Если ты попросишь — отдамся

После того вечера в студии Арсений проснулся другим. Не то чтобы счастливым — скорее, обессиленно-спокойным, как после долгой болезни, когда температура наконец спадает. Рядом на полу спал Антон, и утренний свет из окна падал на его лицо, делая его почти прозрачным. «Он здесь, — подумал Арсений. — Он не ушёл. Он меня поцеловал. И обещал исполнять желания». Он осторожно коснулся пальцами щеки Антона. Тот не проснулся, только вздохнул во сне и придвинулся ближе. Арсений улыбнулся — впервые за долгое время без горечи. Просто улыбнулся, потому что утро было тёплым, а Антон пах чем-то древесным и сном. Но потом Антон открыл глаза. Увидел Арсения. И в его взгляде мелькнуло что-то — не паника, но близко к тому. Он сел, провёл рукой по лицу, посмотрел на пустые пальцы (кольца он снял перед сном и положил в карман). — Мне пора, — сказал он тихо. — Знаю, — ответил Арсений. И спросил, хотя боялся услышать ответ: — Ты пожалел? Антон посмотрел на него. Долго. Потом покачал головой. — Нет. Но я не знаю, что делать дальше. — А давай не будем решать «дальше»? — предложил Арсений. — Давай просто… будем. Пока можем. Антон кивнул. Поцеловал его в лоб — быстро, почти украдкой — и ушёл. Арсений остался сидеть на полу, прижимая к груди пиджак Антона, который тот забыл. От пиджака пахло — тем самым, родным, от которого кружилась голова. Он знал, что это начало чего-то опасного. Но ему было всё равно. *** Домой Антон вернулся под утро. Ира спала — или делала вид. Антон разделся в темноте, лёг на свою половину кровати и уставился в потолок. На губах всё ещё жил вкус Арсения — солоноватый, с нотками вишнёвого табака (тот курил электронную сигарету, когда нервничал). Антон провёл языком по губам и закрыл глаза. «Что я делаю? — спросил он себя. — У меня жена. Дом. Клятва. А я целую другого мужчину. И не просто целую — я хочу большего. Я хочу его всего. Я хочу лежать с ним в постели, просыпаться рядом, чувствовать его кожу, его дыхание, его…» Мысль оборвалась. Антон перевернулся на бок и уткнулся лицом в подушку. Внутри боролись два человека: один кричал «ты не имеешь права», другой шептал «но он — твоя жизнь». Утром Ира приготовила завтрак. Села напротив, посмотрела на него спокойными, усталыми глазами. — Ты вчера не ночевал. — Съёмки затянулись, — соврал Антон, не поднимая головы. — Антон. — Ира отодвинула тарелку. — Я не спрашиваю, где ты был. Я спрашиваю — ты со мной? По-настоящему? Он поднял голову. Встретился с её взглядом — и не смог соврать. Не смог сказать «да». Просто молчал. Ира кивнула, как будто получила подтверждение тому, что и так знала. — Я не буду устраивать сцен, — сказала она. — Но ты должен решить. Рано или поздно. Она ушла в спальню. Антон остался сидеть за столом, сжимая кружку с остывшим чаем. И думал о том, что Ира — хороший человек. Слишком хороший. И он её не заслуживает. Ни её, ни Арсения. Никого. Но сердце уже выбрало. Оно выбрало давно — просто отказывалось признаваться. *** Следующие три месяца стали для них обоих временем безумства. Антон и Арсений целовались везде, где только можно: в гримёрке, в тёмных углах телецентра, в машине Антона, в подсобках, за кулисами во время спектаклей. Украдкой, жадно, как подростки, которые боятся, что их застанут родители. Но их заставали. Инцидент первый: лифт Это было в апреле. Они зашли в лифт вдвоём — и дверь закрылась. Арсений нажал кнопку «стоп» (когда успел выучить, какой кнопкой останавливать лифт? Антон не знал). И прижал Антона к зеркальной стене. — Ты с ума сошёл? — прошептал Антон, но руки уже легли на талию Арсения. — Давно, — ответил тот и поцеловал. Целовались они исступлённо, не слыша ничего вокруг. Антон запустил пальцы в волосы Арсения, притянул ближе, чувствуя, как тот дрожит — от возбуждения, от страха, от голода. Губы были везде: на шее, на ключицах, на мочке уха. — Я хочу тебя, — выдохнул Арсений в губы. — Не могу больше терпеть. — Знаю, — ответил Антон. — Я тоже. Но не здесь. Не сейчас. Лифт