Агафья

Церковь удалось потушить лишь под утро, да и можно ли так сказать, если от неё мало что осталось? Закопчённый до черноты остов с провалами окон. Чёрным стал даже обычно сияющий начищенным золотом колокол в вышине. И, признаться, эта траурная чернота смотрелась даже уместнее и эстетичнее прежнего блеска. Ведь в истинной вере очень мало праздничных красок. В истинной вере, как и в излишних знаниях, больше печали. Конечно, эту мысль я оставила при себе. Да и пришла она мне в голову лишь на мгновение — в краткий свободный промежуток между суматохой пожара и грядущими разбирательствами. А их предстояло немало. Пропажу Дарьи и Ярины обнаружили не сразу. С момента возгорания всем воспитанникам запретили выходить из корпусов. Занятия в школе в этот день отменили. Территория приюта кишела посторонними людьми: полицейскими, пожарными, медиками. К счастью, уже скоро выяснилось, что пострадавших от огня нет, что сгоревшая церковь была пуста. И тогда у всех остался лишь один вопрос: почему она загорелась? Конечно, я не могла не чувствовать, что последнее время с Яриной и с Дарьей что-то не так. Но списывала это на то, что сначала они обе болели, потом у Ярины объявился отец и из-за этого она пребывала в волнении. А Дарья… В Дарье всегда было нечто тревожащее, чего я никак не могла распознать. Нечто тщательно скрытое под внешней кротостью и послушанием. «В тихом омуте черти водятся», — я сама всегда так говорила. Вот только у Дарьи это оказались даже не черти, а демоны. Впрочем, чего ещё ожидать от дикарки? Можно вырвать человека из дикости, но дикость из человека так просто уже не вырвешь. Её зёрна остаются в душе и прорастают колючими сорняками в самый неожиданный момент, что и произошло с Дарьей. Мне следовало изначально уделять ей гораздо больше внимания, но я обманулась теми самыми внешними кротостью и послушанием. Невзрачная худенькая девчушка с глазами на мокром месте — такой она попала в приют, такой я и стала её воспринимать, не замечая, что под внешней обманчивой личиной зреет нечто тёмное и опасное, нечто способное погубить не одну жизнь. Например, жизнь Ярины, попавшей под её влияние. Или мою собственную. Ведь после того как виновницы пожара были опознаны, а полиция покинула территорию приюта, чтобы приступить к их поискам, для меня всё только началось. Сначала вызвал к себе Пётр Николаевич, наш бессменный на протяжении уже двух десятков лет директор. Поднятый посреди ночи тревожным звонком, он едва не загнал машину в кювет, когда мчался сюда, он до утра метался между пожарными, полицией, охраной приюта и своими перепуганными, ничего не понимающими подчинёнными. И для него всё это тоже было лишь началом, безобидными цветочками перед тем, что ещё сулило нам обоим сегодняшнее происшествие. Так что я хорошо понимала и его эмоции, и их проявление. — Девочки! — кричал он у себя в кабинете, тряся щеками и подбородком, оперевшись руками на стол, багровея лицом, — Девочки двенадцати лет! Не парни из старших групп! Даже парни никогда и близко ничего подобного не творили! Чему вы учили своих воспитанниц, Агафья Викторовна, куда смотрели?! Отвечайте сейчас же, я хочу слышать, чем вы сможете такое оправдать! Но тут я ему ничем помочь не могла, и оправдываться не собиралась. Не в моих привычках оправдываться. Да и не было у меня оправданий. Пётр Николаевич покричал что-то ещё, постучал кулаком по столу, даже потопал ногами, от чего его внушительный живот, туго обтянутый косо застёгнутой рубашкой, взволновался, как штормовое море. Видимо, на это и ушли последние силы директора. Он вдруг обмяк, сделал неверный шаг назад, чуть не сбив на пол стул, и неловко опустился на него всем своим немалым весом. Закрыл лицо руками, словно был маленьким мальчиком, верящим в то, что если он не видит угрозы, то и угроза не сможет его увидеть. Мне даже захотелось подойти к нему и вытереть лицо платком, как я делала это со своими воспитанницами, когда они были ещё достаточно маленькими для того, чтобы за проявление слабости их можно было жалеть, а не порицать. Но директор не плакал. Он покачался на стуле, не отнимая рук от лица, и глухо сообщил из-под них: — Я не смогу вам помочь, Агафья Викторовна. Я и себе-то помочь не смогу. Полиция ещё вернётся сюда… если бы только полиция… И нас с вами заставят ответить за произошедшее. Преступная халатность и неисполнение своих обязанностей — это самое малое, что могут предъявить и мне, и вам. Я буду молиться о том, чтобы дело ограничилось условным сроком. Молитесь и вы. Но я не стала молиться, пусть сразу из директорского кабинета и отправилась к тому, что осталось от церкви. Зрелище было плачевным. От обугленных кирпичей местами всё ещё поднимался дым, но уже почти прозрачный. Пустые провалы окон зияли чернотой. Земля вокруг покрылась пеплом, как серым снегом, а поднявшийся ветер разносил его по округе. Сильно пахло гарью и ещё чем-то горьким, химическим, от чего першило в горле и щипало в носу. — Как ты могла? — шёпотом спросила я Дарью, обращаясь в припорошенную пеплом пустоту, — Как ты могла сделать такое с этим местом? Неужели лишь ради того, чтобы сбежать? Неужели оно того стоило? Я обращалась только к Дарье, а не к обеим девчонкам, не случайно. Зачинщицей и организаторшей всего этого была именно она, в этом я не сомневалась. И потом, Ярина никогда особо и не жаловала церковь, но Дарья проводила здесь много времени, пела в церковном хоре, и мне казалось, что делала это от души. Что же заставило её пойти на столь тяжкое преступление, да ещё втянуть в него единственную подругу? Я действительно не понимала. Конечно, в коррекционный приют дети попадают не по своей воле и не от хорошей жизни, но разве это хуже прозябания в лесной глуши, в грязи и необразованности, в разврате и безбожии?! Ведь когда Дарью только привезли, она и на ребёнка похожа не была, скорее на неведомого зверёныша! Забивалась в тёмные углы, не разговаривала, зыркала так, словно готовилась укусить. И ведь укусила… Пусть не тогда, пусть годами позже, выждав время и втеревшись в доверие, но укусила, да ещё как! Оправлюсь ли я когда-нибудь от этого укуса? Чья-то ладонь легла мне на плечо. Никаких шагов я не слышала и ничьего присутствия заранее не почувствовала, но даже не вздрогнула. Я бы сейчас не вздрогнула даже от грома небесного, которого вполне заслужила на свою повинную голову. Внутри меня царила абсолютная пустота, там больше нечему было отзываться ни страхом, ни радостью. — Как ты, Ганя? Не нужно было оборачиваться, чтобы узнать говорящего. Во всём приюте Ганей меня называл только Афанасий. Батюшка. Ему можно. Я всё-таки обернулась, но лишь для того, чтобы мягко увести плечо из-под его руки. Не переношу чужих прикосновений, даже таких невинных и полных участия. Это то немногое, что я вынесла из своего короткого замужества. — Всё нормально, Афоня. Ты сам-то как? Моя ложь не обманула батюшку, он покачал головой, спросил прямо: — Казнишь себя? И так же прямо и просто я ответила: — Казню. Мы помолчали, глядя на скорбное пепелище. Теперь даже не верилось, что ещё вчера церковь возвышалась здесь белая и строгая, как архангел Гавриил у престола Господня. И разве можно было не казнить себя за то, что с ней стало? Наконец, Афанасий молвил: — Мне сейчас следует сказать, что на всё воля Божия, но не поворачивается язык винить Отца Небесного в том, в чём повинны люди. Особенно когда вина эта — перед детьми. — Перед детьми? — удивилась я, — Ты хочешь сказать, что кто-то в чём-то виноват перед этими бессовестными девчонками? Батюшка посмотрел на меня внимательно и недоверчиво. Глаза у него были очень тёплые, даже не карие, а скорее цвета молочного шоколада, а взгляд под тёмными ресницами — мягкий. Слишком мягкий взгляд слишком мягкого человека. И сейчас я особенно остро почувствовала то, как сама далека от этой мягкости, от этой теплоты, потому что, как выяснилось, обуревали меня и Афанасия совершенно разные эмоции. — А разве ты не видишь своей вины перед ними, Ганя? — спросил он почти строго, как на исповеди, — Я думал, что казнишь себя именно за это. За то, что была жестока с Дарьей тогда, когда она, возможно, нуждалась в участии, а не в наказании. На самом деле казнила я себя как раз в обратном. В том, что была недостаточно жестока. Мне следовало пороть дикарку, как и было обещано, каждые три дня, несмотря на то, что совративший её парень был уже найден. Следовало с брызгами крови выбивать из неё даже само эхо мыслей о неповиновении, следовало навсегда оставить на её коже следы розог, чтобы она никогда не забыла этого урока! Я знаю, что в приюте многие считают меня излишне строгой к своим воспитанницам, излишне скорой на расправу и скупой на ласку, многие даже осуждают за это, пусть никогда и не посмеют попрекнуть вслух, но я всё делаю правильно. Девочек нужно наказывать чаще и суровее, чем мальчиков. Ради их же блага, потому что если сегодня их не накажу я, то завтра накажет жизнь, и не в пример более сурово. Дарья — тому наглядное подтверждение. Если бы я продолжила пороть её, если бы сломала её волю, превратила в безмолвное существо, живущее в вечном страхе перед новым наказанием, то никакого пожара и никакого побега могло и не быть. Дарья осталась бы в приюте, а после четырнадцати лет, возможно, даже вышла замуж за того мужчину, с которым общалась последние месяцы, а не отправилась в колонию для несовершеннолетних, а после и во взрослую тюрьму, как это произойдёт теперь, когда их с Яриной поймают. Да, Ярину тоже можно было спасти, не прояви я постыдное малодушие. Ничего этого Афанасию я не сказала, но слова и не потребовались. Слишком долго он меня знал, слишком хорошо видел помыслы людей своим мягким взглядом. — Ты не права, Ганя, — сказал он с неподдельной болью в голосе, — Чаще одно доброе слово действует вернее десятка ударов, ты просто не пробовала. Я не хуже тебя знал Дашу, она хорошая девочка! И только в великом отчаянии могла пойти на то, что сделала. — Хорошая девочка? — у меня вырвался каркающий смех, — Хорошая девочка, которая в свои двенадцать лет тайком встречается с почти взрослым парнем? Читает богомерзкие книжонки, видимо, для того, чтобы применить полученные из них знания на практике? Поджигает церковь, в конце концов? Поджигает церковь лишь для того, чтобы сбежать под шумок, да ещё тащит с собой подругу! Вот уж не думала, что ты станешь оправдывать такое, Афоня! Но батюшка не отвёл глаз. Только печали в них добавилось. — Она ребёнок, — тихо ответил он, — Вконец запутавшийся, перепуганный, осиротевший ребёнок, и… — Здесь все сироты! — оборвала я его, чего ранее себе не позволяла, — Но церквей не сжигают, так что это не оправдание! — А не думала ли ты, Ганя, — продолжил Афанасий, не обратив внимания на мою грубость, — Что будь ты чуть менее равнодушна к Дарье, то ничего этого не случилось бы? Что к старшему мальчику она потянулась в поисках того, чего не захотела дать ей ты? Что, может быть, ты слишком неласкова к своим воспитанницам? Неласкова? Да, я понимала, о чём он говорит. Воспитательницы других девичьих групп ведут себя иначе. Сколько раз я видела, как они обнимались со своими питомицами, играли вместе с ними, будто сами были сопливыми девчонками, шептались о чём-то, заплетали им косы, дули на синяки и ссадины… И девочки их любили. Вот только не нужна им эта любовь. Даже вредна. Потому что привыкнув к ней, разнежившись в её тепле, став доверчивыми и мягкотелыми, за стенами приюта они неизбежно столкнутся с совсем другой жизнью. И будет им там в разы тяжелее, чем моим воспитанницам, уже знающим о том, что в этом мире у них есть только они сами. — Поласковее? — усмехнулась я, — И как ты себе это представляешь, отец Афанасий? Что, по-твоему, мне нужно было сделать, поймав Дарью с той мерзкой книжонкой? Погрозить ей пальцем? Батюшка всё так же неотрывно смотрел на меня, и это злило, потому что долго выдерживать его мягкий взгляд, не отводя глаз, я не могла. — Этой книжонки могло и не быть, — тихо, но непреклонно сказал он, — Если бы ранее ты проявила больше участия к Дарье, если бы интересовалась ею, беспокоилась о ней. Если бы она чувствовала твою заботу, а не только надзор. Ты не задаёшься вопросом, почему такое произошло именно в твоей группе, с твоими воспитанницами? Это был удар под дых. Задаюсь ли я таким вопросом? Да, только этим и занимаюсь с того самого момента, как стало ясно, чьих рук дело — этот проклятый пожар! Где я недоглядела? Почему годами отработанная тактика воспитания приютских девочек дала сбой? Да потому что никогда среди них не было дикарки, вот почему! Мне следовало учитывать это с момента её появления здесь и быть с ней строже, гораздо строже, чем с остальными, а не обманываться внешней кротостью и несчастным видом! И пусть она стала моим фиаско, моим несмываемым позором, но это не значит, что и в остальном я ошибалась. Не значит, что моя метода воспитания ошибочная! — Афанасий, — вкрадчиво спросила я, — Ты — Божий человек, и разве я когда-нибудь учила тебя проводить службы? Батюшка моргнул, потом невесело рассмеялся. — Понял тебя, Ганя! Не лезь не в своё дело, поп, да? Но местные отроки — и моё дело тоже. Только ты отвечаешь за их мирское воспитание, а я — за духовное. Случившееся ныне — и мой провал. И мой недосмотр. На миг мне стало неловко оттого, что я, по сути, заткнула рот человеку, который всегда был добр ко мне. Он один и был добр, остальные меня откровенно сторонились, считая резкой и чёрствой, той, с которой в принципе невозможны приятельские отношения. Лишь Афанасия это не отпугнуло. Возможно, до сегодняшнего дня. И с горьким чувством того, что терять всё равно уже нечего, я резко сказала: — Ты, конечно, можешь думать, будто тоже отвечаешь за здешних детей, но с тебя за них не спросят! Тебя никто не обвинит в случившемся! А вот мне придётся отвечать и перед министерством образования, и перед законом, и перед церковью. Поэтому не говори мне об ответственности! Но Афанасий не рассердился на меня за эти слова, чего я ожидала и, признаться, даже хотела. Хоть раз хотела увидеть, как сползёт с его лица маска добродетели! Но вряд ли это была маска, потому что ничего подобного не случилось. Батюшка лишь снова заглянул мне в душу своими тёплыми глазами и ответил: — Меня не обвинят, тут ты права. Но есть в этом и некая справедливость, потому что я сам виню себя, Ганя. И мне с этим жить. Ты же беспокоишься лишь о последствиях для себя, ты не думаешь о судьбе девочек, которая будет плачевнее и твоей, и моей. — Но это их выбор! — резко возразила я, — И если они сами не подумали о своей судьбе, почему теперь это должна делать я? Тем более сейчас, когда и моя судьба висит на волоске? — Они всего лишь запутавшиеся дети, — снова сказал Афанасий. — О, нет, двенадцать лет — это уже не дети! Разве Дарья была ребёнком, когда тайком встречалась с тем парнем? — Да, была. Она — ребёнок и никогда не переставала быть им. И я уверен, что в её встречах с этим мальчиком не было ничего порочного. Ничего такого, в чём ты их подозреваешь, Ганя. Я снова засмеялась, как закаркала. — Не было? А зачем иначе почти взрослому парню общаться с сопливой девчонкой, при этом подвергая себя нешуточному риску? Ведь он прекрасно знал, чем это ему грозит! Зачем доставать для неё похабные книжонки, если не для того, чтобы совратить? Я не знаю, насколько далеко он в этом зашёл, и знать не хочу, но уверена, что не спохватись мы вовремя, получили бы ещё одну беременную воспитанницу! — Ещё одну? Ты сейчас думаешь о той несчастной девушке, которая покончила с собой в марте, или о себе? Это был второй удар под дых. Да такой, что у меня перехватило дыхание, как от настоящего удара. Удара, нанесённого человеком, от которого я его ожидала менее всего! Тело невольно подалось на шаг назад, руки поднялись к животу, как будто там ещё было кого защищать… В карих глазах батюшки появилась боль. Конечно, он сразу понял всю жестокость своих слов и почувствовал вину за них, но это меня уже не смягчило, ведь Афанасий был единственным человеком здесь, знавшим о моей жизни до приюта, и я не думала, что он использует это знание вот так! — Прости, Ганя! — сразу сказал он и попытался примирительным жестом дотронуться до моего плеча, но я отступила. — Мне пора, — голос даже не дрогнул, чем я могла заслуженно гордиться, — Сегодня будет нелёгкий день. И, резко развернувшись, зашагала прочь от пепелища, всё ускоряя и ускоряя шаги, словно хотела убежать от своего прошлого. От сосущей пустоты под сердцем, где никогда уже не зародится новая жизнь. Афанасий сказал правду, именно поэтому его слова так больно ударили меня. Когда я говорила о том, чем, скорее всего, закончились бы тайные встречи Дарьи с парнем из шестнадцатой группы, я думала вовсе не о двойном самоубийстве, потрясшем приют этой весной. Не о воспитаннице, шагнувшей с крыши в студёную мартовскую ночь, держась за руку с тем, от кого она была беременна. Я думала совсем о другой девушке. О девушке, которую друзья и воспитатели звали Ганей, о наивной и некрасивой девушке, больше всего на свете мечтающей о семье, о большой счастливой семье, в которой будет много детей, но получившей лишь долгие годы одиночества. А вместе с ними, словно в насмешку, да — детей! Много детей, как она и хотела, но чужих. Детей, зачатых во грехе, рождённых в блуде, детей, требующих строгого воспитания и бдительного надзора, ибо они уже были отравлены порченой кровью своих родителей. Я хорошо это видела и точно знала, я могла сравнивать, ведь в том приюте, в котором выросла сама, дети были совсем другими. — Ганя! — Афанасий догнал меня, взял за плечо. Я дёрнула рукой, чтобы освободиться, но всегда мягкий и даже робкий батюшка проявил вдруг несвойственную ему твёрдость и пальцев не разжал. — Ганя, подожди! Не уходи вот так, пожалуйста. И я действительно остановилась, но лишь затем, чтобы ядовито спросить: — А что случилось, отец Афанасий? Вы вспомнили что-то ещё из моей давней исповеди? Я действительно исповедовалась ему. Давным-давно, когда мы были ещё молоды. Молодой священник и молодая воспитательница, направленные на работу в это не самое лучшее место, куда попадают обычно не самые лучшие люди. И Афанасий очень скоро узнал, почему оказалась здесь я, а вот об истории его опалы мне было неизвестно до сих пор. И только сейчас я подумала, что это неспроста, что под внешней мягкостью и кротостью отца Афанасия скрывается ум острее моего. Это разозлило. — Выслушай, Ганя! — батюшка продолжал удерживать меня за плечо, и даже его голос изменился, стал ниже и твёрже. Сейчас он звучал как на проповеди перед паствой, словно я была толпой глупых детишек, согнанных на воскресную службу. И это разозлило меня ещё больше. — Выслушать что? — я всё-таки сбросила назойливую руку со своего плеча, — Снова расскажешь мне о том, что я должна жалеть этих паршивок, которые своим поступком уничтожили мою жизнь?! — Разве уничтожили? — всё тем же твёрдым и зычным голосом спросил Афанасий, — А может быть, спасли? Я задохнулась. Висящий в воздухе запах гари вдруг показался особенно горьким. — Что? Спасли?! Да ты хоть понимаешь, где я окажусь после завершения расследования?! Я, несущая прямую ответственность за этих двух мерзавок, а значит, и за всё случившееся?! Афанасий не отвёл взгляда. — Догадываюсь. Но, может быть, так будет лучше? И для тебя, и для оставшихся девочек? И, не дожидаясь ответа, не отводя вдруг переставшего быть мягким взгляда от моего перекосившегося от ярости лица, Афанасий продолжал: — Я никогда не говорил тебе того, что скажу сейчас, и теперь очень жалею об этом. Нужно было сказать, и тогда, может быть, сегодняшнего не случилось бы. Ты очерствела душой, Ганя. Ты впала в гордыню, решила, что можешь казнить и миловать одним лишь своим хотением. Ты стала жестокой к своим воспитанницам, пусть никогда и не выходила за рамки дозволенного законом. И все вокруг это видели, но молчали по своему малодушию. — Это не жестокость! Я никогда не была с ними жестока! Я была строга, но иначе и нельзя! Нельзя! Все горазды видеть промахи и ошибки, но никто теперь не вспомнит, что за двадцать девять лет моей работы здесь — этот случай — первый! Что паршивая овца портит всё стадо, и дело не во мне, а в этой дикарке, будь она неладна! Что до неё все мои группы были показательными по дисциплине и успеваемости! Что я больше всех других воспитательниц выдала девочек замуж! И некоторые из них сохранили этот брак, родили в нём детей! — А было ли им это нужно, Ганя? Я буквально оторопела, меньше всего ожидая услышать такой странный, даже кощунственный вопрос от батюшки приютской церкви! Разве все мы здесь, и он в том числе, не преподносили нашим воспитанницам замужество как высшее благо, как цель, к которой нужно стремиться в первую очередь? Хотя нет, не так. Главная цель, к которой нужно стремиться в первую очередь — это деторождение, а замужество — лишь промежуточная. Но поскольку деторождение вне брака — смертный грех, то и замужество неизбежно. А значит, наш святой долг — сделать так, чтобы девочки сами хотели этого всей душой! — Было ли нужно?! Что за вопрос, Афанасий? А разве нет? Батюшка прикрыл глаза, и я вдруг увидела, как он постарел за эти годы. Как опустились вниз уголки его губ, как ссутулились плечи, какой слабой кажется сгорбленная, словно под невыносимой тяжестью, спина. — Ты что же… — мой голос вдруг утратил прежний накал, предательски дрогнул, — Да что с тобой, Афоня? Ты же не думаешь, что девочкам будет лучше сразу из приютов отправляться на производства? Чтобы никогда не познать радости материнства, чтобы их чрева навсегда остались пустыми? Неужели это всё, что мы можем им дать?! Неужели так будет лучше? Афанасий поднял веки, и в его тёплых глазах я увидела бесконечную усталость. Глянув мимо меня и как-то по-стариковски пожевав губами, он признался: — Я уже не знаю, что лучше, а что нет, Ганя. Я уже ни в чём не уверен. Разумеется, для любой девушки создание семьи — высшее благо, но разве мы отдаём наших воспитанниц в семьи? Ты же не хуже меня знаешь, кто все эти мужчины, которые каждый год слетаются на посвящённых в невесты девочек из приютов, как вороньё! И ты знаешь, зачем им нужны эти девочки, эти дети! Не для семьи, не для деторождения, о нет! Говоришь, некоторые из твоих воспитанниц сохранили брак с мужчинами, за которых мы их отдали? Сколько именно? Двадцать? Пятнадцать? Десять? Я сжала губы в категоричную черту, но привычная гримаса, которая, как маска, казалось, уже приклеилась к моему лицу, на этот раз почему-то не хотела на нём задерживаться. И словно сами собой, против моей воли, прозвучали слова: — Шесть. Шесть девочек остались замужем и родили детей. Афанасий кивнул, будто другого ответа и не ждал. — Всего шесть. Это очень мало! А ведь перед алтарём все клянутся быть вместе до тех пор, пока смерть не разлучит их. Так с каких пор развод стал обыденным делом? Причём развод с этими, и без того, обездоленными сиротами? Мы же все здесь прекрасно знаем, что отдаём их не замуж, а лишь временно потешиться всем этим мужикам, которым седина в бороду, а бес — в ребро! Что рано или поздно наши девочки всё равно окажутся распределены по производствам, только уже сломленные, потерянные, брошенные, утратившие надежду на лучшее, утратившие даже веру в промысел Господень! И разве можно их за это винить? И, неужели, тебе, Ганя, никогда не казалось, что ты выступаешь в роли сутенёра? Это грубое и мерзкое слово из уст всегда безупречно вежливого батюшки прозвучало так хлёстко, что у меня запылали щёки. Или они пылали оттого, что наконец-то прозвучала жестокая правда, которую я всегда от себя гнала? А ведь почти то же самое позавчера сказала Дарья! Бросила мне в лицо гневно и непримиримо. С таким нескрываемым презрением, что мне захотелось её ударить. Почему я тогда сдержалась, почему опустила уже занесённую руку? Только схватила девчонку за плечи и сказала… — Всё так, Афоня! И да, все мы это прекрасно знаем и понимаем, но если есть хоть малейший шанс на то, что девочки сумеют изменить намерения своих мужей, растопить их сердца, что они сохранят брак и станут матерями, разве не стоит его использовать? Разве не стоит хотя бы попытаться? Разве это не угодно Господу? Но Афанасий отвёл глаза. — Пути Господни неисповедимы, и ни тебе, ни мне не дано знать, что же на самом деле ему угодно. Но точно не то, что мы делаем! Отдаём совсем юных девочек, по сути ещё детей, на потеху престарелым сластолюбцам. Без любви, без ответственности! А ведь браки свершаются на небесах! Но можешь ли ты, Ганя, положа руку на сердце, сказать, что хоть один из тех браков, в которые ты отдала своих воспитанниц, свершился на небесах? Я закатила глаза и постаралась вложить в голос как можно больше сарказма. — Это просто слова, Афоня! Просто глупые красивые слова! Мой брак, знаешь ли, тоже свершился отнюдь не на небесах, пусть я и шла в него осознанно, и постарше была, чем наши девчонки. — Ты — другое дело, Ганя. Ты не обманывалась ни по поводу своих целей в этом браке, ни по поводу целей своего избранника. И всё равно не сумела его сохранить. Чего же ждать от этих девочек, в которых мы так тщательно взращиваем мечту о счастливой семье с множеством детишек, а вместо этого отдаём их… — Ты знаешь, почему не сохранился мой брак! — грубо перебила я, — Ты — единственный здесь это знаешь! И ставишь мне в укор?! — Не в укор, Ганя, — Афанасий снова протянул ко мне руку в примирительном жесте, и снова я отступила, — Просто хочу сказать, что мне известно, почему твоё сердце так ожесточилось и почему ты слишком строга к своим воспитанницам. Думаешь, что таким образом сможешь уберечь их от собственных ошибок, заставить стать теми, кем не сумела стать сама? Хочешь через них воплотить свои несбывшиеся мечты? Но они — это не ты, Ганя. Они — не ты! Меня замутило. Тёплые карие глаза Афанасия смотрели в мои, но видели гораздо глубже, чем я до сих пор могла подумать. Они словно проникли в мою душу, в самые потаённые её уголки, и вывернули оттуда всё, что я так тщательно прятала долгие годы. Вывернули, вытрясли, явили на всеобщее обозрение! Это было жутко и мерзко. Совсем как в ту ночь, когда я впервые предстала без одежды перед мужем, которого никогда не любила и даже толком не знала. — Но это не работает, Ганя, — печально подытожил Афанасий, — Всего шесть девочек из всех твоих воспитанниц стали матерями, так что такой метод не работает. Пойми