Там, где ты

Первого сентября воздух всегда пахнет по-особенному. Егор Линч стоял на крыльце школы и втягивал носом этот звон особенного момента: смесь увядающих листьев, свежей краски на перилах, чуть влажного асфальта после ночного дождя и дешёвого школьного мела, который уже занесли в классы. В этом запахе было что-то тоскливое — обещание долгих холодных месяцев, домашних заданий и одиночества. Одиночества он не боялся. Он к нему привык. С девчонками всегда приходилось туго, он их совсем не понимал. Эти сладкие духи, разговоры про аниме, прически, карандаши и что то еще, то, про что не доходилось говорить с мальчиками. А вот с ними, как раз, было достаточно неплохо. Егору повезло в том, что тот любил видеоигры, заброшки, недавно увлекся литературой. Все это сходилось с его ровесниками, только почему то, Егор все равно ходил один. В нем была капля одиночества, что ли. Линч поправил лямку рюкзака — старого, чёрного, потёртого на углах — и двинулся к входу. Толпа учеников расступалась перед ним сама собой. Не потому, что его боялись. Просто от него исходила такая волна «не подходи», что даже первоклашки инстинктивно сворачивали в сторону. Он был высоким, худым, с вечно нахмуренными бровями и тёмными кругами под глазами — наследие бессонницы, которая преследовала его с тринадцати лет. Волосы вечно падали на лоб, и он постоянно их откидывал резким движением головы. Одевался Линч только в чёрное, серое и изредка — в тёмно-синее. В его гардеробе не было ни одной вещи ярче осеннего неба. Он зашёл внутрь. Коридор гудел голосами. Кто-то смеялся, кто-то обнимался после летней разлуки, кто-то громко обсуждал новые телефоны. Линч прошёл мимо всех, как тень. Его шкафчик был в самом конце второго этажа, возле туалета. Тихое место. Он уже протянул руку к замку, когда услышал сзади топот. Тяжёлый. Быстрый. Так бегут только те, кто очень хочет кого-то догнать. — Линч! Стоять! Стоять, я сказал! Сердце Линча сделало странное движение — то ли подпрыгнуло, то ли провалилось куда-то вниз. Он узнал этот голос из тысячи. Голос, который снился ему всё лето, хотя он ни за что бы в этом не признался. Егор обернулся. По коридору бежал Джон. Солнечный свет из окна падал прямо на него, и на секунду Линчу показалось, что он ослеп. Потому что Джон сиял. Буквально. Его кудрявые волосы горели как огонь, веснушки на лице казались россыпью золота, а зелено-серые глаза — слишком хороши и добры для этого серого мира — смотрели прямо на Линча с такой радостью, будто они не виделись сто лет, а не три месяца. Джон был выше Линча на пару сантиметров, шире в плечах, и двигался всегда так, будто внутри него работал вечный двигатель. Он не умел ходить спокойно — только бегать, прыгать, размахивать руками. Он был громким, ярким, неудобным. Он был всем тем, что Линч в себе ненавидел. И Линч был от него без ума. Этого факта он не признавал даже самому себе в три часа ночи, когда лежал на кровати и смотрел в потолок. Он прятал это чувство так глубоко, что сам начинал верить, что его нет. Но каждый раз, когда Джон появлялся на горизонте, чувство вылезало наружу — колючее, жаркое, неудержимое. — Ты чего орёшь? — буркнул Линч, скрещивая руки на груди. Сердце колотилось где-то в горле, но голос звучал ровно. Он тренировался годами. — Соскучился! — выпалил Джон, подбегая и останавливаясь так резко, что его кеды заскрипели по линолеуму. — Ты не отвечал на сообщения всё лето! — Я не отвечаю никому. — А мне мог бы и ответить! — Джон надул губы — по-детски, совершенно серьёзно. — Я тебе тиктоки кидал. Смешные. Линч отвернулся к шкафчику, чтобы Джон не увидел, как дёрнулся уголок его рта. — Я не смотрю тикток. — Врёшь. Ты лайкнул тот, где кот в очках. — Это было случайно. — Ничего не бывает случайно, — Джон сделал шаг ближе. Линч почувствовал его запах — дешёвый яблочный шампунь, стиральный порошок и что-то сладкое, может быть, жвачка. Запах заполнил всё пространство вокруг, и Линч на секунду забыл, как дышать. — Отойди, — сказал он, хотя хотел сказать совсем другое. — Не отойду, — улыбнулся Джон. — Мы же напарники по биологии. Учительница сказала. — Учительница сказала, что мы сидим вместе, потому что ты попросился. — Ну да. А ты против? Линч наконец повернул голову и посмотрел Джону в глаза. Ошибка. Красота густого, и глубокого леса ударила прямо в солнечное сплетение. На дне этих глаз плясали смешинки, и Линч понял, что пропал. Он пропал ещё в прошлом году, когда Джон впервые толкнул его в плечо и сказал: «Эй, Линч, улыбнись, а то скиснешь». — Мне всё равно, — соврал Линч. — Садись где хочешь. И пошёл по коридору. Быстро. Почти бегом. Через три секунды он услышал