дёрнулся и поехал дальше — кто-то вызвал его на другом этаже. Они отскочили друг от друга за секунду до того, как дверь открылась. Внутрь зашла девушка из бухгалтерии, поздоровалась и не заметила ничего — только то, что у Антона сбито дыхание, а у Арсения расстёгнута верхняя пуговица рубашки. Когда она вышла, Арсений засмеялся — нервно, истерично. — Мы идиоты, — сказал он. — Идиоты, — согласился Антон. И поцеловал его снова. Прямо в открытую, зная, что камеры в лифте всё записывают. Ему было плевать. *** Инцидент второй: съёмки «Историй» Самое страшное случилось в мае, во время записи программы «Истории». Был номер, где их персонажи — девушка и  парень, оказавшихся в замкнутом пространстве, — должны были сыграть сцену на грани: страсть, напряжение, почти физическое соитие через одежду. По задумке они выходили за дверь и там, за кадром, происходило нечто, оставляемое на фантазию зрителя. Но что-то пошло не так. Антон и Арсений вышли за дверь. За ними закрылось белое полотно, отрезая от зрителей. — Ну, давай сыграем, — сказал Антон шёпотом. — Сыграем? — переспросил Арсений. Его глаза в темноте блестели — опасно, дико. — Я не хочу играть. Он прижал Антона к стене. Поцеловал — не так, как на сцене, не театрально, а по-настоящему. Открыто, глубоко, руками вжимаясь в бёдра. Антон застонал — тихо, но Арсений услышал. И озверел. Они целовались так, словно это был последний раз. Антон чувствовал, как твёрдый край декорации впивается в спину, как пальцы Арсения сжимают его талию, как их тела прижимаются друг к другу так плотно, что невозможно дышать. Губы были сладковатыми, мокрыми, вкусными — он не хотел отрываться. — Арс, — выдохнул он между поцелуями. — Остановись. Нас услышат. — Пусть, — ответил Арсений и поцеловал снова. — Пусть все знают. Но дверь приоткрылась. И на пороге стоял Серега — сцена затягивалась. Он смотрел на них — на Антона, прижатого к стене, на Арсения, который буквально ввинчивался в него ртом, на их спутанные волосы, расстёгнутые рубашки. Смотрел молча. Потом закрыл дверь и сказал тихо, но так, что кровь стыла в жилах: — Вот это там страсти конечно. И отыграл продолжение истории. *** Они сидели в кабинете Стаса, как провинившиеся школьники. Антон смотрел в пол, Арсений — в потолок, нарочито расслабленно, но Антон видел, как дрожат его пальцы, сжатые в кулаки. — Вы понимаете, что вы сделали? — спросил Стас. Голос был ледяным. — На съёмках. В рабочее время. За дверью, когда в зале куча зрителей. — Мы ничего такого не делали, — начал Арсений. — Не ври мне. Я видел. Я не слепой. — Стас перевёл взгляд на Антона. — Ты женат. Ты понимаешь, что если это выплывет наружу — это конец твоей карьере? Её карьере? Всем нам? Антон молчал. Потому что Стас был прав. Во всём. — Я не буду вас увольнять, — продолжал Стас. — Потому что вы — лучшая пара на экране, и без вас программа провалится. Но если это повторится — я вынужден буду принять меры. Понятно? — Понятно, — ответил Антон. Арсений промолчал. Они вышли из кабинета. В коридоре Арсений схватил Антона за руку. — Ты злишься? — спросил он. В голосе — вызов и страх одновременно. — Нет, — ответил Антон. — Но ты был неправ. Мы не можем так рисковать. — А я не могу по-другому! — выкрикнул Арсений. — Я не могу играть на сцене, когда ты рядом, и не трогать тебя! Не могу смотреть на тебя и делать вид, что я ничего не чувствую! Я устал притворяться! Антон посмотрел на него. На взъерошенные волосы, на красные губы, на глаза, в которых плескалась истерика. — Я знаю, — тихо сказал он. — Я тоже устал. Он взял Арсения за руку и увёл в гримёрку. Закрыл дверь. Обнял. Крепко, молча. Арсений уткнулся ему в плечо и замер. Не плакал — просто дышал. Тяжело, прерывисто. — Прости, — прошептал он. — Не надо извиняться, — ответил Антон. — Просто… давай будем осторожнее. Хорошо? — Хорошо. Но они оба знали, что это ложь. Потому что быть осторожными, когда каждый взгляд прожигает, каждое прикосновение — на грани, — невозможно. *** После того разговора со Стасом