это уже и прими. Пусть жертва, которую принесли Даша и Ярина, станет той ценой, которая вразумит тебя! Зря он напомнил мне о двух неблагодарных пигалицах, устроивших весь этот бардак! А ведь я уже почти прониклась его словами, почти засомневалась в том, во что свято верила последние три десятка лет. Почти… — Агафья Викторовна! Голос прилетел со стороны, и, ещё даже не обернувшись на него, я уже знала, что молитвы Петра Николаевича не помогли, потому что такие негромкие, вежливые, но в то же время преисполненные неясной угрозы голоса бывают лишь у тех, кто наделён властью от Церкви. Но даже я не ожидала того, что увидела. В нескольких метрах от нас стоял человек в тёмно-синем костюме. Почти как у чиновников министерства образования, с которыми я пару раз в год имела обязанность контактировать, но без галстука. Вместо него на плечи мужчины была накинута тёмно-серая мантия с глубоким монашеским капюшоном, скрывающим лицо его носителя в густой тени. На груди края мантии были схвачены массивной круглой бляхой с оттиском герба Руси: двуглавого орла, сжимающего в одной когтистой лапе державу, а в другой — православный крест: символ неразрывного единства государства и церкви. Мантия была короткой, до колен, что исключало причастие незнакомца к монашескому ордену, зато говорило о другом. О том, что передо мной никто иной, как сотрудник Департамента духовной безопасности. Человек, призванный вести дела особой тяжести, те, где преступление перерастает в идеологическую, а значит, и в государственную измену, те, где полиция бессильна. Но полиция тоже была здесь. Двое полицейских держались на почтительном отдалении позади одного из тех, кого в народе прозвали капюшонами за эту отличительную часть их нарядов. Вот и сейчас прямые строгие линии полицейской формы резко контрастировали со свободно ниспадающими полами серой мантии, делающей её обладателя похожим на огромную ворону. Воронами следователей и дознавателей Департамента духовной безопасности звали тоже. А ещё — инквизиторами. За схожие полномочия. Я последний раз посмотрела на Афанасия и сухо сообщила: — За мной пришли. Ты прав: сама себя я в случившемся не виню, но и без этого найдётся достаточно тех, кто обвинит. Некая справедливость, да? И, не дав батюшке возможности ответить, я зашагала к ожидающему меня человеку, чьего лица до сих пор не видела в тени капюшона. Он встретил меня небрежным кивком головы. — Сударыня, вам нужно пройти со мной. Департаментом духовной безопасности расследуется дело о поджоге церкви, как я понимаю, двумя вашими воспитанницами? Вопрос был риторическим, но я ответила на него так, как того требовала вежливость. — К моему великому сожалению, сударь. Человек развернулся, взметнув полами мантии, и двинулся прочь от пепелища, ничуть не сомневаясь в том, что я последую за ним. И я последовала, а в памяти вдруг яркой вспышкой всплыл похожий эпизод. Я, точно так же, не оглядываясь, шагаю по гравийным дорожкам приюта, а за мной плетётся Дарья. Мы идём в процедурную. И вот минуло всего несколько дней, а теперь в роли жертвы на заклание выступаю уже я! Как там сказал Афанасий? Некая справедливость? Что-то в этом, определённо, есть. Приблизившись к зданию администрации приюта, я увидела на его крыльце своих многочисленных коллег. Сейчас они сами походили на детей: растерянных, испуганных, сбившихся в кучку. А перед крыльцом — полицейскую машину. Да не простую, а из тех, что называют автозаками, с тесным кузовком сзади, чьи и без того маленькие окна забраны решётками. Внезапно это сильно покоробило меня. Конечно, я и не ожидала снисхождения, но что меня повезут как преступницу, в клетке — не рановато ли? Разве сначала не нужно доказать мою причастность к произошедшему? Впрочем, дело у нас нынче не заурядное, всё-таки не каждый день дети сжигают церкви, так что удивляться нечему. Интересно, а наручники будут? Молоденький, выглядящий испуганным не менее моих коллег, лейтенант подскочил и распахнул передо мной дверь автозака. Слава Всевышнему, пока обошлось без наручников. Тяжело поднявшись на высокую ступеньку, я увидела внутри две узких твёрдых скамьи напротив друг друга, а на одной из них — Петра Николаевича. Он был слишком грузен для такого транспорта, сидел ссутулившись, сжав пальцами край скамьи. Живот лежал у него на коленях и трясся под туго натянутой тканью рубашки, как студень. На обширной лысине блестели капли пота. Я присоединилась к нему, опустилась на скамью напротив. Двери за мной захлопнулись с металлическим лязгом. С таким же лязгом, наверно, захлопнется и дверь тюремной камеры… Директор вздрогнул и, кажется, только тогда заметил меня. — Агафья… — выдохнул он свистящим шёпотом, — Агафья, что же теперь с нами будет? Это же инквизитор, ты видела? За нами пришёл инквизитор, мы пропали… Я молча пожала плечами, но снова посмотрела на жалко трясущийся живот и смягчилась. — Вас, скорее всего, просто допросят, Пётр Николаевич, ведь вы имеете ко всему произошедшему лишь косвенное отношение. Не может директор приюта лично отвечать за каждого воспитанника. У вас другие обязанности. — Как такое могло случиться? — беспомощно прошелестел в пространство Пётр Николаевич. Хотел добавить что-то ещё, но тут машина завелась и рокот мотора заглушил его слова. Ехали мы долго. В маленькие решётчатые окна я не смотрела, но по доносящемуся снаружи гулу большого города становилось ясно, что приехали в Москву, в самый её центр. Так и оказалось. Когда автомобиль, наконец, остановился, и его двери распахнулись перед нами, я увидела просторную набережную, а за ней, на другом берегу реки — золотые купола храма Христа Спасителя. И пусть я не так часто выбиралась в город, но сейчас сразу поняла, где оказалась. Возле главного управления Департамента духовной безопасности. Его тёмно-серое, как мокрый пепел, здание не возвышалось, а словно расползалось вдоль набережной, длинное и приземистое. Никаких архитектурных изысков, чего можно было бы ожидать в историческом центре столицы, лишь однотонные гранитные плиты, сцепленные в монолит, лишь узкие окна-бойницы, в которых даже солнечный свет отражался неохотно, словно боясь проникнуть внутрь. У меня же выбора не было. — Выходим! — прикрикнул, пытаясь казаться грозным, молоденький лейтенант. Пётр Николаевич заскулил, и я поднялась со своего места первой, подавая ему пример пусть не отваги, но хотя бы самообладания. Просто удивительно, до чего же он расклеился, к тому же имея для этого гораздо меньше поводов, чем я! А, может быть, в этом и дело? Может быть, моё спокойствие — это на самом деле просто обречённое смирение перед неизбежным? Директор же надеется на помилование, потому и боится. Вдвоём мы вышли из пропахшего потом и страхом автозака на свет, на воздух, в праздничный шум столицы. Как раз вовремя, чтобы успеть увидеть, как рядом паркуется чёрный, блестящий, весь вытянутый и обтекаемый, словно пуля, автомобиль с наглухо затонированными стёклами. Из него шустро выскочил плечистый водитель в гражданском, обогнул капот и услужливо распахнул заднюю дверь перед недавним человеком в мантии с капюшоном. Перед инквизитором, который, видимо, оказался ещё более важной птицей, чем я предположила изначально, раз ему полагался личный водитель. — Следуйте за мной! — бросил он, проходя мимо меня и Петра Николаевича, при этом не удостоив нас и взглядом. Мы и последовали, что же делать? До сих пор милостью Господа мне никогда не доводилось бывать в здании управления Департамента духовной безопасности, и сейчас, несмотря на самые дурные предчувствия, я испытывала любопытство и с интересом озиралась по сторонам. Но ничего примечательного не увидела. Холодный серый минимализм и удивительная для такого значимого места бедность интерьера, если не сказать — казарменная убогость. Сразу за массивными дверями мы прошли через рамки металлоискателя, возле которых истуканами застыли четверо почти неотличимых друг от друга парней в чёрной униформе. Без мантий и без капюшонов, конечно, — не тот уровень, но с исходившей от их лиц явственной угрозой. Потом навстречу потянулся длинный коридор всё в тех же серых тонах. Освещён он был неяркими плафонами, которые не столько светили, сколько отмечали контрольные точки нашего пути мимо закрытых дверей, больше напоминающие сейфовые ячейки: без ручек, без номеров, без табличек, зато с узкими прорезями для карт-пропусков да неподвижными глазками видеокамер над каждой из них. Окон не было, а прохладно-стерильный воздух ничем не пах. Этот полутёмный коридор, ведущий сквозь беспросветную серость, действовал удручающе даже на меня, а уж бедный директор с каждым шагом будто уменьшался в размерах. И оба мы невольно вздохнули с облегчением, когда, наконец, остановились перед двумя шахтами лифтов. Вот только, радовались, как выяснилось, преждевременно, потому что спустившийся откуда-то сверху лифт напугал нас куда сильнее коридора! Он оказался полностью зеркальным. Стены, потолок, внутренняя поверхность дверей и даже пол снова и снова отражали единственную лампу холодного дневного света, многократно умножая её яркость. Поэтому, ослеплённая этой яркостью, сами зеркала я разглядела не сразу, а когда всё-таки увидела — не смогла сдержать судорожного вдоха. Все они оказались кривыми! Не просто искажающими отражение, но намеренно его уродующими. Со всех сторон я видела собственное лицо, но то поплывшее, как у утопленницы, то плоско-расплющенное с чёрным ртом-дырой, то вытянутое жуткой кожаной лентой, то спиралью закручивающееся внутрь себя… Пётр Николаевич издал сдавленный всхлип, и я была рада отвлечься на него. Успокаивающим жестом положила ладонь на плечо директору и увидела, что по-прежнему сопровождающий нас молоденький лейтенант стоит, уперев взгляд в носки своих ботинок, явно стараясь не поднимать его на зеркала. На инквизитора я смотреть не посмела, но была уверена в том, что он из-под своего капюшона внимательно наблюдает за нашей реакцией. Лифт вздрогнул и с тихим шорохом пришёл в движение. Но двинулся не вверх, как этого можно было ожидать, учитывая, что находились мы на первом этаже, а вниз. И в этом уже чувствовалась некая раздражающая театральность, словно и зловещий серый коридор, и кривые зеркала, и движение лифта куда-то ниже уровня земли было кем-то тщательно продумано только с одной целью — ещё до начала допроса подавить волю тех, кого поведут этим путём. Ведь в таких организациях, как Департамент духовной безопасности, ничего не делается просто так. Лифт опускался удивительно долго, и капающие друг за другом секунды красноречиво объясняли малоэтажность надземной части управления ДДБ. Вся истинная мощь департамента таилась под землёй — многоуровневая паутина коридоров, наверняка имеющая свой выход в метро, а то и к легендарным секретным линиям метро-2. Наследие прошлого, когда страна, ещё звавшаяся Россией, рыла многочисленные бетонные ковчеги в ожидании неизбежной войны с объединённым Западом. Тогда под спасительной толщей земли прятали много значимых для государства объектов. Когда же лифт, наконец, остановился, то мы покинули его пугающее искажённое пространство лишь для того, чтобы ступить в очередной безликий серый коридор. Но на этот раз прошли по нему лишь до ближайшей двери, ничем не отличающейся ото всех остальных дверей, до сих пор попадавшихся на нашем пути. И здесь нас с Петром Николаевичем разлучили. Его человек в капюшоне повелительным жестом пригласил за собой в открывшуюся от прикосновения ключа-карты дверь, а меня оставил снаружи под присмотром молодого лейтенанта, который бдительно встал между мною и оставшимся в стороне лифтом, словно всерьёз ожидал, что я ударюсь в бега. Куда, интересно? Ожидание оказалось долгим, а ничего, на что можно было бы присесть, в каменной кишке коридора не обнаружилось. Лейтенант переминался с ноги на ногу и украдкой вздыхал, я же просто стояла, глядя перед собой, прекрасно понимая, что и это выматывающее душу ожидание тоже неслучайно. Просто ещё один способ морально подавить человека перед процедурой допроса, вытравить из души последнюю надежду, заставить как следует почувствовать своё бесправие и беспомощность перед равнодушием системы, знающей, как дробить волю. Но тут они меня врасплох не застали, все эти манипуляции мне были прекрасно известны по долгу службы. Ведь, если подумать, воспитатель коррекционного приюта тоже в какой-то мере надзиратель. Так что, не став тратить время на душевные метания и страх перед неизвестным, я использовала его иначе. Принялась снова и снова прокручивать в голове последние месяцы, пытаясь понять, где допустила роковую ошибку, в какой момент Дарья и Ярина проскользнули меж моих пальцев, как изменчивая вода, как зыбучий песок, когда же произошла та самая точка невозврата, после которой уже ничего не получилось бы исправить? Сейчас казалось, что первые тревожные звоночки прозвучали после посвящения моих воспитанниц в невесты. Помнится, на следующее утро, когда я рассказывала девочкам о том, как будут меняться их тела в период взросления, Ярина выдала какую-то дерзость, за которую я поставила её в угол. Что-то о правилах приюта, которые она назвала глупыми. Тогда я на это особого внимания не