки провела рукой по груди, животу под тканью — все было измазано уже засохшим, стянувшим кожу семенем. Коюки захотелось сглотнуть слюну, но она не смогла — слишком тошнотворным был вкус семени, застывший и на языке. Она не знала, скольких мужчин сегодня приняла в себе, не знала, как сильно у нее было изранено лоно и задний проход — Коюки сейчас ничего не хотелось знать. Ей хотелось только умереть — чтобы этого больше никогда не повторилось. И чтобы Хакуджи никогда не увидел ее такой. Если бы Коюки могла, она бы сама сейчас поднялась и побрела бы в последний путь до реки. Но Коюки больше не могла приказывать своему телу. Она лишь могла слушать, как по бедрам снова текло что-то теплое — она снова обмочилась. Коюки задрала голову — трещин на потолке сарая было намного больше, чем там, дома. Коюки знала, что не успеет их все пересчитать — она уже была готова, за ней уже почти пришли. Как только у сарая снова послышались знакомые шаги, Коюки не дернулась — ее пустой взгляд уставился в одну точку. Уставился на побелевшего Мориту Рю с подбитым глазом и глубокой ссадиной на всю губу. На этот раз он зашел к ней с пустыми руками — без удочек. — Это я… принес тебя сюда, они заснули наконец. Морита не спешил подходить ближе: то ли боялся напугать, то ли снова боялся сам. Его голос дрожал, а взгляд нервно бегал — он смотрел на что угодно, только не на Коюки. И она была ему благодарна хотя бы за это. — Они запретили возвращать тебя домой. Они… Они сказали, что придут за тобой еще днем. Прости меня. Прости меня, я хотел помочь тебе, но… Они сказали, что тогда вместо тебя заберут мою сестру. Слышишь меня? Я могу… хотя бы сейчас что-то сделать для тебя? — Пить… — Коюки повернула голову в бок, ее мертвые глаза заблестели. Дрожащие руки сами потянулись к Морите. Тот подошел ближе, опустился на пол. Они смотрели друг на друга без страха и стыда, потому что оба знали — скоро им придется попрощаться. — Я… я принесу, — Морита быстро подскочил и хотел было дернуться в сторону двери, как тело его замерло. — Пить… Дай пить, что… выпил папа… — словно в забытьи вымученно прошептала Коюки и снова перевела взгляд на потолок. Морита не двинулся с места, непонимающе уставившись на Коюки. Она не была в бреду, а он, кажется, уже в нем тонул. — Я не могу. Не могу… — его лицо вытянулось, стало еще белее. В глазах Коюки снова проснулась мольба, которая в эту ночь никого не смогла разжалобить. Никого, кроме него. — Пожалуйста… пить… — из последних сил выдавила из себя она и закрыла глаза. Снова послышались шаги — на этот раз удаляющиеся — Морита побежал исполнять ее последнюю просьбу. Он тоже понял, что все было кончено. И с ней, и с ним, и с ними со всеми.

***

На этот раз Коюки пришлось ждать недолго, Морита прибежал быстро — все-таки ее с отцом колодец был недалеко. Коюки приподнялась на локтях, не в силах даже протянуть руки к чаше, которую принесли специально для нее. — Спасибо… Уходите, я сама… — Коюки закашлялась, горло совсем пересохло. Осталось совсем немного, и она утолит свою жажду и снова заснет. И больше не очнется на потеху никаким демонам. — Я помогу, — вдруг уверенно, но все так же тихо отозвался Морита, на что Коюки лишь благодарна кивнула. Так будет правильно — они оба понимали это. Морита снова опустился рядом, поднес к губам Коюки чашу с ледяной водой. Она сделала первый глоток, второй, третий. И снова упала на сено. Хватит, больше ее не будет мучить ни жажда, ни демоны. Ни Хакуджи, который скоро вернется, который скоро все поймет. И, может быть, даже не простит. Их всех не простит. — Я отнесу тебя… к отцу. Коюки прикрыла глаза, по телу прошлась дрожь, захотелось спать. Она даже не подумала дернуться, сжаться, когда очередной мужчина снова коснулся ее. На этот раз ее не раздевали, не кусали, не рвали на части. Морита подхватил ее тело на руки и понес вон из сарая. На воздух, встречать последний рассвет. Коюки в полудреме смотрела на поле, где когда-то любила собирать цветы; на заросшую тропинку, где она любила гулять с отцом и Хакуджи; на небо, где она совсем недавно видела самые красивые фейерверки. Коюки больше ничего этого не увидит, но ей совсем было того не жаль. Она прижалась крепче к шее Мориты, всхлипнула в последний раз, слизнув свежую кровь с уголков губ. Тело наконец пронзила острая судорога. И Коюки затихла, уснула — на своих ногах побежала навстречу к отцу.