Арсений не спал три ночи. Он лежал в темноте, смотрел в потолок и прокручивал в голове сценарии: если их раскроют, если уволят, если Антон уйдёт к Ире, если Антон выберет карьеру. И каждый сценарий заканчивался одним — он теряет Антона. «Ты слишком много требуешь, — говорил он себе. — Ты требуешь, чтобы он рисковал всем. Ради чего? Ради нескольких поцелуев? Ради того, чего не может быть?» Но другой голос — тот, который он ненавидел, но не мог заглушить, — возражал: «А почему нет? Почему он должен жить с ней, если любит меня? Почему я должен прятаться? Почему мы не можем быть вместе?» Он начал вести себя непоследовательно. То набрасывался на Антона с поцелуями при любой возможности, то отстранялся и молчал часами, не отвечая на сообщения. Антон терпел. Спрашивал: «Что случилось?». Арсений отвечал: «Ничего». И врал. Потому что внутри кипело. Однажды, после очередного скрытого свидания в подсобке, Арсений вдруг оттолкнул Антона. — Не трогай меня, — сказал он. — Что? — Антон опешил. — Только что сам меня трогал… — Не важно. Я не хочу. Он вышел, хлопнув дверью. А через час написал: «Прости. Я дурак. Я просто боюсь». Антон ответил: «Я знаю. Я тоже». И прислал смайлик. Арсений расплакался. Прямо в такси, глядя в окно на вечернюю Москву. Водитель молчал — может, привык, может, не хотел вмешиваться. «Почему я такой? — думал Арсений. — Почему я не могу просто радоваться тому, что есть? Почему мне всегда мало?» Ответ он знал. Потому что «то, что есть» — это тайные встречи, украденные поцелуи, утренние смс. А ему нужно было всё. Он хотел просыпаться рядом с Антоном каждый день. Хотел завтракать с ним. Хотел смотреть дурацкие фильмы по вечерам. Хотел, чтобы Антон был только его. «Моё, — шептал внутренний ребёнок. — Моё и никому не отдам». Но Антон был не только его. У Антона была Ира. И Арсений ненавидел её с той же силой, с какой завидовал. Не потому, что она плохая — она была хорошей. Слишком хорошей. И это делало боль ещё острее. *** В июне начались гастроли. Пять городов за две недели: Екатеринбург, Новосибирск, Красноярск, Иркутск, Хабаровск. Команда ехала большая — звукорежиссёры, осветители, гримёры, администраторы. Антон и Арсений были в одном автобусе, но всегда на виду. Они почти не оставались наедине. Арсений нервничал, кусал губы, дёргал плечом. Антон ловил его взгляды через головы коллег и чувствовал, как внутри закипает тоска. Ему хотелось подойти, обнять, прошептать что-то тёплое. Но вокруг всегда были люди. — Ты как? — спросил он в Новосибирске, когда они стояли за кулисами. — Нормально, — ответил Арсений, не глядя. — Не похоже. — Я сказал — нормально. Антон вздохнул. Он знал, что Арсений злится не на него, а на ситуацию. На то, что они не могут быть вместе открыто. На то, что каждый их поцелуй — преступный. — Арс, — тихо сказал он. — Мы скоро останемся вдвоём. Обещаю. — Когда? — Арсений поднял глаза. В них была такая надежда, что у Антона защемило сердце. — Скоро. Я придумаю что-нибудь. *** Арсений не верил. Точнее, хотел верить, но боялся. Слишком часто обещания Антона разбивались о реальность — о съёмки, об Иру, о «надо быть осторожнее». Арсений начал срываться на ровном месте. В Иркутске, после концерта, он нагрубил администратору, который спросил, почему он такой хмурый. В Хабаровске чуть не поссорился с Сергеем из-за того, что тот занял его любимое место в автобусе. Антон пытался успокоить. Клал руку на плечо, говорил: «Дыши. Не обращай внимания». Арсений сбрасывал руку. — Не трогай меня при всех, — шипел он. — А когда мне тебя трогать? — тихо спрашивал Антон. — Когда мы одни? А мы одни никогда не бываем. — Твоя правда, — отвечал Арсений. — Не бываем. И отворачивался. На самом деле он злился на себя. На то, что не может быть спокойным. На то, что его внутренний ребёнок постоянно требует: «Дай мне сейчас, немедленно, я не хочу ждать». На то, что он взрослый мужчина, а ведёт себя как капризный подросток. «Моё, — ныло внутри. — Он мой. Почему я не могу его взять? Почему мы