обратила, многие девочки после посвящения в невесты начинают мнить о себе больше, чем заслуживают, но такое обычно быстро проходит. Только не в этот раз, потому что новая выходка последовала незамедлительно. Началось с того, что Ярина сразу же после публикации её анкеты на сайте приюта получила своё первое приглашение к знакомству, благодаря, разумеется, лишь тому, что вопреки дурному характеру обладала немалой внешней очаровательностью, а, проще говоря, была самой красивой девочкой в группе, если не во всём приюте. Признаться, я никогда не понимала, чем руководствуется Господь, одаривая красотой людей, её недостойных? Почему зачастую внешность настолько не соответствует внутреннему содержанию? Почему грубая и неуважительная Ярина (под огненными волосами которой, готова ручаться, крылось в избытке не по годам греховных помыслов) так ангельски миловидна, а, например, кроткая, добрая и набожная Настуся, напротив, крайне невзрачна. И вдвойне обидно то, что, поскольку красота даётся людям бесплатно, а для обладания ею не нужно прилагать никаких усилий, то красивые люди и не ценят этого дара. Ярина тоже совершенно не дорожила дарованным свыше преимуществом и доказала это на первом же онлайн-свидании с заинтересовавшимся ею мужчиной! Она повела себя просто недопустимо, нахамила ему, вроде бы даже как-то обозвала. Такого на моей памяти не позволяла себе ещё ни одна девочка, и не избежать бы Ярине порки, не будь она прощена самим же сударем, очевидно, совсем растаявшим перед смазливым личиком и зелёными глазищами. Он даже принёс нахалке свои извинения, чего та тоже совершенно не оценила, и на повторное свидание отправилась с таким кислым лицом, что я едва сдержалась от того, чтобы не надавать ей оплеух! Мне бы уже тогда насторожиться и начать пристальнее приглядывать за Яриной, а заодно и за Дарьей, но скоро произошло это ЧП с самоубийством беременной воспитанницы и того, кто её обрюхатил. Тогда не только меня — весь приют словно парализовало, ведь никогда ранее ничего подобного не случалось, и казалось, будто хуже и быть не может. Смешно! Знали бы мы о том, что случится сегодняшней ночью! А потом… Об этом эпизоде я вспоминать не любила, потому что очень редко позволяла себе настолько потерять самообладание, как тогда. Но двойное самоубийство и его причины совсем вывели меня из равновесия, и больше всего я боялась, что подобное может случиться и с моими девочками. Поэтому не сдержала эмоций, когда обычно всегда тихая и послушная Дарья на очередном онлайн-свидании со своим ухажёром вдруг выдала ту дикую пошлость! Матерь Божья! Мне в жизни не было так стыдно! Просто счастье, что тот сударь, явно поражённый не меньше моего, сразу прервал связь, иначе не знаю, как бы я смотрела ему в глаза, ведь пришлось бы вмешаться, извиняться, объясняться… Тогда я и ударила Дарью. Даже не за сами мерзкие слова, а за злорадство, которое увидела в её глазах. Злорадство, давшее мне понять, что сказала она их не по глупости, а намеренно — для того, чтобы шокировать своего взрослого собеседника, чтобы позлить меня! И я испугалась. Испугалась того, что, кажется, теряю власть, теряю контроль, упускаю что-то важное, что-то неотвратимо зреющее над моей головой (и теперь-то понятно что!), испугалась показавшихся вдруг незнакомыми глаз дикарки, в которых плясали, кривляясь, чертенята. И удар получился сильнее, чем я рассчитывала. Отшвырнул девчонку на пол, на её щеке алым пятном вспыхнул след от моей ладони, зато глаза стали прежними — испуганными глазами послушной маленькой девочки. Этим я тогда и удовлетворилась, совершенно зря, конечно. Но меня смягчил и успокоил тот факт, что тот мужчина простил Дарью и общения с нею не прервал, пусть это и показалось мне странным. Всё-таки Дарья — не Ярина, красавицей её назвать нельзя, таких ничем не примечательных внешне девочек с глазами и волосами мышиного цвета — полгруппы, и большинство из них до сих пор не вызвали ничьего интереса, так что тот мужчина… как же его… Да, Михаил Юрьевич! Так вот, он мог выбрать вместо дикарки любую другую, и она была бы куда почтительнее, она бы оценила его внимание! Но тогда я решила, что, возможно, именно происхождение Дарьи и привлекает этого человека. Ведь состоятельные мужчины зачастую слишком пресыщены, а тут ему попалось что-то новое и необычное, этакий зверёк из лесной глуши, забавный в своей невоспитанности. А следующий повод для тревоги и подозрений мне подкинули уже обе неразлучные подружки. Они умудрились заболеть одновременно, да так, что с высокой температурой загремели в приютский стационар! «Обычная простуда» — успокоила меня тогда сестра Марья, но я не успокоилась. Простуда? У обеих сразу? С чего бы, интересно? Особенно удивляло, что заболела Дарья. Эта девчонка из таёжного поселения дикарей отличалась на редкость хорошим иммунитетом, и на моей памяти не простывала ещё ни разу, в отличие от той же Ярины. Тогда мне в голову впервые и закралась мысль о том, что обе подруги могли побывать где-то, где промёрзли настолько, что обе сильно простудились. Я даже навестила их в больничной палате и задала вкрадчивый вопрос о том, как же такое могло случиться? Но, разумеется, никакого внятного ответа не услышала. А после и сама отмела эту версию, потому что отлучиться куда-либо они просто не могли! После трагедии с двойным самоубийством охрана усилила контроль за территорией приюта, их обходы стали чаще, а висящие на столбах и зданиях муляжи видеокамер были заменены настоящими. Отмела, но не забыла. Тем временем не знающие о моих подозрениях подруги, видимо, окончательно расслабились и поверили в свою безнаказанность. Они вздумали задавать мне провоцирующие вопросы на грани приличия во время моего разговора с группой, который я решилась провести в обход всех правил! Смешно, но это не столько разозлило, сколько обидело меня. Я рисковала, рассказывая воспитанницам то, что согласно школьной программе они знать ещё не должны были. Я ждала откровенной доверительной беседы, а вместо этого получила насмешки, замаскированные под наивные детские вопросы. Тогда-то мне и стало окончательно ясно, что с Дарьей и Яриной происходит что-то неладное. А дальше эта моя догадка лишь подтверждалась снова и снова. Ярина, чьи онлайн-свидания со взрослым кавалером после неудачного первого проходили вполне благопристойно и однообразно, вдруг проявила неслыханную наглость и буквально потребовала от мужчины немедленного заключения с ней помолвки! Разумеется, после такого он не пожелал продолжать общение, но Ярину это ничуть не огорчило. Более того — она была рада, пусть и пыталась не подать виду, но я видела в её глазах тех же пляшущих чертенят, что и у Дарьи. В этот раз, правда, обошлось без пощёчины. Я решила действовать иначе и уже спокойно наблюдала за тем, как юная красавица раз за разом отказывает в общении другим претендентам на её руку и сердце, вызывая этим зависть и негодование одногруппниц, которые о таком внимании могли только мечтать! А мои глаза, пусть и (как я теперь это понимаю!) слишком медленно, но открывались. Открывались и видели, что девчонка не просто слишком поверила в свою неотразимость и перебирает ухажёрами в поисках лучшего варианта, но она просто в этом не заинтересована! Не заинтересована в том, чтобы найти жениха, создать семью, стать полноценным членом общества, избежать тяжёлой и однообразной жизни в общежитии на каком-нибудь производстве, куда после приюта обязательно распределят всех девочек, оставшихся незамужними! Это открытие потрясло меня, потому что с таким в своей воспитательской практике я столкнулась впервые. Да что там в практике, в жизни — впервые! А ещё, пусть это и стыдно признавать, но я начала испытывать к рыжей пигалице ту же эмоцию, что и её одногруппницы. Зависть. Давно забытая мною, запертая в тёмном чулане на задворках памяти некрасивая девочка Ганя бессильно завидовала красивой, но глупой счастливице, небрежно отмахивающейся от того, о чём она сама когда-то так мечтала! Тогда я и решила, что пора действовать, пора выяснить, наконец, с чего это обе подружки так изменились? Ведь если и Ярине, и Дарье вдруг стало не нужно то, без чего ни одна девушка на Руси не имеет шанса на полноценную жизнь, значит, появилось что-то другое? Что же? К счастью, я быстро нашла себе союзницу. Настя, соседка Дарьи и Ярины по дортуару, такая же набожная, как и невзрачная девочка, сразу согласилась мне помочь. Не пришлось даже давить, лишь напомнить о её христианском долге направлять на истинный путь заблудших ради их же спасения. И Настя постаралась! За довольно короткий срок она накопала такое, о чём я сама и подумать не могла! И обомлела, услышав про запрещённые книги в планшетах Дарьи и Ярины, а главное — о том, что Дарья тайком встречается с парнем из старшей группы, который и достаёт для неё эти книги! Дальше всё было уже просто и быстро. Улучив момент, когда двуличная дикарка оставила свой планшет в дортуаре, я заглянула в него и сама увидела эту гадость — книгу о том, чего и взрослому человеку знать не обязательно, не то что двенадцатилетней девочке! Меня трясло от ярости, пока я искала Дарью на территории приюта, а уж когда нашла, то сразу повела в процедурную и там не поскупилась на розги, не пожалела ударов, хотя обычно соизмеряю свои силы с тщедушными девичьими возможностями. Но не в этот раз. Вообще-то, пороть воспитанников до кровавой росы на коже, до вспухших рубцов, до невозможности после этого сидеть вроде и не запрещено, но и не одобряется. Негласно считается чем-то излишним, моветоном, дурным поступком, за который осудят коллеги-воспитатели. И я заметила, какими глазами смотрела на меня сестра Марья, которая, согласно правилам, присутствовала при экзекуции. Но огорчило меня другое. Дикарка визжала от боли и заливалась слезами, но так и не выдала мне имени парня, который (а в этом я не сомневалась!) её совратил. Конечно, пусть не сейчас, но потом признание из неё я бы всё равно выбила, но того и не потребовалось — виновник торжества сам явился с повинной. И это окончательно убедило меня в том, что его и Дарью связывало то самое, запретное, грешное. Иначе с чего бы ему подставляться? Он был уже достаточно взрослым и не мог не понимать, какие законы нарушает и какими последствиями для него это чревато! Но он пришёл, очевидно потому, что дикарка сумела рассказать ему, как попалась с книгой. Вот парень и признался сам. Пожалел дуру или решил, что таким образом смягчит себе приговор? Мне казалось, что первое. Я видела, как они смотрели друг на друга в воспитательской, куда их обоих привели для разбора полётов. Как вели взглядами никому не слышимый, но пронзительный диалог, где было всё: сожаление, прощение, понимание, нежность… Тогда я тоже не сдержалась и ударила дикарку. Но уже не от ярости и не из желания заставить, наконец, говорить правду, а по вине прорвавшейся вдруг горечи, ведь на меня никто никогда так не смотрел! Никто никогда не мчался мне на помощь, жертвуя собой! Некрасивая девочка Ганя в далёком прошлом осталась со своей проблемой один на один… Потом мальчишку забрала полиция, он получил заслуженное наказание, и на этом я успокоилась. Даже не задала Дарье повторную трёпку для острастки (за упрямство, за молчание!), как изначально собиралась. Но, глядя на то, какой тихой, бледной и неулыбчивой она стала после всего случившегося, как бесшумно, не поднимая глаз, скользила по школьным коридорам, я решила, что с неё достаточно, что урок усвоен. Я даже разрешила ей снова петь в церковном хоре, ведь профессиональное воспитание должно включать в себя не только кнут, но и пряник. Что касается Ярины, избежавшей наказания за неимением улик (пусть я и была уверена в том, что она всё знала и прикрывала Дарью с тем парнем), то в её случае проблема решилась сама собой. В приюте неожиданно объявился родной отец девчонки, когда-то отказавшийся от неё, а теперь изъявивший желание восстановиться в родительских правах. Такое бывает, никто не удивился. Я же испытала немалое облегчение, поняв, что скоро Ярина вместе со своей грубостью и дерзостью покинет приют, навсегда перестав быть моей головной болью. И позволила себе расслабиться, что стало основной моей ошибкой, потому что и внешнее смирение Дарьи, и радость Ярины от воссоединения с отцом оказались всего лишь очередным притворством! Что на самом деле девчонки готовились к тому, чего и помыслить никто не мог! Побег из приюта и поджог церкви. Поступок настолько невообразимый, насколько и безумный. И разве можно винить меня в том, что я его не предотвратила? Такое просто невозможно предотвратить, потому что невозможно и представить, потому что это выходит за рамки разумного, не имеет никакой логики, никакого смысла! И вот здесь крылось то, что не давало мне покоя, грызло изнутри так настойчиво, что заглушало даже страх за собственную судьбу. Дело в том, что ни Ярина, несмотря на всё её сумасбродство, проявившее себя с момента появления в приюте, ни тем более Дарья, очень долго и успешно скрывавшая своё истинное лицо, не были дурами! По крайней мере настолько, чтобы не осознавать всю необратимость столь тяжкого преступления, как поджог церкви. Чтобы не понимать его последствий. А всё