«Кем я хочу быть».

Асфальт под ним был ещё тёплым, отдавая за день накопленное тепло, но ветер на высоте девятого этажа уже был осенним, пронизывающим до косточек. Аманэ свесил ноги в пустоту, и они безвольно качались над пропастью. Снизу доносился ни на секунду не затихающий гул города, давая понять, что он живёт, не стоя на месте. Парень закинул голову и посмотрел на небо. В центре звёзд не было видно, они были спрятаны за оранжевой дымкой городской подсветки. Лишь пара самых настойчивых пробивалась сквозь эту пелену — одинокие и бледные. Таким он себя и чувствовал — одинокой звездой, что вынуждена скрываться в чужой тени. Он достал из кармана смятую пачку сигарет, последнюю. Щелчок зажигалки нарушил тишину его маленького и тихого убежища. Вспыхнувшая искра осветила его лицо — усталое, невыспавшееся от кошмаров. «А что, если всё-таки отпустить?» — пронеслось в голове юноши. Не в смысле шагнуть вниз, нет. А отпустить это всё: все свои грехи, что легли на него, когда он только взял в руки нож, все воспоминания о человеке… Он был здесь не для жеста отчаяния. Он был здесь, чтобы подняться над суетой, в буквальном смысле. Сделав глубокую затяжку, горький дым заполнил лёгкие, знакомым ядом проникая в кровь. Это был единственный ритуал, который казался ему честным. «Кем ты хочешь быть, Аманэ?» — этот вопрос младшего брата, заданный тринадцать с половиной лет назад, вдруг прорезался в памяти с такой ясностью, будто это было вчера. — Кем я хочу быть? — в голос раздался вопрос. Ответа ждать было не от кого. Раньше он хотел быть чьим-то смыслом жизни, проживая обычную человеческую жизнь, но этого не свершилось. Судьба распорядилась иначе, даже если в эту судьбу парень не верил. Смысл пропал, умер от его рук, и сам Аманэ не понял, как это произошло. Перед глазами в тот момент стояла пелена, в голову ударял запах страха и крики боли, но ни капли осознанности в действиях, что свершались одно за другим, как и удары ножа по телу. Воспоминания давили, никак не отпуская и не давая забыть день, когда всё произошло. Радостный брат, визги счастья и объятия — но не те, что были когда-то. Взгляд младшего брата тоже отличался: было ясно, что перед ним не тот, кого он знал всё своё детство. — Аманэ! Ты теперь здоров, я так рад! — никак не успокаивался Цукаса, но в глазах была тень, которую он пытался скрыть. Не вышло. Аманэ понял, даже если не всё. Перед ним оболочка его любимого брата, но не он сам. Но сейчас, даже спустя такой большой промежуток времени, Аманэ сомневался. Что, если он ошибся? Если в тот момент это была лишь паранойя, побочка после болезни? Его брат был нормальным, это был его брат. Не кто-то другой, не какая-то сущность, а сам Цукаса, что так старательно пытался поиграть с братом, когда тому было плохо. На которого Аманэ тогда накричал из всех своих возможных сил, которых оставалось не так много, которые высасывались из него из-за болезни так быстро, что родители уже не верили в чудо. А доктор лишь говорил: «Мальчику нужен покой, снизить физические нагрузки и не позволяйте ему играть с братом. Так он, надеюсь, проживёт ещё хотя бы месяц». Но в один из дней Цукаса пришёл слишком весёлым, слишком радостным. Начал что-то говорить про двор, но Аманэ особо не слушал или толком уже не слышал — болезнь забирала из него всё. Но одни слова всё-таки врезались в голову, даже сквозь боль. — Аманэ, Аманэ, пошли во двор! Я кое-что придумал! Ты быстро поправишься. У нас под домом… Но толчок. Один толчок в плечо — и Цукаса немного отлетел от него, и мысль оборвалась на полуслове. — Да не могу я выйти! Теперь ребёнок стоял немного подрагивая, а лицо было искажено болью и… завистью? Детской завистью, ведь он всегда видел, как бегал его брат, радуясь жизни. — Хорошо тебе, Цукаса… Никогда не болеешь, бегаешь сколько угодно, ходишь куда захочешь, а я не такой… — всё больше и больше мальчик заливался собственными слезами, пытаясь вытирать, но душевная боль выжигала внутри всё, заставляя сердце колотиться сильнее от обиды. — Я так устал болеть. Вот бы быть здоровым, как ты. Мне больше ничего не надо. Так он и упал на колени, не в силах больше держаться на ногах. И, на удивление, Цукаса не держал обиды. Нет, он любил своего брата и, несмотря на то, как его оттолкнули, встал и подошёл обратно, обхватив щёки брата своими ладошками. А губы его прикоснулись ко лбу брата, нежно целуя. — Не плачь, Аманэ. Я обязательно исполню твоё желание. Только вот желанием Аманэ никогда не было терять своего брата. Лучше бы он умер, чем отдал брата какой-то нечисти, как он всё-таки думал, но… Выбора не было. Счастливого будущего у этих двух братьев тоже никогда не было. Порыв ветра бросил в лицо горсть сухих листьев, сорванных откуда-то с карниза. Один прилип к рукаву — жёлтый, с рваными краями, похожий на обрывок старого письма. Аманэ стряхнул его не глядя, проследив взглядом, как тот кувыркается в воздухе, исчезая в серой глубине двора, в такие моменты время текло иначе. Густо, медленно, как остывающий чай в кружке, которую он так и не выпил тринадцать лет назад. Аманэ провёл ладонью по шершавому бетону парапета, стирая пыль и чей-то давний рисунок мелом — кривой цветок или звезду, уже не разобрать. Небо над головой окончательно выцвело, растеряв последние оттенки синевы, и стало похоже на старую простыню, вывешенную сушиться на мороз. Скоро пойдёт дождь. Или снег. Или ничего не пойдёт, будет пусто, совсем как у него на душе. Он поёжился, от мысли, что эта тишина — единственное, что осталось ему по-настоящему близким. Аманэ затянулся в последний раз — сигарета обожгла фильтром пальцы, почти добралась до кожи. Он затушил окурок о перила, оставив чёрную точку на ржавом металле, и с силой выдохнул остатки дыма в осеннее небо. Где-то внизу хлопнула дверь, кто-то звонко засмеялся. Он невольно прислушался. Смех был похож на тот, каким когда-то смеялся Цукаса. Он посмотрел на свои руки. Тонкие, бледные, с синими прожилками вен. Руки, которые когда-то, тринадцать лет назад, не могли удержать даже ложку. А потом — смогли удержать нож. Ирония, которую никто не оценил. Пальцы мелко дрожали — то ли от внутреннего холода, то ли от того, что воспоминания вытянули все силы, оставив вместо души звенящую пустоту. — Кем я хочу быть? — повторил он вслух, уже тише. — Никем. Слова растворились в вечернем воздухе, даже не долетев до перил.