не можем просто уехать куда-нибудь, где никого нет, и наконец…» Мысль обрывалась. Потому что «наконец» было слишком страшным и слишком желанным одновременно. *** Антон видел, что Арсений на пределе. И сам был на пределе. Ночами, в гостиничных номерах, лёжа на кровати и слушая, как за стенкой храпит Сергей, он прокручивал в голове план. Он хотел остаться с Арсением наедине. Не на час, не на два. На всю ночь. Чтобы никто не вошёл, не позвонил, не спросил «а где вы?». Чтобы можно было просто быть рядом — без спешки, без страха, без оглядки. План созрел в последний день гастролей. Они ехали из Хабаровска во Владивосток на ночном автобусе — оттуда утром самолёт в Москву. В дороге было шесть часов. Антон знал, что команда устала, что все будут спать. И что на полпути есть небольшая гостиница — придорожный мотель, где они планировали остановиться на час-другой, чтобы умыться и выпить кофе. Он договорился с водителем. Шёпотом, пока остальные спали. — Нам с Арсением нужно отойти по делам. Высадите нас у мотеля, а сами поезжайте дальше. Мы догоним на такси. Водитель кивнул — ему было всё равно. Антон разбудил Арсения, который дремал, прислонившись к окну. — Вставай, — прошептал он. — Мы выходим. — Что? — Арсений не понял спросонья. — Выходим. Я всё придумал. Они выскользнули из автобуса, когда тот остановился у мотеля. Никто не проснулся. Дверь закрылась, автобус уехал в темноту. Они остались вдвоём под светом одинокого фонаря. Арсений посмотрел на Антона. Глаза расширились. — Ты… мы… — Мы одни, — сказал Антон. — На всю ночь. *** Номер в мотеле оказался маленьким, дешёвым, с продавленной кроватью и жёлтым светом от лампы без абажура. За окном шумела трасса, пахло пылью и бензином. Но для Антона это был самый красивый номер в мире, потому что здесь, наконец, они были вдвоём. Арсений стоял у двери, не решаясь войти. Сжимал лямку рюкзака, кусал губу. Антон видел, как он дрожит — мелко, нервно. — Боишься? — спросил Антон. — Нет, — слишком быстро ответил Арсений. — А ты? — Умираю от страха, — честно сказал Антон. — Но хочу тебя так, что это перекрывает всё. Он подошёл. Осторожно, как к испуганному зверю, взял Арсения за руку. Пальцы были холодными, чуть влажными. — Мы не должны ничего делать, если ты не готов, — тихо сказал Антон. — Мы можем просто лечь и спать. Или говорить. Или молчать. Что хочешь. Арсений поднял на него глаза. В них плескалось столько всего — желание, страх, надежда, недоверие, — что Антон почувствовал, как у него самого защипало в носу. — Я хочу тебя, — сказал Арсений. Голос сел, охрип. — Я хочу тебя с того самого дня, как ты обнял меня в гримёрке. А может, и раньше. Но я боюсь. — Чего? — Что после этого ты меня бросишь. Что ты проснёшься утром, посмотришь на меня и подумаешь: «Что я наделал?». И уйдёшь. К ней. Антон сжал его руку. — Я не уйду. — Ты не можешь этого обещать. — Могу. — Антон притянул Арсения к себе, обнял, прижал к груди так, чтобы тот слышал сердце. — Я не уйду. Я не знаю, как мы будем жить дальше. Я не знаю, что скажу Ире. Но я знаю одно: я люблю тебя. И я никуда не денусь. — Любишь? — прошептал Арсений в его плечо. — Люблю. Давно. Глупо. Безнадёжно. Люблю. Арсений заплакал. Тихо, без всхлипов, просто слёзы потекли по щекам. Антон гладил его по спине, по волосам, шептал: «Всё хорошо, я здесь, я с тобой». Потом он отстранился, взял лицо Арсения в ладони, вытер слёзы большими пальцами. — Смотри на меня, — сказал он. — Ты самый красивый человек, которого я когда-либо видел. И я хочу тебя не потому, что мне нужен секс. А потому, что я хочу быть с тобой целиком. Всеми частями. Ты меня понимаешь? Арсений кивнул. Его губы дрожали. — Только… будь нежным, — попросил он. — Я давно не был с мужчиной. — Я вообще не был, — признался Антон. — Но мы разберёмся. Вместе. Он поцеловал его — мягко, медленно, без той жадности, которая была раньше. Как будто говорил: «Я никуда не спешу. У нас есть вся ночь». *** Поцелуй был другим. Не украденным, не торопливым, не «сейчас