из-за чего? Из-за одной порки и разлуки с парнем?! Нет, в это поверить я не могла. Ведь даже если допустить, что Дарье было не жаль себя, но она не стала бы за компанию губить и свою лучшую подругу, не настолько была отмороженной, несмотря на своё дикое происхождение! Это я могу утверждать как воспитательница с почти тридцатилетним стажем, которая насмотрелась на самых разных детей и научилась различать, кто из какого теста слеплен. Так вот, Дарья умела видеть причинно-следственные связи и не могла не понимать, что их с Яриной побег закончится очень плохо, что бежать им некуда. Если только… если было куда бежать! Лейтенантик, прислонившийся к стене в паре метров от меня, не сдержал тоскливого вздоха. Ему надоело стоять в коридоре, ему было невыносимо скучно. А вот мне скучно не было. И усталости я не чувствовала, несмотря на то, что ноги в жёстких туфлях уже отекли. Я вообще ничего не чувствовала и не воспринимала, кроме запоздалого понимания того, что за выходками Дарьи и Ярины с самого начала крылось нечто большее, чем запретная связь дикарки со старшим мальчишкой! Все эти дерзкие вопросы, провоцирующее поведение, обособленность от других девочек, равнодушие к своему статусу новоявленных невест! И то, как небрежно раз за разом Ярина отмахивалась от мужчин, желающих с нею познакомиться. И то, как Дарья намеренно демонстрировала своему ухажёру чудовищные манеры лишь ради того, чтобы позлить меня. Разве всё это не говорило о том, что обе девчонки уже тогда знали — им не нужно выходить замуж. Не нужно соблюдать местные правила. Не нужно беспокоиться о том, чтобы после приюта не быть распределёнными по рабочим общежитиям. Они знали, что не останутся здесь! Да и разве могли двенадцатилетние соплячки самостоятельно придумать такой план побега, решиться поджечь церковь лишь ради того, чтобы улизнуть в поднявшемся переполохе? Нет, нет, и ещё раз нет! За всем этим с самого начала стоял кто-то ещё! И не мальчишка из шестнадцатой группы, а кто-то взрослый, организованный! Кто-то, кто и передавал мальчишке запретные книги, иначе откуда же они у него брались?! Господь милосердный, вот оно, то главное, что я упустила! Но кому и зачем могла понадобиться маленькая дикарка и её рыжая подружка? Родителям, с которыми она была разлучена? Но они, насколько я знала, по совокупности нескольких статей были приговорены к смертной казни, как и другие взрослые из того лесного поселения, откуда привезли Дарью. Хотя наверняка кто-то мог и скрыться… Так неужели всё это организовали дикари? И, если предположить, что это действительно так, то как они связывались с Дарьей, как подсказывали, что делать? Любая связь воспитанников с внешним миром осуществляется только в присутствии кого-нибудь из воспитателей, будь то телефонный звонок родственникам или онлайн-свидание девочек со своими женихами. Онлайн-свидание? Но на момент разоблачения Дарьи и того парня, Ярина отшивала всех желающих с нею познакомиться и регулярно ни с кем не общалась. А вот Дарья общалась. Дарья с самого начала общалась только с одним человеком. С тем самым, который, проявляя удивительное и ничем не оправданное терпение, прощал её невоспитанность, хотя мог выбрать любую другую девочку и посимпатичнее дикарки. Простил даже тайную связь с почти взрослым парнем, о которой я, конечно же, поспешила его уведомить. И вот это вообще не имело никакого объяснения, ведь разве не чистота и невинность в первую очередь привлекает всех этих мужчин в юных воспитанницах приютов? Но дикаркиного ухажёра такое не только не отпугнуло, но и как будто привлекло ещё больше, потому что скоро он приехал, чтобы увидеться с ней вживую. Чтобы поговорить в комнате, специально предназначенной для свиданий воспитанниц с их женихами. В комнате, разделённой надвое прозрачной стеклянной стеной, абсолютно звуконепроницаемой. В комнате, где можно говорить о чём угодно, не боясь быть услышанными. Они и говорили, а я сидела, наблюдая за ними через стекло, чтобы, согласно правилам приюта, не оставлять свою воспитанницу наедине с мужчиной. Это было позавчера. А сегодня ночью уже пылала церковь. Так может ли быть такое, что именно этот мужчина, этот как-его-там Михаил Юрьевич, и был тем, кто на самом деле устроил девчонкам побег?! Боже правый… Лейтенантику надоело стоять на месте, и он, в попытке размять ноги, начал прохаживаться туда-сюда вдоль стены. А я закрыла глаза и попыталась в мельчайших подробностях восстановить в памяти встречу Дарьи с её пожилым визитёром. Благо, это случилось совсем недавно, так что трудностей у меня не возникло. Примечательно, что разговор их со стороны и разговором-то не выглядел. Говорил в основном мужчина, а Дарья сидела, потупив взгляд. Я тогда ещё подумала, что он выговаривает ей за недостойное поведение и мысленно одобрила это. Но поторопилась с выводами, потому что из-за стеклянной стены Дарья вышла уже совсем другой, уже не той сломленной девочкой, которой туда входила. Я это заметила, но решила, будто девчонка просто слишком много возомнила о себе, будучи в очередной раз прощена своим взрослым ухажёром. Поэтому особо не задумалась и о том диалоге, что тогда последовал между нами. А ведь задуматься стоило, ой как стоило! Ведь Дарья не просто опять надерзила мне, она задала тот же самый вопрос, который задал сегодня и Афанасий! Она спросила о том, зачем я отдаю своих воспитанниц замуж, если прекрасно знаю обо всём, что на самом деле их там ждёт? Я-то, конечно, знала, а вот откуда могла узнать она?! От мальчишки? Или от… Мои размышления прервало жужжание электронного замка отпирающейся двери. Измученный ожиданием лейтенантик оживлённо встрепенулся, а в коридор вывалился Пётр Николаевич, вспотевший и покрасневший, как после бани. Вывалился в буквальном смысле слова, тяжело ступил за порог, споткнулся об него, чуть не потерял равновесие и судорожно вцепился в косяк. — Простите! — обратился он неизвестно к кому, потому что никто его не сопровождал, — Простите, ради Бога, я такой неловкий… Я машинально сделала шаг вперёд, чтобы поддержать своего директора, но он, подняв глаза и увидев, кто перед ним, шарахнулся от меня в сторону, как от прокажённой. Шарахнулся прямиком к лейтенанту, словно в поисках защиты, только что за рукав его не схватил. Невнятно забормотал: — Сударь, мне позволено уйти! Я рассказал всё, что знал, и мне разрешили… — По коридору до лифта и наверх! — отрывисто бросил лейтенант, даже не посмотрев на Петра Николаевича. Смотрел он только на меня. И мне сказал: — Проходите! Я послушно шагнула к оставшейся открытой за Петром Николаевичем дверью, успев испытать мимолётное облегчение. Директора отпустили! Директор вышел с допроса без сопровождения, а значит, для него уголовного преследования не будет. Конечно, с работы он всё равно вылетит с волчьим билетом, но в нашей с ним ситуации это такая мелочь, что, считайте, повезло. Так может, и мне повезёт? Может, не так уж много в случившемся моей вины? Особенно после того, как я расскажу всё, о чём только что догадалась? Из-за серой двери без ручки лился яркий, тёплый и кажущийся даже праздничным после тусклого освещения коридора свет. Я шагнула в него и оказалась в приёмной, где за широким столом перед компьютерным монитором сидела строго одетая женщина моих лет. На меня она не посмотрела, зато заставила снова задуматься о том, кем же в иерархической структуре ДДБ является человек в мантии с капюшоном, коли ему положен не только личный водитель, но и секретарша? Точно не рядовой дознаватель, скорее старший следователь или даже начальник отдела. А это значит, что дело двух сопливых идиоток находится под контролем с самого верха, что и неудивительно, если подумать. Ведь тяжелее того, что они натворили нынешней ночью, сложно и вообразить! Даже убийство на фоне умышленного уничтожения церкви выглядит, да и является, событием незначительным. И уж точно не вызовет интерес Департамента духовной безопасности. После того как мои глаза привыкли к яркому свету приёмной, то второе, что я разглядела после женщины за столом — ряд кожаных, мягких и даже на вид невероятно удобных кресел, на одно из которых тут же захотелось рухнуть, блаженно вытянув гудящие ноги. Разумеется, на это я не рассчитывала, ведь меня так долго заставили стоять в коридоре не для того, чтобы теперь дать отдохнуть. Лейтенантик метнулся через приёмную вперёд меня и распахнул ещё одну дверь, уже не безликую и не лишённую ручки, а вполне обычную, даже красивую. Кабинет за этой дверью тоже оказался красивый, выдержанный в тёплых древесных тонах, что сильно контрастировало с каменной серостью коридоров. При этом был он практически пуст, не считая мягко подсвеченного портрета Патриарха на стене, массивного стола прямо напротив входа да кресла с высокой спинкой за ним. В этом кресле и обнаружился человек в мантии с капюшоном, инквизитор, как я продолжала его про себя называть. Правда, капюшон он уже откинул, и я наконец-то сумела разглядеть лицо, так долго скрытое в тени. Лицо мужчины средних лет, с бесцветными глазами и бровями, совершенно ничем не примечательное, даже скучное. И взирал он на меня тоже скучно, устало, с лёгкой отеческой укоризной: возись, мол, с вами со всеми… Едва заметно кивнул лейтенанту, который тут же выскользнул за дверь, не сумев скрыть облегчения на своей молодой пухлощёкой физиономии. Наверняка парня манили мягкие кресла в приёмной, на одном из которых он наконец-то сможет отдохнуть после долгого ожидания в коридоре. Поблизости от меня же ни стульев, ни кресел не обнаружилось, кроме, разумеется, того, в котором сидел сам хозяин кабинета. Сидел вольготно, откинувшись на высокую кожаную спинку, бледные руки в широких рукавах мантии покоились на подлокотниках. Мне же, очевидно, предполагалось оставаться на ногах. Инквизитор заметил мой ищущий взгляд и тонко улыбнулся. — На вашем месте я бы не спешил сесть, Агафья Викторовна. Сесть всегда успеется. Мрачный каламбур я оценила. И осталась стоять на отёкших ногах, чувствуя, как кромки жёстких туфель врезаются в кожу ступней. — Итак, выходит, это ваши воспитанницы спалили приютскую церковь и исчезли в неизвестном направлении? — снова спросил инквизитор то, о чём уже спрашивал в приюте. И почти так же, как тогда, я ответила. — К моему стыду, сударь. И не покривила душой. Стыдно действительно было, особенно теперь, когда я осознала, насколько оказалась слепа и какую ошеломительную в своём размахе аферу проглядела прямо у себя под носом! Можно сказать, даже поспособствовала ей, ведь кто, как не я, поощрял общение Дарьи с этим её Михаилом Юрьевичем? — Стыд делу не поможет, — сокрушённо молвил инквизитор, — А знаете, что поможет? Я выжидательно молчала, но продолжения не последовало, поэтому пришлось послушно спросить: — Что же, сударь? — Откровенность! — тут же охотно сообщил он, — Ваша откровенность, ваша открытость и ваше желание помочь следствию. — Безусловно! — кивнула я, — Расскажу всё, что мне известно. Как мне к вам обращаться, сударь? Инквизитор на миг задумался, барабаня пальцами по подлокотнику кресла. Выглядело это зловеще. Потом картинно спохватился: — Ах да, я же до сих пор не представился! Очень невежливо с моей стороны, очень! Но, видите ли, Агафья Викторовна, вам вовсе необязательно знать моё имя, как и мою должность. Я просто один из сотрудников следственного отдела Департамента духовной безопасности, этого достаточно. Ох, не просто сотрудник! Скорее, глава этого самого отдела. Не подозревая о моих догадках, инквизитор заключил: — И обращаться ко мне вам тоже не обязательно. Достаточно отвечать на вопросы. Несомненно, это было ещё одним приёмом психологического давления. Показать, что знаешь о том, на кого давишь, гораздо больше, чем он о тебе, оставить в тайне даже своё имя! Но зачем? Для чего всё это нужно, если я уже выразила свою полную готовность к сотрудничеству? Да и разве в моём положении может быть иначе? Ведь не может этот человек с лицом скучающего обывателя всерьёз полагать, что я участвовала в поджоге церкви, а теперь намерена покрывать побег девчонок? Или может? — Как скажете, сударь, — кивнула я и не удержалась, задала вопрос, который инквизитору точно не мог понравиться, — А разве девочек ещё не нашли? Я думала, что это будет несложно, в конце концов, они всего лишь глупые дети. Мой собеседник недобро прищурился. — Они, конечно, дети, и именно поэтому сами такое придумать и провернуть не могли, вам не кажется? А значит, за ними кто-то стоит. Кто-то, кто не случайно выбрал для облегчения их побега именно поджог церкви. Догадываетесь, кого я имею в виду, Агафья Викторовна? — Меня? — глупо спросила я и тут же пожалела об этом, потому что из бесцветных инквизиторских глаз брызнуло откровенное презрение. — Да уж точно не вас! — фыркнул он, — Уж простите меня, Агафья Викторовна, но вам такое придумать и провернуть тоже мозгов не хватило бы. Подумайте ещё. Я смиренно склонила голову и чуть развела руками. — Боюсь, что больше ничего предположить не могу, сударь. Не хватает мозгов. Это я, конечно, зря. Дразнить тех, которых в народе кличут инквизиторами, не стоит. Но хозяин кабинета не рассердился. Даже слегка кивнул мне, словно говоря, что оценил эту