Красота, огражденная силой.

Нет, этого не может быть… Нет-нет-нет-нет! Задыхаясь от охватившего его ужаса, Такемичи стоит столбом посреди класса и смотрит, как из рюкзака, который летал по всему кабинету, выпадает пузырек с подавителями. Задиры(читайте уебаны), до этого с криками и улюлюканьем игравшие “в собачку”, удивленно замолкают. Пластиковая баночка катится между рядами парт, и это вращение — бок, этикетка, бок, этикетка — кажется таким мучительно долгим, словно Такемичи попал в фильм с эффектом слоумо. И, словно всего этого было недостаточно, баночка замедляет свой ход и останавливается у белых кроссовок Манджиро Сано, самого худшего варианта из всех возможных альф, который мог оказаться поблизости. Его круглое лицо с сонными глазами удивленно, как-то по-детски наивно вытягивается, когда он наклоняется и подбирает с пола эту злосчастную баночку. В классе царит гробовая тишина, поскольку все знали. Сано сейчас что-нибудь ляпнет. — Что это? – Майки вопросительно переводит взгляд с таблеток на Такемичи. — О, так ты у нас омежка? Со всех сторон начали раздаваться несмелые смешки. И это неудивительно: Такемичи был пугливым, забитым мальчишкой за последней партой, решающимся заговорить с кем-то из одноклассников раз в год — все в социальном портрете Ханагаки Такемичи выдавало омегу. Но что не клеилось — так это биологическая часть. Лет с тринадцати мальчика должен был выдавать запах, усиливающийся раз в месяц — в период течки. Но Такемичи буквально ничем не пах, Майки был в этом уверен(хотя бы потому, что пару раз пытался понюхать Такемичи, воспользовавшись толпой вокруг). И теперь выясняется, что Такемичи зачем-то носит с собой подавители течки для омег? — Отдай, пожалуйста, — Такемичи протягивает подрагивающую руку, в надежде , что его тон разжалобит юношу перед ним, но Майки играючи прижимает таблетки к себе. — А если нет? Мальчишеские губы дрожат, а голубые глаза, словно чистое безоблачное небо, наполняются хрусталиками слез. Такемичи всегда было невероятно легко задеть, и то публичное унижение, которое любезно устроили для него любимые одноклассники сейчас, стало последней каплей, переполнившей чашу терпения. Это слишком личное, и Такемичи не был намерен рассказывать пошлым и злобным одноклассникам, что у него наследственные проблемы с гормонами, из-за чего юноша в свои шестнадцать не пережил еще ни одной течки, в то время как другие омеги того же возраста и даже младше, уже научились с ней справляться. Подавители мама положила в рюкзак сына на случай, если течка вдруг начнется в школе. Маска садисткого спокойствия дрогнула на лице Майки при виде того, как Такемичи ломается, вжимает голову в плечи и вытирает катящиеся по щекам слезы. По классу ходили слухи, что на самом деле он был не так уж и плох, если закрыть глаза не его банду. Душа компании и негласный лидер с зашкаливающей харизмой и забавным поведением. Но Такемичи, как особь, находящаяся в самом низу пищевой цепи, видел лишь жестокого и капризного мальчишку, для которого другие — лишь источник развлечения. И, кажется, дав волю эмоциям, Такемичи перестал выполнять свою функцию. — Держи, – Майки хмуро протянул омеге его таблетки, и Такемичи, всхлипывая, забрал их и быстро спрятал в карман. В обществе было крайне неприлично показывать свою принадлежность к омегам, поэтому демонстрация подавителей, прокладок для белья или специальных одеял для гнезда считалась невероятно постыдной. Такемичи чувствовал себя опозоренным, грязным, жалким… Прозвенел звонок. Невольные зрители разыгравшейся между Ханагаки и Сано сцены начали суетиться, но двое юношей так и остались стоять друг напротив друга. Такемичи почти скулил под темным и недобрым взглядом Манджиро, молясь всем богам, чтобы открывшийся секрет не испортил его жизнь еще больше. — Увидимся позже, омежка, – непривычно глубоким голосом произнес он. Такемичи прокручивал в голове это воспоминание так, словно пытался найти подсказку для выхода из того положения, в котором он оказался в данный момент. Поздний вечер. Опустевшая школа. Местные шутники заперли юношу в туалете после факультатива, и Такемичи боялся, очень боялся, что ему придется провести ночь на холодном плиточном полу, а с утра пораньше получить дополнительную порцию унижения. Омега сидел, прислонившись спиной к двери и обняв дрожащие колени. Слезы уже закончились, высохли, и юноша чувствовал как опухает лицо от часовой истерики, случившейся ранее. Икая, Такемичи раскачивался вперед-назад, стуча затылком по не поддающейся двери. Сердце в груди замирает, болезненно сжимаясь, когда он слышит неторопливые шаги в коридоре. Раздается грохот, как будто кто-то небрежно пинает швабру, подпирающую дверь. Такемичи вскакивает, не веря собственному счастью. Может, кто-то из учителей вернулся, чтобы что-то забрать?