войдут». А настоящим. Антон целовал его так, словно изучал заново — губы, скулы, веки, мочки ушей. Арсений закрыл глаза и позволил себе растаять. «Это происходит, — думал он. — Это правда происходит. Он здесь. Он со мной. Он меня любит». Антон расстегнул пуговицы на его рубашке — одну за другой, медленно, спрашивая взглядом разрешения на каждом шаге. Арсений кивал. Потом, когда рубашка упала на пол, он почувствовал холод — и тут же тепло ладоней Антона, которые легли ему на грудь, на плечи, на живот. — Ты дрожишь, — сказал Антон. — От холода, — соврал Арсений. — Врёшь. — От того, что я ждал этого восемь лет. Антон улыбнулся. Так нежно, что у Арсения перехватило дыхание. — Тогда я сделаю так, чтобы ты ждал не зря. Они переместились на кровать — продавленную, скрипучую, с жёсткими простынями. Арсений лёг на спину, глядя в потолок с жёлтым пятном от протекшей воды. Антон навис сверху, опираясь на локти, и посмотрел в глаза. — Если ты хочешь остановиться — скажи. В любой момент. Я не обижусь. — Не хочу останавливаться, — выдохнул Арсений. — Я хочу тебя. Всего. Сейчас. Антон кивнул. И начал целовать его тело — шею, ключицы, грудь, живот. Каждое прикосновение губ было вопросом: «Можно?». Арсений отвечал: «Да, да, да». Иногда вслух, иногда — просто вздохом, стоном, тем, как выгибается спина. Он чувствовал себя разбитым и целым одновременно. Разбитым — потому что все стены, которые он строил годами, рухнули. Целым — потому что впервые в жизни его трогали так, как будто он был ценностью. Не инструментом, не коллегой, не другом. А тем, кого любят. «Антон», — думал он. — «Антон, Антон, Антон». Имя пульсировало в голове, на губах, под кожей. Когда Антон раздел его окончательно, Арсений прикрыл глаза. Ему было стыдно — за свою наготу, за дрожь, за то, что он не идеален. Но Антон прошептал: — Не прячься. Ты прекрасен. И Арсений поверил. Потому что в голосе Антона не было фальши. Только правда — глубокая, нежная, всепоглощающая. *** Антон смотрел на Арсения — распластанного на дешёвых простынях, с закрытыми глазами, с дрожащими ресницами — и чувствовал, как сердце разрывается от нежности. Свет от лампы без абажура падал жёлтыми пятнами на его тело, выхватывая каждую деталь: тонкую шею, острые ключицы, тёмные соски, взведённые от холода или волнения. Рёбра угадывались под кожей — Арсений похудел за последние месяцы, Антон заметил это ещё в гримёрке, но сейчас, при полном свете, увидел, как сильно. Там, где Ира была мягкой и округлой, Арсений был угловатым, жилистым, состоящим из одних напряжённых линий. «Я люблю тебя, — думал Антон. — Я так сильно тебя люблю, что мне страшно. Я боюсь сделать тебе больно. Боюсь, что у меня не получится. Боюсь, что ты разочаруешься». Но он не позволил страху остановить себя. Он помнил: Арсений ждал восемь лет. Восемь лет он не решался. Восемь лет он прятал свои чувства за колкостями и отстранённостью. Теперь, когда стены рухнули, Антон не имел права отступать. Он начал с губ. Наклонился, поцеловал — мягко, почти невесомо, только кончиками губ провёл по солёной нижней губе. Арсений вздохнул, приоткрыл рот, и Антон углубил поцелуй, медленно, дразняще, языком скользя по нёбу, по зубам, по внутренней стороне щеки. — Ты такой красивый, — прошептал он, отрываясь. — Самый красивый мужчина, которого я видел. Он поцеловал подбородок, ямочку на подбородке, скулу — ту самую, острую, которую хотел гладить пальцами ещё в гримёрке. Потом спустился к шее. Арсений запрокинул голову, открывая горло, и Антон воспользовался этим: поцеловал яремную ямку, провёл языком по сонной артерии — там, где бешено колотился пульс. Арсений выгнулся, издал низкий, горловой звук. — Ты даже не представляешь, как я хотел этого, — говорил Антон между поцелуями. — Как я смотрел на твою шею на съёмках и думал: «Хочу оставить там след». Он и оставил — лёгкий, почти невидимый, просто втянул кожу в губы и подержал. Арсений вздрогнул всем телом, пальцы вцепились в простыни. — Ещё, — выдохнул он. Антон спустился