маленькую дерзость. — И всё-таки? Я понимаю, что вы живёте при коррекционном приюте, но не в полной же изоляции. Неужели совсем не интересуетесь событиями внешнего мира? Признаться, событиями внешнего мира я и впрямь мало интересовалась. Когда-то этот мир отверг меня, а я в свою очередь отвергла его. Но кое-какие слухи до меня всё же доходили, тут человек в мантии прав. Например, слухи о появлении на Руси некой террористической организации, якобы восставшей против власти церкви. И да, вроде бы люди из этой организации занимались тем же самым, что нынешней ночью сотворили мои воспитанницы. Уничтожали символы веры, срывали церковные мероприятия, взрывали, поджигали, сеяли смуту. А ещё постоянно вербовали себе новых сторонников. И почему я до сих пор не увидела этой параллели? Наверное, интересоваться внешним миром всё-таки стоило. — Да, сударь, теперь я догадываюсь, о ком вы говорите. Но зачем этим людям могли понадобиться малолетние девчонки? Зачем ради них было затевать всё это? Инквизитор пожал плечами. — Они ж нехристи, кто их разберёт? Но, может быть, всё затевалось не ради девчонок, а ради того, чтобы сжечь приютскую церковь? Очередной акт вандализма, о котором услышат все. А девчонок они прихватили заодно, авось да пригодятся. — Что им грозит? — спросила я совершенно неожиданно для себя, потому что до сей минуты дальнейшая судьба Дарьи и Ярины волновала меня меньше всего. Инквизитор медленно растянул тонкие губы в улыбке. — Переживаете за воспитанниц? Похвально. Но лучше бы вам начать переживать за себя. Они-то в силу возраста уголовной ответственности ещё не подлежат, и всё, что с ними сделают, когда поймают, — засунут обратно в приют. До четырнадцати лет. Потом будет суд и колония для несовершеннолетних уже до восемнадцати лет. Ну а тогда, когда они по закону будут считаться уже взрослыми, а значит, способными отвечать за свои поступки в полной мере, скорее всего, высшая мера. Тяжкие преступления против церкви не имеют срока давности, Агафья Викторовна. Но всё это будет ещё не скоро, через годы. А вот вам опасность грозит уже сейчас. Ведь если я сочту, будто вы хоть в чём-то способствовали своим питомицам, то в тяжком преступлении против церкви обвинят уже вас. Я кивнула. — Понимаю, сударь. И готова рассказать всё, что мне известно, чем, надеюсь, развеять ваши подозрения. — О! — инквизитор поднял перед собой длинный узловатый палец, — Вот про подозрения вы в точку попали, Агафья Викторовна! Они у меня имеются. А знаете, почему? — Почему? — опять покорно спросила я, понимая уже, что без этого продолжения не последует. — Потому что не всегда вы были примерной воспитательницей коррекционного приюта, сударыня. А до того, как ею стали, совершили тяжкий грех, будучи почти в возрасте ваших воспитанниц, не так ли? — Так, сударь, — я не позволила своему голосу выдать охватившее меня смятение, — Но за этот грех я поплатилась самым жестоким образом, какой только можно придумать для женщины. Так что о торжестве справедливости можете не беспокоиться. — Ну-ну, Агафья Викторовна! — инквизитор откинулся на спинку кресла, всем своим видом демонстрируя удовольствие от нашей беседы, — Давайте без этого пафоса? Поговорим по-свойски, так сказать. — Но зачем говорить про меня? — голос всё-таки предательски дрогнул, — Разве это сейчас важно? Я хочу рассказать о том, что предшествовало сегодняшнему вопиющему инциденту, и думаю, что чем скорее мы… — Агафья Викторовна, — мягким, но угрожающим тоном перебил меня хозяин кабинета, — Здесь я решаю, что важно, а что нет. И говорить о вас мы будем. Потому что, уж извините, но я вижу некоторое… эээ… сходство с сегодняшним, как вы выразились, вопиющим инцидентом, и вашим прошлым. Никакого сходства и близко не было. Разве что одно, да и то с натяжкой. Я тоже росла в приюте. Но в приюте не коррекционном, а обычном. Тогда после христианской революции страна ещё бурлила, как котёл, под которым только-только погасили огонь. Ещё перестраивалась, ещё меняла саму себя после войны, после смены власти, после превращения из федерации в единое государство, из демократии в теократию, из России — в Русь. А во время и после таких событий всегда появляется много сирот. Я была одной из них. На том моё сходство с Дарьей и Яриной заканчивалось. Но этого я, разумеется, не сказала. Лишь склонила голову, выражая своё согласие говорить о том, о чём пожелает мой собеседник, хотя, конечно, моё согласие ему и не требовалось. Подтянув к себе по столу тонкую папку, инквизитор открыл её, перекинул пару листов и забормотал: — Так, значит, Тепляшина Агафья Викторовна… Доставлена в дом малютки города Серпухова в возрасте предположительно семи-десяти дней… Однако! От вас мать отказалась? Я с деланным безразличием пожала плечами. — Неизвестно. Меня нашли в одной из тех развалин, которые остались после авиаударов. Этим пояснением я и хотела ограничиться, но инквизитор проявил неожиданную заинтересованность в деталях. — Просто нашли младенца в развалинах? Как вы там выжили? — Непросто. Я лежала в коробке, как в колыбели, укутанная в одеяло. За мной явно присматривали, но на момент появления патруля рядом никого не оказалось. — Однако! — повторил человек в мантии, — Похоже, что ваша мать была бродяжкой или, как тогда говорили, бомжихой? Грубое слово покоробило меня, но виду я не подала. Кивнула: — Скорее всего. Войной было уничтожено много жилого фонда, а беженцы со всей страны тогда стекались ближе к Москве. Да вы и сами знаете. — Знаю! — согласился инквизитор, — Знаю и то, что детдомов на всех не хватало. Вам повезло, что для вас нашлось место, Агафья Викторовна. Я так не думала. Конечно, в приюте меня и кормили, и одевали, но возможно, мне бы жилось лучше рядом с матерью, кем бы она ни была? О матери в детстве я много думала. Наверняка она неспроста оставила меня в тот день одну, наверняка ей пришлось отлучиться в поисках еды или зачем-то ещё, поэтому на момент появления полицейского патруля её и не оказалось рядом. Бедная, бедная женщина! Каково ей было, вернувшись, обнаружить коробку-колыбель пустой? — А откуда у вас в таком случае фамилия и отчество? — продолжал тем временем любопытствовать инквизитор. Пришлось пояснить: — От сержанта полиции Виктора Тепляшина. Он руководил тем рейдом, и именно он заметил в развалинах коробку с младенцем. — Как трогательно! — хозяин кабинета растянул губы в улыбке, в которой, однако, не было и тени тепла, — А ваше имя? — Имя дали в приюте. Тогда старались называть детей такими вот, на тот момент, устаревшими именами. Инквизитор покивал с преувеличенно понимающим и сочувствующим видом, явно рассчитывая на то, что я замечу его кривляние. Но я не зря столько лет училась тщательно скрывать любые эмоции, чтобы сейчас реагировать на столь примитивную провокацию. Поэтому, так и не дождавшись от меня никакой реакции, он поскучнел и продолжил: — Что ж, Агафья Викторовна Тепляшина, биография вашего детства вполне благополучна. Вижу, учились вы хорошо, воспитателям проблем не доставляли. Вот, даже с младшими занимались, есть грамота за организацию подготовительных уроков для дошкольников… выходит, вы педагог по призванию? — Просто всегда очень хотела своих детей, — устало пояснила я, — Хотела большую семью. Как, наверно, и все сироты. — Да, я вижу, как вы хотели детей! — инквизитор хмыкнул из-за папки, — Забеременели в пятнадцать лет от парня из вашего же приюта! Это как же так, Агафья Викторовна? На этот раз я попыталась запротестовать: — Зачем мы говорим об этом, сударь? Какое отношение мой давний грех имеет к сегодняшним событиям? — О, самое прямое! — охотно отозвался он, — Сказал же, что вижу тут явные параллели. Ведь одна из сбежавших воспитанниц незадолго до этого тоже была поймана с парнем, которого за их связь и отправили в колонию, так? — Не за связь, — поправила я, — Связь доказать мы не смогли, девочка физически осталась невинна. Осудили парня за запрещённую книгу, которую он ей передал. — Значит, просто не успел, — озвучил инквизитор и мои мысли, — Ясно же, что книжечку эту он не просто так ей подсунул. Готовил, так сказать, теоретически. Шустрый малый! Тут я тоже позволила себе вопрос: — Сударь, а следствию удалось узнать, откуда у самого парня взялась эта книга? Вы же понимаете, что без связи с внешним миром он не мог её достать. В приюте интернет… Но хозяин кабинета резко перебил меня: — Да уж понимаю, не тупее вас! С тем парнем вообще получилась очень интересная ситуация, Агафья Викторовна. — Какая, сударь? — я уже усвоила, что этот человек любит, когда его чуть ли не умоляют продолжить свою мысль. Но на этот раз с ответом он не спешил. Посмотрел куда-то мимо меня, пожевал губами, словно решая, стоит ли ему озвучивать мне, видимо, припасённую до поры до времени информацию или всё-таки нет. В итоге решил, что стоит. — А ситуация, Агафья Викторовна, такая, что этот парень сбежал из колонии. Очень быстро и технично. Так, что тут, как вы изволили выразиться, явно не обошлось без связи с внешним миром. Проще говоря, кто-то ему помог. И это кто-то, обладающий не только смекалкой, но и деньгами, поскольку без взяток там явно не обошлось. Понимаете, к чему я клоню? — Вы хотите сказать, что мои воспитанницы связаны с людьми из… из террористов? Что по их наущению они сожгли церковь, а потом сбежали с ними же? Поэтому их до сих пор не нашли? — Именно. Я, конечно, отправил людей прочёсывать окрестности приюта, но скорее для галочки, так как уверен, что девчонки уже далеко, и здесь их искать бесполезно. Далеко. Уже далеко. Я вдруг очень ярко вспомнила солнечные веснушки Ярины, вспомнила грустные серые глаза Дарьи, и, кажется, впервые с того момента, как поднялась посреди ночи от криков и зарева пожара, пляшущего на потолке комнаты, подумала о них без злости и досады. Не как о причине грядущих проблем, не как о своём профессиональном фиаско, но как о детях, как о своих воспитанницах, за которых я отвечала и которых не уберегла. И стало мне понятно теперь, о чём говорил отец Афанасий, что он имел в виду под нашей виной перед этими глупыми девчонками. Сейчас они далеко, и ни он, ни я уже не сможем их защитить. Что же нам ещё остаётся, кроме как испытывать вину и признавать своё бессилие? — Агафья Викторовна? — окликнул инквизитор, и я поняла, что уже давно молчу, глядя сквозь него, — Вы хорошо себя чувствуете? Может, хотите сесть? Отёкшие, налившиеся тяжестью ноги отозвались на это предложение болью. А в голосе против моей воли зазвучали просящие нотки: — Да, сударь, я бы присела, если можно. С ночи на ногах, как начался пожар… — Конечно, конечно! — хозяин кабинета аж всплеснул руками, словно в нетерпеливом порыве помочь, — Представляю, как вы устали! Поэтому в ваших интересах как можно быстрее и честнее отвечать на мои вопросы, тогда я разрешу вам сесть. Да хоть лечь! На этот раз я не сумела скрыть эмоций. Уголки губ разочарованно поползли вниз, пальцы затеребили краешек платья… Инквизитор это заметил и удовлетворённо улыбнулся. — Вернёмся к нашему разговору, Агафья Викторовна. Расскажите мне про того мальчика, от которого вы забеременели в приюте. Как это произошло? — А вы, сударь, не знаете, как это происходит? — резко спросила я прежде, чем успела прикусить язык. Но инквизитор не обиделся. Кажется, даже обрадовался. Закивал головой. — О, конечно, знаю! Знаю и то, что происходить такое должно исключительно в браке! Вот и спрашиваю у вас, как же случилось, что ученица-отличница, да ещё опекающая младших воспитанников, так низко пала? Расскажите, будьте добры. Я отвела глаза и стала смотреть на подсвеченный сверху портрет Патриарха. Он был в этом кабинете без окон единственным ярким пятном, единственным, за что можно было зацепиться взглядом. Патриарха на нём изобразили не в сияющих позолотой интерьерах храма Христа Спасителя, а на фоне пасторального русского пейзажа. Голубая даль неба, белые мазки берёзок, уходящие за горизонт бескрайние зелёные поля… Художнику так хорошо удалось передать размах и простор, что от портрета на меня словно даже повеяло цветочным запахом лета. И я вдруг подумала, что именно так и пахнет свобода. Летом. Нагретой солнцем дорожной пылью. Мокрыми камнями близкого ручья. Пряной травой, в которую можно опуститься, чтобы вытянуть, наконец, усталые до судорог ноги, сбросить с них и отшвырнуть прочь ставшие тесными туфли, вдохнуть полной грудью жаркий воздух свободы! Свободы, которой у меня, если подумать, никогда не было… — Молчите, Агафья Викторовна? — с укором спросил инквизитор, — А ведь время идёт. Я-то никуда не тороплюсь, я хоть до завтра могу сидеть в этом уютном мягком кресле, а вы как долго ещё простоите? Особенно, если я усложню вам задачу и заставлю стоять на одной ноге? Вот позову лейтенанта и велю ему охаживать вас дубинкой всякий раз, когда вы опускаете ногу, а? Если он думал шокировать меня, то напрасно. Я не вчера родилась и прекрасно знала о том, что рьяные сотрудники ДДБ на допросах используют методы, далёкие от понятий гуманизма. Не просто же так их в народе кличут инквизиторами! Да и молчала я не потому, что решила утаить детали своего прошлого — в этом не было бы никакого смысла. Но меня неожиданно всерьёз озадачила мысль о