сзади знакомый топот. Джон бежал за ним. Как всегда. Как пёс, которого нельзя отогнать. И Линч, шагая по коридору и чувствуя этот топот за спиной, поймал себя на мысли, что его сердце бьётся чаще не от быстрого шага. Он улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Так, что никто не заметил. Кроме Джона. Джон замечал всё. --- В классе литературы Линч сел на своё обычное место — последняя парта у окна, слева. Отсюда был виден кусок неба, тополиная аллея и крыша соседнего дома. Он любил смотреть в окно, когда становилось невыносимо скучно или… или когда нужно было спрятать лицо. Джон плюхнулся рядом так, что парта качнулась. Достал тетрадь, ручку, телефон, наушники, вторую ручку, яблоко, третью ручку. — Тебе обязательно занимать пол парты? — спросил Линч. — А тебе обязательно быть занудой? — парировал Джон, откусывая яблоко. Хруст разнёсся по классу. — Зануда Линч. Звучит как название инди-группы. — Отвали. — Не отвалю. Я тут на законных основаниях. Мы напарники, забыл? Они не были напарниками. Учительница просто махнула рукой, когда Джон в первый же день подошёл и сказал: «Можно я с Линчем сяду? Мы старые друзья». Линч тогда подавился воздухом, но промолчал. Он всегда молчал, когда дело касалось Джона. Потому что если бы он открыл рот, оттуда вылетело бы что-то вроде «я хочу, чтобы ты сидел со мной», и это было бы катастрофой. Урок начался. Учительница что-то рассказывала про Толстого и войну, но Линч не слушал. Он слышал только дыхание справа от себя. Ровное, чуть учащённое. Джон дышал так, будто только что пробежал стометровку — всегда, даже когда сидел на месте. В нём было столько жизни, что она выплёскивалась через край. Линч украдкой посмотрел на его руки. Джон крутил ручку между пальцами — быстро, ловко, с каким-то небрежным изяществом. У него были красивые руки. Длинные пальцы, чистая кожа, на одном из ногтей — облезший чёрный лак. Линч заметил это ещё в прошлом году и почему-то запомнил. Он запоминал всё, что касалось Джона. Цвет его футболки, марку его кед, то, как он заправляет волосы за ухо, когда волнуется. Это было опасно. Это было глупо. Он ничего не мог с собой поделать. Вдруг ручка Джона выпала из пальцев и покатилась под парту. — Чёрт, — выдохнул Джон и наклонился. Линч тоже наклонился, чтобы подвинуться. И замер. Их лица оказались в двадцати сантиметрах друг от друга. В тесном пространстве под партой, в полумраке, Линч вдруг остро осознал, насколько близко он находится к Джону. Он видел каждую веснушку — вот эту, на переносице, похожую на маленький материк, и вот ту, возле уголка губ, которую он хотел поцеловать с прошлого ноября. Джон моргнул. Ресницы у него были длинные, светлые, почти невидимые. — Ты чего застыл? — спросил он шёпотом. — Ничего, — прошептал в ответ Линч, но не пошевелился. Время остановилось. Где-то наверху учительница говорила про Наташу Ростову, а здесь, под партой, происходило что-то гораздо более важное. Линч чувствовал тепло, исходящее от тела Джона, слышал его дыхание, видел, как расширяются его зрачки. — У тебя ресницы длинные, — вдруг сказал Джон. — Что? — Линч моргнул. — Ресницы. Я никогда не замечал. Они длинные и тёмные. Красивые. Линч выпрямился так резко, что стукнулся головой о парту. Боль обожгла затылок, но она была ничем по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Внутри него всё горело. Щёки пылали, уши горели, даже шея, наверное, стала красной. Джон вылез из-под парты с ручкой в руке и с улыбкой на лице. Он выглядел абсолютно невозмутимым, но Линч заметил: уши у Джона тоже покраснели. «Ему не всё равно», — подумал Линч. И тут же задушил эту мысль на корню. Не надо надеяться. Надежда — это самое опасное, что есть на свете. --- После четвёртого урока Линч сбежал. Просто встал и ушёл, не дожидаясь, пока Джон соберёт вещи. Он знал, что Джон побежит за ним — Джон всегда бежал, — но сегодня ему нужно было побыть одному. Он нашёл убежище на третьем этаже, в закутке между библиотекой и запасным выходом. Там было окно, подоконник и тишина. Никто сюда не ходил, потому что табличка «Посторонним вход воспрещён» висела криво и все думали, что там действительно что-то запретное. Линч сел на подоконник, прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. За окном начинался дождь. Сначала редкие капли, потом чаще, потом настоящий ливень. Вода текла по стеклу мутными ручейками, размывая очертания деревьев. Линч любил дождь. В дождь мир становился тише, приглушённее, безопаснее. Он думал о Джоне. Он всегда думал о Джоне, когда оставался один. Эти мысли были как заноза — от них хотелось избавиться, любое движение причиняло боль. Что, если он