ниже. Ключицы. Грудная клетка. Каждое ребро он целовал отдельно, шепча что-то тёплое, бессвязное. Пальцами гладил живот — плоский, напряжённый, с дорожкой тёмных волос ниже пупка. Арсений под ним дрожал мелкой дрожью, и Антон чувствовал эту дрожь каждой клеткой своего тела. — Расслабься, — попросил он. — Я не сделаю тебе больно. — Я знаю, — ответил Арсений, но голос был сдавленным. Антон поцеловал его в грудь — прямо над сердцем. Чувствовал, как оно колотится, как часто, как гулко. «Он боится, — понял Антон. — Не меня — себя. Своего желания. Того, что не сможет остановиться». — Смотри на меня, — сказал Антон, поднимая голову. — Открой глаза. Арсений открыл. В них была такая бездна — страха, надежды, любви, — что Антон на секунду забыл, как дышать. — Я люблю тебя, — сказал он. Впервые за этот вечер — вслух, громко, чтобы не осталось сомнений. — Я люблю тебя, Арсений. И я никуда не уйду. Даже если сейчас мы сделаем что-то не так, даже если будет больно, даже если завтра ты проснёшься и пожалеешь — я буду рядом. Обещаю. Арсений моргнул. По щеке скатилась слеза — он даже не заметил. — Тогда продолжай, — прошептал он. — Пожалуйста. Антон потянулся к тумбочке, где оставил маленький тюбик смазки и презервативы — спасибо предусмотрительному Сергею, который шепнул что нужно купить все заранее. Арсений смотрел на его руки, на то, как Антон открывает тюбик, как выдавливает прозрачную субстанцию на пальцы. — Тебе может быть непривычно, — сказал Антон. — Я буду очень медленно. Если захочешь остановиться — скажи. — Не захочу, — ответил Арсений, но его пальцы снова вцепились в простыни. Антон начал с того, что погладил его внутреннюю сторону бедра — долго, круговыми движениями, пока мышцы не расслабились. Потом провёл пальцем по яичкам, потом ниже, к анусу. Арсений вздрогнул, но не отстранился. — Дыши, — напомнил Антон. — Глубоко. Он ввёл один палец — медленно, до первой фаланги, давая привыкнуть. Арсений выдохнул сквозь зубы. — Хорошо? — Да, — хрипло ответил тот. — Ещё. Второй палец вошёл легче. Антон двигал ими осторожно, растягивая, массируя изнутри, искал то самое место — и нашёл, когда Арсений вдруг застонал и выгнулся, схватив его за запястье. — Там, — выдохнул он. — Ещё там. Антон улыбнулся и надавил снова, специально, дразняще. Арсений закусил губу, и из его глаз снова потекли слёзы — но он улыбался. Такой растерянный, счастливый, абсолютно беззащитный. — Ты готов? — спросил Антон, убирая пальцы. — Да, — выдохнул Арсений. — Пожалуйста. Я больше не могу ждать. Антон надел презерватив — руки дрожали, и он чертыхнулся про себя. Арсений засмеялся — тихо, нервно. — У тебя тоже руки трясутся. — Я волнуюсь, — признался Антон. — Я никогда не делал этого с мужчиной. — Я тоже давно ни с кем, — ответил Арсений. — Но мы справимся. Антон нанёс смазку на себя, пристроился между разведённых бёдер Арсения, посмотрел в глаза — и медленно, плавно, сантиметр за сантиметром, вошёл. Арсений вскрикнул. Не от боли — от того, что это наконец случилось. Глаза расширились, рот приоткрылся, и он смотрел на Антона так, будто видел его впервые. — Всё хорошо? — спросил Антон, замирая. — Да, — прошептал Арсений, не открывая глаз. — Продолжай. Антон двинулся. Медленно, почти невесомо — словно боялся сломать то хрупкое, что родилось между ними в этом дешёвом номере. Каждое движение было вопросом. Каждое — ответом. Тело Арсения под ним постепенно расслаблялось. Сначала ушли зажимы из плеч — Антон чувствовал это кончиками пальцев, которые гладили его бока. Потом дыхание стало глубже, ровнее, и из груди вырывались уже не сдавленные всхлипы, а низкие, тягучие стоны. Пальцы Арсения, вцепившиеся в спину Антона, больше не царапали — они мяли кожу, как будто хотели навсегда запомнить её рельеф. — Ты такой красивый, — выдохнул Антон ему в губы. — Ты даже не представляешь, насколько. Как ты выглядишь сейчас — растрёпанный, мокрый, счастливый — это лучшее, что я видел в жизни. Арсений открыл глаза. Они были мокрыми — не от слёз, а