том, была ли я хоть когда-нибудь, хоть раз в жизни по-настоящему свободна? И если нет, то сильно ли будет отличаться тюремное заключение от моего заключения в стенах приюта? Снова не дождавшись от меня ответа, инквизитор свёл редкие, почти незаметные брови. Вряд ли рассердился по-настоящему, скорее отыгрывал подобающую моменту роль, про себя, возможно, даже радуясь моему молчанию, как поводу немного разнообразить процесс допроса. Он ведь любил свою работу и отдавался ей без остатка. В таких случаях говорят: человек на своём месте. — Вы правда решили играть в молчанку, Агафья Викторовна? Видимо для того, чтобы я окончательно убедился в вашей причастности к сегодняшнему преступлению? — О, нет, что вы! — голос зазвучал надтреснуто — горло пересохло, — Я просто вспоминаю то, о чём вы спросили. Давно это было. — Давно, — согласился инквизитор, откидываясь на спинку кресла с удовлетворённым видом, — Но я почему-то уверен, что вы лукавите, Агафья Викторовна, и вспоминать вам ничего не нужно, потому что ничего вы с тех пор не забыли. И тут он угадал. Я ничего не забыла из того пятнадцатого года своей жизни. Точнее, ещё не моей, а жизни некрасивой, но доброй и наивной девочки Гани. Воспитательница Агафья, которую коллеги будут молча осуждать за излишнюю чёрствость к своим воспитанницам, появится гораздо позже. А тогда я была почти обычной девчонкой. Почти, потому что не общалась с ровесниками, гораздо больше любила проводить время с младшими детьми. Они подкупали меня своей открытостью и непосредственностью. Они не стеснялись эмоций, не боялись говорить правду, не скупились на ласку. И я тогда ещё тоже на неё не скупилась. Заплетала косички девочкам, рассказывала им сказки, пела песни, учила писать и считать, дула на синяки и царапины, читала вслух книжки. И получала в ответ искреннее обожание. Учителя и воспитатели быстро заметили мою привязанность к малышам, и, надо признать, начали её нещадно эксплуатировать, перекладывая на меня часть своих обязанностей. Но я не протестовала, хоть и знала, что среди ровесников слыву чудачкой и воспитательской подлизой. Поэтому и подругами не обзавелась, а жаль. Ведь когда на меня, как гром среди ясного неба, обрушилась моя первая любовь, мне оказалось совершенно не с кем этим поделиться, не у кого спросить совета, и никто не сказал мне того, чего я сама не замечала, но что со стороны, наверняка, было очевидно. Девочек и мальчиков в те времена ещё не разделяли так строго, как это будет принято позже, классы были общие, а на переменах и в свободное от занятий время нам не возбранялось общаться друг с другом. Так я и познакомилась с ним. Этот мальчик был красив. По-настоящему красив, как в кино. Я же, как уже говорила, не могла этим похвастаться, но в силу своей наивности искренне считала, что можно компенсировать недостатки внешней красоты красотой внутренней. Что если я скромна и добра, то меня за это обязательно полюбит тот, кого полюблю я. И сначала казалось, что так и вышло. Красивый мальчик на два года старше меня быстро заметил мои робые взгляды и первым сделал шаг к сближению. Теперь-то я понимаю, что привлекли его во мне отнюдь не доброта и скромность, а доступность. Скрывать свои чувства я тогда совершенно не умела и даже семнадцатилетнему мальчишке моя влюблённость была очевидна. Вот он этим и воспользовался, надо думать, за неимением лучшего, ведь красивые девочки цену себе знали, и не становились такой лёгкой добычей. Но это горькое понимание пришло ко мне намного позже, а тогда я, ослеплённая своими первыми чувствами, которые, как думала, были взаимны, позволила красивому мальчику всё, чего он очень скоро захотел. И позволяла до тех пор, пока у меня не прекратились месячные. Совсем. Какое-то время я ещё непонятно на что надеялась, настороженно прислушиваясь к своему организму, потом решила открыться любимому. Надо ли говорить о том, что он этому не обрадовался? Резко побледнел, спал с лица и посмотрел на меня с выражением, которое я тогда приняла за растерянность, и лишь гораздо позже поняла, что это была досада. Досада и раздражение. На меня, некрасивую и глупую, которая так некстати забеременела, тем самым устроив ему большие проблемы. Потому что, пусть тогда церковь ещё не совсем заменила светские законы своими догмами и ещё не назначила за их нарушение тех строжайших кар, какие будут приняты позже, но за беременных школьниц парней по голове тоже не гладили. Мой любимый это хорошо знал и просто в очередной раз воспользовался моими к нему чувствами. Он начал говорить о том, что его жизнь будет загублена, что ему вот-вот исполнится 18 лет, а значит, судить его станут, как взрослого, что отправят в тюрьму, откуда он может никогда и не выйти. А мне и в голову не пришло проверить эту информацию, иначе бы я узнала, что со времён Христианской революции возраст согласия снижен с шестнадцати до четырнадцати лет, а значит, тюрьма моему любимому не грозила. Ему вообще ничего не грозило, кроме общественного порицания и необходимости на мне жениться в том случае, если я укажу на него, как на отца своего ещё нерождённого ребёнка. И я не указала. Тут тонкие губы инквизитора, который до этого слушал мой монотонный рассказ, не перебивая, появилась улыбка. Эту улыбку можно было бы счесть даже сочувственной, не последуй за ней глумливый смех. — Ну, Агафья Викторовна, и дурой же вы были! Хотя по вам не скажешь. А ведь ситуация стара, как мир! Я выдержала паузу и холодно осведомилась: — Я ответила на ваш вопрос, сударь? — На вопрос о том, как вы умудрились залететь в пятнадцать лет, да. А вот как сразу после этого выскочили замуж? На самом деле это не я выскочила замуж, а меня туда «выскочили» во избежание скандала после того, как я благородно взяла на себя роль спасительницы, приносящей себя в жертву ради возлюбленного, и на вопросы воспитателей, пришедших в состояние шокированного гнева (от кого угодно они могли такого ожидать, но только не от меня!), с отчаянной *мне-нечего-терять* грубостью отвечала, что отец моего ребёнка — не их ума дело. Тем более что это действительно мало кого волновало. Волновало другое. Репутация приюта и последствия для них самих, допустивших такое в его стенах. И пусть церковь тогда ещё не закрутила гайки подобным учреждениям, но ситуация была достаточно неприятной для того, чтобы взрослые приняли кардинальное решение. Они на несколько лет опередили российское законодательство и сделали то, до чего тогда ещё не додумались власть имущие — выдали малолетнюю воспитанницу замуж за пожилого вдовца, согласившегося обзавестись юной женой даже с довеском в виде нагулянного ею ребёнка. Где администрация приюта его нашла, как договорилась? Не знаю. А вот почему я безропотно согласилась на такое решение своих и чужих проблем, знаю и помню очень хорошо. Потому что на тот момент уже поняла, что ни я сама, ни мой ребёнок не нужны красивому мальчику, который теперь старался не попадаться мне на глаза и ни разу даже не поблагодарил за молчание. А ещё потому, что по своей, вопреки всему, неизжитой ещё наивности думала, будто взрослый мужчина отнесётся ко мне иначе. Тут инквизитор снова прервал меня издевательским смехом. — На те же грабли, Агафья Викторовна? Вас не полюбил сопливый пацан, так вы решили, что полюбит старик, ещё и с прицепом? Надо же, а я всегда думал, что приютские девчонки должны быть не по годам циничны. Я снова взяла молчаливую паузу, дожидаясь, когда взрыв издевательского веселья сойдёт на нет, потом сказала: — Как видите, бывают исключения. — Ну а что дальше? — инквизитор аж поёрзал в кресле от нетерпения. Кажется, его действительно увлёк мой рассказ. — Полюбил вас этот человек? И тут я не выдержала — проявила слабость. Глянула на него так кротко, как только сумела, и задала униженный вопрос: — Мне обязательно рассказывать об этом, сударь? Может, мы лучше вернёмся к сегодняшнему дню? Но хозяин кабинета нетерпеливо отмахнулся от моего предложения: — Это успеется! Я ведь уже сказал, что никуда не тороплюсь. А у вас такая интересная и смешная история! Продолжайте! Смешная? Он действительно это сказал? Я снова перевела взгляд на летние дали за покрытыми омофором плечами патриарха, выпрямила ссутуленную от усталости спину и мысленно пообещала себе, что больше умоляющих нот в моём голосе не прозвучит. Сухо сообщила: — Больше ничего смешного не будет, сударь. Замужем я наконец-то стала циничной, то есть такой, какой и должна быть девушка из приюта. — Ну-ну! — поторопил мой рассказ инквизитор. — И что же этому предшествовало? — Побои, — коротко ответила я, чем заметно разочаровала своего слушателя. — И всего-то? Так это дело житейское, в каждой семье бывает. И не с пустого же места. Если вас бил муж, значит, чем-то вы это заслужили. Чем же? Правильный ответ: ничем. Я изо всех своих пятнадцатилетних сил, которых ввиду растущего срока беременности становилось всё меньше, старалась быть хорошей женой. Старалась во всём угождать своему пожилому супругу, старалась даже полюбить его, пусть не страстно и безоглядно, как любила красивого мальчика из приюта, но спокойно и благодарно, как человека, принявшего меня, даже обременённую плодом греха. Вот только на самом деле он не принял ни меня, ни тем более мой плод, но это я поняла уже потом, когда побои стали регулярными, а удары — целенаправленными. Какое-то время мне ещё удавалось уворачиваться, подставляя под них то бока, то поясницу, но однажды, когда мой живот достиг таких размеров, что, по словам дражайшего супруга, сделал меня уродливой и мешал исполнять ту мерзость, которую он называл супружеским долгом, никакие увёртки не помогли. В очередной раз распсиховавшись по надуманному предлогу, муж одной рукой схватил меня за волосы, а другой, сжатой в кулак, коротко и резко несколько раз ударил в округлую выпуклость живота, прямо туда, где мой пупок, как у всех беременных, уже начал беззащитно выворачиваться наружу. Нужно ли рассказывать о том, что за этим последовало? Преждевременные роды, а, грубо говоря, выкидыш на позднем сроке, повлёкший за собой гибель моего нерождённого ребёнка. Красивый мальчик из приюта тогда так и не стал отцом, пусть об этом и не узнал. А я не стала матерью уже никогда. Многонедельный ад с непрекращающимся физическим и психологическим насилием, устроенный мне супругом с целью изжить из утробы юной жены чужой плод, не говоря уже о последних страшных ударах, что-то сломал в моём тогда ещё не до конца сформировавшемся организме, и забеременеть я больше уже не смогла. Замолчав, я впервые за долгие минуты перевела взгляд с лета на портрете патриарха на своего единственного слушателя. Перевела неожиданно и даже успела застать на его лице что-то отдалённо похожее на сочувствие, прежде чем оно приняло прежнее насмешливое выражение. — А вот это уже серьёзно, Агафья Викторовна, — сказал он. — Я имею в виду, что муж не просто колотил вас, как иногда бывает почти в каждой семье. Он убил ребёнка. Умышленно, если, конечно, вы не сочиняете. Хотя вам нет никакого резону сочинять что-то спустя столько лет, ведь того человека наверняка уже нет в живых, правда? Я пожала плечами. — Понятия не имею. После нашего развода я не интересовалась его судьбой. Но учитывая то, что мне сейчас почти столько же лет, сколько было тогда ему, то сочинять что-либо и правда нет никакого смысла. — Но почему его не наказали? Наверняка же на вашем теле остались следы побоев, да и причину выкидыша на таком сроке при желании выяснить несложно. — А её никто и не выяснял. В больнице я сказала, что плохо себя чувствовала, что у меня была тяжёлая беременность и частые боли. Этого оказалось достаточно. — Но почему вы так сказали? Вы не хотели добиться справедливости? Не хотели, чтобы ваш муж был наказан за то, что совершил? — Не хотела. Да я тогда и не понимала, что это было умышленно. Он сказал мне, что просто не рассчитал сил, что ему очень жаль, и вообще я сама виновата. Разумеется, это не всё, что успел наговорить мне супруг с того момента, когда я после его ударов начала корчиться на полу в луже крови, вытекающей из меня вместе с зародившейся там новой жизнью, и до приезда скорой помощи. Он просил прощения, говорил, что у нас ещё будут дети, много детей, и на этот раз уже только наших, родных, зачатых и рождённых в законном браке. Что, если я расскажу врачам правду о том, что здесь сегодня случилось, то навсегда останусь одна, никому не нужная, а новой семьи мне уже не создать, ведь кому нужна разведённая женщина? И я ему поверила. Я снова взяла на себя роль спасительницы, снова начала покрывать мужчину, потому что была слаба, уязвима, изранена душевно и физически и отчаянно держалась за ту надежду, которую дал мне супруг, пообещав, что у нас с ним ещё будут дети, на этот раз общие, законные и любимые. Но этого так никогда и не случилось. — Ага, теперь понятно, почему ваш муж развёлся с вами, — сказал инквизитор, когда я замолчала, снова глядя мимо него и от души надеясь, что на этом наш экскурс по моему прошлому будет окончен. — Вы стали бесплодны, а он хотел детей. — Может быть, поэтому, — безразлично отозвалась я. — А может быть, я ему просто надоела. Вы же знаете, что мужчина может расторгнуть брак в