скажет? Что, если Джон засмеётся? Что, если Джон скажет «фу, ты больной» и перестанет бегать за ним? Эта перспектива была страшнее любой насмешки. Потерять Джона — значит потерять единственный источник света в своей серой жизни. Он так глубоко ушёл в свои мысли, что не услышал шагов. — Знал, что ты здесь. Линч вздрогнул и открыл глаза. Джон стоял в трёх метрах, прислонившись к стене. Его волосы намокли — он, видимо, бежал под дождём. Капли стекали по лицу, по шее, исчезали за воротником футболки. Он тяжело дышал и смотрел на Линча с укором. — Ты убежал, — сказал Джон. — Не дождался меня. — Я не обязан тебя ждать, — ответил Линч, отворачиваясь к окну. — А я не обязан тебя искать, — Джон шагнул ближе. — Но ищу. Каждый раз ищу. Ты не замечаешь? Линч молчал. Его сердце колотилось так громко, что, наверное, было слышно в коридоре. Джон подошёл к окну и сел на подоконник напротив. Не рядом — напротив. Так, что их колени почти касались. От него пахло дождём и мокрой тканью, и этим яблочным шампунем, и ещё чем-то своим, только Джоновым — тёплым, живым, ужасно родным. — Посмотри на меня, — попросил Джон. Негромко. Без обычной улыбки. Линч медленно повернул голову. Их взгляды встретились. В сером свете дождливого дня глаза Джона казались не серыми, а почти прозрачными — как лёд на зимней реке. В них не было смеха. В них была серьёзность, которой Линч никогда раньше не видел. — Почему ты всё время от меня убегаешь? — спросил Джон. — Потому что ты всё время за мной бегаешь, — ответил Линч. — А если я перестану? Тишина. Дождь за окном барабанил по стеклу. Где-то далеко прозвенел звонок. Линч почувствовал, как внутри что-то напряглось. Холодная паника побежала по венам. Если Джон перестанет… Если Джон просто развернётся и уйдёт… Эта мысль была невыносима. — Не переставай, — вырвалось у Линча раньше, чем он успел подумать. Голос его сорвался. Слова прозвучали тихо, хрипло, отчаянно. Он даже не узнал собственный голос. Джон замер. Его глаза расширились. — Что? — переспросил он шёпотом. — Я сказал, — Линч сжал край подоконника так, что побелели костяшки, — не переставай. Понял? Слова давались ему с трудом, как будто он вытаскивал их из самого глубокого колодца. Линч не умел говорить о чувствах. Он вообще не умел говорить. Он умел молчать, хмуриться и смотреть в сторону. Но сейчас, под этим дождём, глядя в эти прозрачные глаза, он понял, что молчать больше нельзя. Потому что однажды Джон может действительно остановиться. И тогда Линч останется один — по-настоящему один, в полной темноте, без единого лучика света. Джон медленно улыбнулся. Не своей обычной яркой улыбкой, а другой — тихой, удивлённой, почти нежной. Он протянул руку и осторожно, словно боялся спугнуть дикого зверя, коснулся пальцами запястья Линча. — Дурак, — сказал Джон. — Я и не собирался переставать. Я просто хотел услышать, что тебе это нужно. — Зачем? — прошептал Линч. — Затем, — Джон сжал его запястье чуть сильнее, — что я тоже не умею говорить. Я только бегать умею. Но бегаю я к тебе. Только к тебе. Ты понял? Линч понял. Он понял всё сразу — как удар молнии, как вспышка, как распахнувшееся небо после грозы. Все эти месяцы беготни, дурацких улыбок, бутербродов, шоколадок и мемов про котов — всё это было не просто так. Джон тоже боялся. Джон тоже не умел говорить. Джон просто бежал. Прямо к нему. — Джон, — сказал Линч. — Мм? — Заткнись. Линч наклонился вперёд и поцеловал его. Это был неловкий, неумелый поцелуй. Линч промахнулся и попал в уголок губ. Их носы столкнулись. Джон тихо охнул от неожиданности. Но потом его рука скользнула с запястья на затылок Линча, пальцы запутались в волосах, и он потянул его ближе. Второй поцелуй получился лучше. Губы Джона были мокрыми от дождя и тёплыми. Они пахли яблоком и чем-то солёным — может быть, слезами, потому что Линч вдруг понял, что у самого глаза защипало. Он не плакал. Он просто… просто дышал. Впервые за долгое время дышал полной грудью. Дождь за окном усилился. Капли барабанили по стеклу, создавая ритм, под который бились два сердца. Вода текла по подоконнику, но никто из них не замечал холода. Когда они отстранились, Джон уткнулся лбом в плечо Линча и замер. — Я боялся, — прошептал он. — Думал, ты меня пошлёшь. — Я и послал бы, — ответил Линч, обнимая его за плечи. Руки дрожали. — Если бы ты сказал раньше. — А сейчас почему не послал? — Потому что я дурак Джон тихо рассмеялся. Вибрация от его смеха передалась Линчу, и тот вдруг тоже улыбнулся — широко, открыто, так, как не улыбался никогда. — Ты красивый, когда улыбаешься, — сказал Джон, поднимая голову. — Надо чаще. — Не надо, — буркнул Линч, но улыбку не спрятал.