от того невыносимого счастья, которое не помещается в груди и выходит через всё: через взгляд, через дрожь, через приоткрытые губы. Бесконечно родные. Антон почувствовал, как у него самого защипало в носу. — Я люблю тебя, — сказал Арсений. Голос был тихим, почти неслышным — не признание, а констатация факта. Как «трава зелёная» или «небо голубое». Просто правда, которую больше нет смысла прятать. Антон не ответил. Не потому, что не хотел — потому что если бы он сейчас открыл рот, то разрыдался бы. Вместо этого он наклонился и поцеловал его. В губы. Долго. Так, чтобы каждое движение языка говорило: «я тоже, я тоже, я тоже, я люблю тебя больше жизни». Он целовал и одновременно двигался — всё быстрее, глубже, отчаяннее. Словно пытался вложить в каждое движение всё, что не мог сказать словами. Всю свою тоску восьми лет молчания. Всю свою благодарность за то, что Арсений не ушёл. Всю свою надежду на то, что теперь они смогут быть вместе. Арсений стонал ему в рот — открыто, не сдерживаясь. Эти звуки были самыми прекрасными, которые Антон когда-либо слышал. В них не было фальши, не было игры, не было той профессиональной маски, которую Арсений носил годами. Только правда. Только он. Только «мне хорошо с тобой, я тебе доверяю, я твой». — Слышишь, как ты стонешь? — прошептал Антон, отрываясь от губ и глядя в глаза. — Это самый красивый звук на свете. Я хочу слышать его всегда. Арсений всхлипнул — не от боли, от переизбытка. Пальцы впились в плечи снова, но теперь иначе: не «держи меня», а «не отпускай». — Тогда не останавливайся, — попросил он. — Никогда. Антон и не собирался. Он ускорился, чувствуя, как тело Арсения отвечает каждому движению — подаётся навстречу, выгибается, дрожит. Внутри нарастало то самое, знакомое, неудержимое. Антон попытался сдержаться — хотел, чтобы Арсений кончил первым, хотел продлить это мгновение. Но Арсений, будто прочитав его мысли, прошептал: — Со мной. Пожалуйста. Кончи со мной. И Антон сдался. Он вошёл глубоко, замер на секунду, чувствуя, как мышцы Арсения сжимаются вокруг него, как тот выгибается, запрокидывая голову, как из горла вырывается сдавленный, почти беззвучный крик. Арсений кончил первым — горячей струёй на их животы, содрогаясь всем телом, пальцами впиваясь в бока Антона до синяков. И в тот же миг Антон почувствовал, как его собственный оргазм накрывает — волной, горячей, всепоглощающей, от пальцев ног до макушки. Он кончил глубоко внутри, уткнувшись лицом в шею Арсения, чувствуя, как бьётся под губами горячая пульсирующая жилка. Тела замерли. Только дыхание — хриплое, частое — нарушало тишину. Антон не убирал лицо из шеи Арсения. Он целовал влажную кожу, водил губами по ключицам, шептал что-то бессвязное — комплименты, признания, обещания. — Ты не представляешь, как это было... — прошептал он. — Как ты вокруг меня сжимался. Как ты стонал. Как смотрел на меня. Я никогда не забуду этот взгляд. Арсений молчал. Он гладил Антона по спине, перебирая позвонки, и смотрел в потолок с жёлтым пятном. По щекам всё ещё текли редкие слёзы. — Ты как? — наконец спросил Антон, поднимая голову. Арсений улыбнулся. Такой улыбки Антон никогда не видел — не дежурной, не ироничной, не сквозь зубы. А настоящей. Растерянной, счастливой, детской. — Я никогда не думал, что так бывает, — сказал Арсений. — Чтобы… чтобы меня так любили. Чтобы я чувствовал себя... нужным. Желанным. Твоим. — Ты и есть мой, — Антон провёл пальцем по его щеке, очерчивая скулу. — Сейчас. Всегда. Ты — самый красивый, самый родной, самый важный человек в моей жизни. Ты заслуживаешь всего самого лучшего. И я постараюсь тебе это дать. — Ты уже дал, — прошептал Арсений. — Всё. Он притянул Антона к себе, пряча лицо у него на груди. Антон обнял, укрыл одеялом (дешёвым, колючим, но таким тёплым) и закрыл глаза. Пахло потом, смазкой, сексом и — неуловимо — парфюмом Арсения, который впитался в его кожу навсегда. — Я люблю тебя, — сказал Антон в темноту. — Я знаю, — ответил Арсений, засыпая. — Я всегда