одностороннем порядке, согласия женщины для этого не требуется. Тем более при такой уважительной причине, как её неспособность зачать. — Знаю, — кивнул мой собеседник. — Но что было с вами дальше? Куда вы пошли? Он так спросил, будто у меня был выбор! Но выбора не было. Мою судьбу решило государство, которое в те годы как раз столкнулось с проблемой тысяч и тысяч повзрослевших сирот и не придумало ничего лучшего, чем начать распихивать их по общежитиям фабрик, заводов и комбинатов, ведь страна тогда очень нуждалась в рабочих руках, страну кто-то должен был поднимать из руин сначала Третьей мировой войны, а потом и зародившейся на её пепле Христианской революции. И вот тут мне впервые повезло. В характеристике, полученной мною при выпуске из приюта, были особо отмечены как моя помощь учителям и воспитателям с организацией дошкольных занятий для младших детей, так и прямое в них участие. Распределительная комиссия учла это и отправила меня не на производство, а на обучение в педагогический колледж, после окончания которого я и оказалась там, где и работала до сегодняшнего чёрного дня. Тогда этот, только что построенный под Москвой приют, ещё не был коррекционным, и воспитанники в нём росли самые обычные, без дурной наследственности. Но я всё равно была строга с ними. Я по-прежнему любила детей, особенно младших, но теперь проявляла свою любовь иначе. Не глупыми нежностями, играми и разговорами по душам, а строгой дисциплиной и жёсткими запретами. Я стёрла со своего лица улыбку, а тело облачила в невидимые доспехи, заставляющие его держать спину прямо и чеканить шаг. Мой голос стал сухим и отрывистым, движения — резкими, а взгляд — колючим. Я знала, что дети не смогут полюбить меня такой, и они меня не любили. Это причиняло боль, но я с ней смирилась, я снова приносила себя в жертву, намеренно лишая того единственного, что могло бы отогреть мою душу, ради них же, ради детей, ради девочек, за которых теперь отвечала! Я спасала их от повторения своей судьбы, чтобы не росли мягкими и доверчивыми, чтобы не надеялись на то, чему в их судьбах не суждено сбыться. Я постепенно, но неуклонно доносила до них ту простую истину, которую сама поняла слишком поздно и слишком дорогой ценой. Этот мир жесток и несправедлив, а особенно он жесток и несправедлив к женщинам! В этом мире нельзя любить, нельзя раскрываться, нельзя доверять. Можно только делать то, что должно, и будь что будет. Я взращивала в своих воспитанницах стремление к созданию семьи любой ценой, но без лживых россказней о любви. Я делала всё, чтобы выдать их замуж за таких же мужчин, каким был мой бывший супруг, но, в отличие от меня, они шли туда вооружёнными. Без глупых иллюзий, без тщетных ожиданий, уже умея скрывать свои истинные чувства и мысли, никогда не раскрываться, не подставлять беззащитный живот под удар. И поэтому, когда у них ничего не получалось, когда дети не появлялись, а мужья уходили, они принимали это как неизбежность, как закономерность, без трагедии, без того выматывающего душу надрыва, который когда-то сломал меня. И пусть всего шесть девочек из моих воспитанниц остались в браке и родили своим мужьям детей, но и этот результат того стоил. Потому что семья и дети — это единственное, что имеет значение. И если не получилось у меня, но, благодаря мне, получилось хоть у кого-то, значит, всё было не зря. Значит, когда Господь призовёт меня на суд свой праведный и спросит, что я сделала во имя его, я буду иметь право ответить: «Отче, посмотри вниз, посмотри на Землю! Вот семьи, созданию которых я поспособствовала, а вот дети, рождённые в этих семьях! Разве могла я сделать что-то большее?» Инквизитор заговорил не сразу. Он побарабанил пальцами по столешнице, покрутил головой, разминая шею, пару раз протяжно вздохнул и только тогда признался: — Озадачили вы меня, Агафья Викторовна. Я был уверен, что найду в вашем прошлом то, что сподвигло вас помочь своим воспитанницам бежать. Но либо вы скрыли от меня что-то важное, либо… — Я им не помогала! — Допустим, не помогали, но, может быть, и не помешали? Видите ли, я не верю, что вы ни о чём не догадывались. В таком случае вы были бы очень плохой воспитательницей, а это не так, потому что я опросил ваших коллег, и все они отзываются о вас как о профессионале своего дела, пусть и несколько… кхм… фанатичном. — Вы мне льстите. Я, может быть, и не плохой педагог, но даром телепатии не обладаю и мысли своих воспитанниц читать не могу. Инквизитор поморщился. — Не прикидывайтесь дурой, Агафья Викторовна, вам это не идёт. Вовсе не обязательно уметь читать мысли для того, чтобы заподозрить неладное. Тем более что были причины. Ведь обе девочки уже доставили вам массу хлопот, не так ли? За ними вы должны были присматривать с особой бдительностью. — Да как раз наоборот! — на этот раз поморщилась я. — Дарья уже была наказана, и, как я думала, сломлена. А Ярину собирался забрать из приюта её родной отец, ей сбегать тем более никакого смысла не было! Вот я и утратила бдительность. Инквизитор даже рассмеялся. — И снова не верю! Не похожи вы на человека, способного утратить бдительность! Настолько не похожи, что в другое время и в других обстоятельствах могли бы быть моей коллегой, и в вашем лице я бы даже видел немалую конкуренцию. И если вы утверждаете, будто ничего не замечали и ни о чём не подозревали, то тут вывод напрашивается только один: вы намеренно умалчиваете о чём-то важном. А это прямое содействие преступлению, и именно так я буду склонен расценивать ваше молчание. Вы же понимаете, чем это чревато для вас? — Понимаю, — кивнула я, спокойно встречая его испытующий взгляд. — Но мне действительно нечего рассказать. — Странно, — инквизитор опять забарабанил пальцами по столешнице. — А мне показалось, что когда вы только вошли сюда, то очень хотели чем-то со мной поделиться. Просто дрожали от нетерпения! Тут я не удержалась от маленькой мести. — Если я что-то и хотела сказать, то уже забыла. Простите, сударь. Вы совсем сбили меня с толку расспросами о прошлом. Инквизитор угрожающе прищурился. — Ну вы уж постарайтесь вспомнить, Агафья Викторовна, это же в ваших интересах. Вы покинете этот кабинет без наручников только в том случае, если дадите мне что-нибудь хоть немного значимое, хоть какую-то зацепку, потому что пока у нас совершенно ничего нет. Если бы тот пацан не сбежал из колонии, сейчас мы бы трясли его, и что-нибудь да вытрясли, но люди, организовавшие и его побег, и побег ваших девочек, сработали на опережение! Признаться, я зол, Агафья Викторовна, очень зол! Ведь дело это не рядовое и, оставшись нераскрытым, может вылиться в неприятные последствия уже для меня. Видите, я откровенен с вами! Помогите же мне, а я помогу вам, постараюсь сделать так, чтобы вы остались на свободе. Он сказал «на свободе», и это снова вернуло меня к недавним размышлениям. А разве была я когда-нибудь свободна? И что такое свобода? Это то, ради чего Дарья и Ярина сожгли церковь, а вместе с нею — все мосты за своими спинами? Это нечто настолько ценное? Мне снова вспомнился взгляд Дарьи в тот момент, когда она вышла из-за прозрачной стены комнаты для свиданий. Что-то светилось тогда в её глазах, чего не было раньше. Что-то такое, из-за чего я не посмела ударить её, даже уже занеся руку. И, кажется, сейчас понимаю, что это было. Свобода. В своих мыслях, в своём мироощущении она уже тогда была свободна! Так может быть, свобода — это не отсутствие стен и заборов вокруг, а всего лишь смелость вопреки всему сделать по-своему? И если это так, то я действительно никогда не была свободна. До сегодняшнего дня. — Мне жаль, сударь, — сказала я, а сама внутренним взором видела почему-то заросшую лесную тропу в окружении вековых елей, сквозь густые кроны которых нитями сусального золота пробиваются солнечные лучи. И кто знает, может быть, это была та самая тропа, по которой Дарья и Ярина сейчас идут к своей свободе? А я пойду к своей. — Что, Агафья Викторовна, — голос инквизитора стал откровенно враждебным, — совсем-совсем ничего не можете вспомнить? Две ваши малолетние воспитанницы у вас под носом готовили тщательно организованный побег и поджог, а вы, педагог с почти тридцатилетним стажем, ни черта не замечали и не подозревали? Я должен в это поверить? — Мне самой до сих пор трудно поверить в случившееся, сударь, — произнесла я, надеясь, что голос звучит смиренно, — это моё фиаско, мой несмываемый позор, моя халатность, которой нет оправдания. И я готова понести за неё заслуженную кару. Тишина после моих слов длилась долго. Так долго, что я успела снова посмотреть на залитый нарисованным солнцем летний простор, который, казалось, готов выплеснуться с портрета патриарха мне навстречу. Успела отрешённо заметить, что отёкшие ноги болят теперь непрерывно и ощущаются как две неподъёмные колоды. Успела пожалеть о своей тесной и аскетичной комнатке в девчачьем корпусе приюта, бывшей моим домом большую часть жизни. Успела встревожиться о своих девочках, оставшихся без воспитательницы. Кто теперь позаботится о них? Кто побеспокоится о том, чтобы во взрослую жизнь они шагнули закалёнными, закрытыми, колючими, как ёжики, лишёнными иллюзий, подготовленными к тому, что этот мир жесток и несправедлив? А особенно жесток и несправедлив к женщинам. — Я вас услышал, Агафья Викторовна, — прозвучал, наконец, в тишине голос инквизитора, и на этот раз он был абсолютно лишён какой-либо эмоциональной окраски, — и больше не могу тратить на вас своё время. Маслаков! Я вздрогнула, а за моей спиной в распахнувшейся двери возник испуганно хлопающий глазами лейтенантик, который, судя по ошалевшему виду, дремал в приёмной на одном из маняще мягких кресел. — Слушаю, ваше благочестие! *Ваше благочестие*, значит? Выходит, я была права, и хозяин кабинета — не просто дознаватель или даже старший следователь ДДБ, но священнослужитель в высоком сане, возможно, игумен или даже архимандрит! Человек, наделённый правом чинить дознание и выносить приговор без суда и следствия, фигура одновременно страшная и величественная. И всё из-за двух маленьких девочек! Эта мысль внезапно развеселила меня, уголки губ непроизвольно поползли вверх, и я с удивлением поняла, что улыбаюсь, да так, что давно привычная маска строгости трескается и осыпается с моего лица, как высохший грим! — В СИЗО её! — рявкнул то ли игумен, то ли архимандрит, который, несомненно, заметил мою улыбку. — Скажи там, пусть по побегу оформляют как преступную халатность на духовно-воспитательном посту, а по поджогу — как сокрытие кощунственных намерений против церкви! И пошевеливайся, впереди ещё уйма дел! Лейтенантик суетливо сорвал с пояса наручники, подскочил ко мне, но неловко затоптался, не смея применить силу. Всё-таки он был ещё очень молод и неопытен. Чтобы облегчить бедолаге задачу, я сама вытянула руки ладонями вверх и стояла, не двигаясь, пока он не защёлкнул на них блестящие металлические браслеты. — Прощайте, Агафья Викторовна, — холодно прозвучало за моей спиной, когда мы с лейтенантом уже выходили из кабинета, — ваша судьба больше не в моей компетенции. — Прощайте, сударь! — не оглядываясь, отозвалась я. — Желаю вам выйти из этой передряги с наименьшими потерями. На это он ничего не ответил, хотя наверняка понял скрытый смысл моих слов. Понял, что я не верю в то, что ему удастся распутать этот клубок, найти моих воспитанниц, узнать, кто стоит за всем этим. Сегодняшний день станет и его профессиональным фиаско тоже. Яркий свет приёмной вновь сменился каменной серостью коридора, но больше она меня не пугала. Из оставшегося за спиной кабинета я уносила с собой кусочек лета, украдкой взятый с портрета патриарха, и теперь он согревал меня где-то глубоко внутри. Я тяжело шагала к кривозеркальному лифту под бдительным надзором молодого лейтенанта и думала о том, почему же всё-таки сделала то, что сделала? Почему не стала помогать следствию и не рассказала о том, о чём сама догадалась совсем недавно? О том, что за побегом моих девочек стоит никто иной, как мужчина, притворяющийся ухажёром Дарьи? Почему предпочла этому тюремное заключение на долгие годы, если не до конца жизни? Назло ли инквизитору, который зря взялся ворошить моё прошлое, копаться в нём своими грязными руками и этим разбудил от долгого сна прячущуюся глубоко внутри меня некрасивую, но добрую и справедливую девочку Ганю? А она не могла поступить иначе. Или потому что Дарья и Ярина, как бы я ни была на них зла, всё-таки оставались моими воспитанницами, детьми, о которых я заботилась, за которых отвечала, с которыми жила под одной крышей и которых любила, пусть они сами никогда бы в это не поверили? Или, может быть, потому что когда Господь призовёт меня на суд свой праведный и спросит, что я сделала во имя его, то, кроме семей, созданию которых поспособствовала, и детей, рождённых в этих семьях, я смогу показать ему ещё и сегодняшний день? «Посмотри вниз, отче» — скажу я, — «посмотри на Землю! Вот по лесной тропе идут две девочки, и они свободны! А вот иду я — под конвоем, в наручниках, с охваченными болью, как огнём, ногами, без надежды на помилование, и при этом, впервые в жизни, я свободна тоже! Спасибо тебе за это, Господи!»