знал. Антон поцеловал его в макушку и позволил себе провалиться в сон. *** Арсений проснулся оттого, что было жарко. Антон обнимал его во сне — крепко, собственнически, как будто боялся, что он исчезнет. Арсений не двигался. Он лежал и смотрел на Антона: на разметавшиеся по подушке волосы, на приоткрытые губы, на ресницы, которые дрожали во сне. «Он мой, — подумал Арсений. — Теперь точно мой. Он был во мне. Он любил меня. Он не ушёл». И внутри, в том самом месте, где жил капризный ребёнок, наступил покой. Ненадолго — он знал. Но сейчас, в это утро, было тихо. Антон открыл глаза. Увидел, что Арсений смотрит на него, и улыбнулся — сонно, тепло. — Ты не спишь? — Не хочу пропустить ни секунды. Антон притянул его ближе, поцеловал в лоб. — Я не жалею, — сказал он. — Если ты боишься, что я жалею — нет. — Я не боюсь, — соврал Арсений. — Ладно, боюсь. Немного. — Не бойся. — Антон погладил его по спине. — Мы что-нибудь придумаем. — А Ира? Вопрос повис в воздухе. Антон замолчал. Арсений почувствовал, как напряглись его мышцы. — Я поговорю с ней, — сказал Антон. — Когда вернёмся. Не сразу, но… я не могу так дальше. Не могу врать. — Она догадывается? — Думаю, да. Арсений кивнул. Ему было жаль Иру — честно, по-человечески жаль. Но не настолько, чтобы отказаться от Антона. — Мой, — сказал он тихо, почти неслышно. — Ты мой. — Твой, — ответил Антон. — Если ты просишь. — Прошу. — Тогда я твой. Они снова поцеловались — медленно, не торопясь, зная, что у них есть ещё несколько часов до того, как придётся вернуться в реальность. А потом Арсений снова оказался под Антоном, и снова мир сузился до размеров этой дешёвой кровати, и снова было хорошо — так хорошо, что хотелось кричать. *** Антон думал об Ире. Не постоянно — в перерывах между поцелуями, ласками, вздохами. Думал о том, что она ждёт его дома, что она ничего не сделала плохого, что она любит его — наверное. И что он предаёт её. Каждым прикосновением к Арсению. Каждым словом «я люблю тебя». Каждым обещанием, которое давал не ей. Но он не мог остановиться. Потому что Арсений был его воздухом. Потому что без Арсения он задыхался. Потому что десять лет молчания научили его одному: жизнь слишком коротка, чтобы отказывать себе в праве быть счастливым. «Я чудовище, — думал он, целуя шею Арсения. — Я эгоист. Я предатель. Но я не могу без него». Он решил, что поговорит с Ирой сразу по возвращении. Скажет правду. Примет любой её выбор — будет ли это развод, или слёзы, или ненависть. Он заслужил это. Но он не мог больше врать. Не мог больше делить себя между двумя людьми, когда сердце принадлежало только одному. — О чём ты думаешь? — спросил Арсений, замечая его отсутствующий взгляд. — О тебе, — солгал Антон. И поцеловал, чтобы не пришлось объяснять. *** Они вернулись в Москву через два дня. В самолете никто ничего не спросил — все делали вид, что не заметили их исчезновения. Сергей только хмыкнул и сказал: «Ну вы даёте». И всё. Антон зашёл в пустую квартиру. Ира была на работе. Он сел на диван, посмотрел на их свадебное фото на стене и набрал её номер. — Ир, нам нужно поговорить, — сказал он. — Я знаю, — ответила она. — Я вернусь в семь. Он положил трубку. И почувствовал, как внутри всё сжимается от страха. Но где-то глубоко, под страхом, жила странная, запретная надежда. Надежда на то, что можно начать сначала. Что можно жить честно. Что можно — наконец — перестать прятаться. Телефон пиликнул. Сообщение от Арсения: «Я скучаю. Уже». Антон улыбнулся и написал в ответ: «Я тоже. Скоро увидимся». И добавил: «Ты мой». Через минуту пришёл ответ: «А ты — мой. Навсегда». Антон сжал телефон в руке и закрыл глаза. Внутри боролись страх и надежда. Но где-то на периферии, там, где жила любовь, было тихо. Он не знал, чем закончится разговор с Ирой. Не знал, что скажут продюсеры. Не знал, как на это отреагируют фанаты. Знал только одно: он обещал Арсению, что если тот попросит — он отдастся. Весь. Без остатка. И он сдержит обещание. А что будет дальше — время покажет…