Встретишь меня у ворот?

Вечер догорал за деревней и развевался серым пеплом по склонам гор. Воздух остывал от жара горна, пахло мокрым железом и воском свечей. Котецу сидел на корточках неподалёку от своего крыльца и точил свежевыкованный клинок. Нужно было чем-то занять дрожащие руки. Лезвие звонко скрежетало по камню, как смычок по струнам, и в один момент слишком натянутая струна грозилась оборваться. Токито стоял в трёх шагах от кузнеца, прислонившись к стволу старой сакуры, и смотрел не на мальчика, а сквозь него, периодически вскидывал голову на фиолетовое небо. Они молчали уже полчаса. И в этой весенней тишине, наполненной треском цикад, Котецу старался не дышать, будто его напряжëнное дыхание и шумные сглатывания способны были перекричать хор насекомых.       — Кажется, я тебя люблю, — сказал мальчик несмело и тихо. Пальцы свободной руки сжали штанину на бедре и побледнели. Тишина повисла такая густая, что стало слышно, как где-то в траве умирает кузнечик. Токито не обернулся, разглядывая особенно интересное облако. Он лишь слегка склонил голову, подставляя лицо под последние тёплые лучи. На его губах застыло странное, ни на что не похожее выражение. Не усмешка, скорее попытка защититься.       — Хах, занятно, — наконец хмыкнул мечник. Слишком легко и слишком безразлично.       — Я думаю, ты просто ко мне привязался. В твоём возрасте ещё рано думать о таком сложном чувстве, как любовь.       — Почему же сложном? Ты думаешь, я глупый маленький ребёнок? — Котецу залился румяной злобой по самые кончики ушей.       — Разве всё не очевидно? Я хочу быть рядом не смотря ни на что, переживать все трудности вместе, поддерживать, когда тебе плохо, и рыдать тебе в плечо, когда плохо мне! Я готов отправиться с тобой на край света, ведь с тобой мне никакие демоны не страшны! Тишина и неловкость последовали после откровенного монолога. Гримаса недовольства так и застыла у Котецу на лице, и он стал ещё больше похож на свою маску.       — Нет же, — столп невнятно промычал и склонил голову к низу, позволяя занавеси волос скрыть его порозовевшие щëки.       — Встретишь красивую девушку, заведëшь семью, и когда проживëшь с ней с десяток лет, лëжа вместе в кровати, будешь перебирать её прядки, смотреть ей в лицо, тогда и скажешь наконец «я тебя люблю», — Токито говорил и сам не верил ни одному слову. Потому что за три года работы столпом его посылали в различные регионы страны, но нигде он ни разу не видел девушки, которая заставила бы его сердце биться чаще, чем этот мальчишка, неуклюже ковыряющий точильный камень ножом. Но правду сказать было страшнее, чем солгать.       — Я хочу перебирать твои прядки, дурацкие волосы-водоросли! Я хочу смотреть тебе в лицо и лежать с тобой в одной постели! — Котецу обиженно чиркнул по камню сильнее обычного, и лезвие высекло искры. Сконфуженный окончательно, Токито может и хотел этому верить, но лучше бы это была глупая детская привязанность. За ним по пятам каждую ночь ходит смерть. С ним боль, опасность и страдания. А теперь и большая ответственность за мальчика-кузнеца, которого он эгоистично влюбил в себя, обрекая на жизнь в постоянном страхе. Канамори как-то рассказывал, что стоит Муичиро отлучиться на миссию, как Котецу места себе не находит. Пойдёт к воротам деревни, постоит минут двадцать-сорок, кого-то высматривает. Посреди бытовой рутины голова его невольно поворачивается к окну, глаза бегают по лесистому пейзажу, цепляются за любое движение в кустах, обращают внимание на трепет веток на ветру. Всё пытаются поймать среди зелëных крон лазурные локоны, вздымаемые самым лëгким порывом стихии, а в тени каменистого обрыва — край безразмерных чëрных одежд. Бывает, мечник задерживается, и Котецу месяцами мается, не зная, что и думать. Гинко он встречает с предостережением, недоверчиво щурится принесëнному ей письму и дрожащими руками разворачивает бумагу, медленно вчитываясь в каждое слово, боится наступить взглядом на такое предсказуемое, но такое страшное слово «смерть». Ожидание — самая настоящая пытка, и Токито очень совестно, что он принуждает мальчика откладывать жизнь на потом от его ухода до прихода в деревню.       — Ты... влюбился в образ. В красивую картинку крутого и всемогущего столпа, самого сильного, самого смелого, самого-самого. Ты же совсем меня не знаешь. Ты...       — Ты дурак, Токито! — выкрикнул Котецу почти плача. Где-то дальше по деревне разразился звон металла, словно ударили в гонг во время надвигающейся опасности. Похоже кто-то нечаянно задел стойку с оружием, ничего серьёзного. Но звон проник в душу измученного мечника, и тот вздрогнул. Он хотел сказать что-то в ответ. Что-то вроде «прости» или «уходи». Но мальчик вдруг поднял на него глаза. В них не было слёз. Была только ярость. Такая чистая и такая отчаянная, что Токито забыл, как дышать.       — Я знаю, что ты никогда не можешь пройти мимо уличных кошек. Каждый раз останавливаешься, чтобы их погладить или покормить. Иногда ты болтаешь с небом, называя его «старшим братом». Перед сном ты желаешь спокойной ночи, даже если рядом с тобой никого нет. Во сне ты обнимаешь одеяло с такой любовью и лаской, с какой не обнимает мать своего ребёнка. Перед выходом из дома всегда осматриваешь себя с ног до головы, и если картина хоть чуть-чуть отличается, ходишь взад и вперёд, подолгу вспоминая, что же ты забыл. Время от времени ты тянешься руками к поясу, проверяешь, на месте ли катана. Тебе спокойнее, когда рядом меч. Ты даже кладёшь его у изголовья футона. Котецу прервался от нехватки воздуха. Голос его сорвался на последнем слове, и воцарилась тишина, такая, в которой слышно было, как в груди мечника что-то трещало по швам. Токито медленно повернул голову. Его глаза, обычно пустые, как утренняя дымка, сейчас горели странным светом, смесью ужаса, благодарности и тоски.       — Если я скажу тебе, что тоже... — начал он и замолк. Не сумел найти силы закончить фразу. Глотнул воздух, как утопающий.       — Если я это скажу, ты не сможешь жить спокойно. Ты будешь ждать меня каждую ночь. Ты будешь плакать в подушку, когда я не вернусь. Ты...       — А ты не умирай, — перебил Котецу, будто напоминал про остывающий на столе ужин.       — Не умирай, и мне не придётся плакать. Токито не нашёл, что ответить. Он подошёл ближе, присел на землю, медленно поднёс руку к лицу мальчика, коснулся пальцами румяной щеки. Они, пальцы, были холодными, как лезвие клинка, и Котецу непроизвольно всхлипнул. Их взгляды встретились, сцепились в мёртвой хватке. Оба позабыли обо всём, а кузнец даже выронил нож на траву. От напора чужого тела, он был вынужден присесть на землю. Выставил колени, как непроизвольную защиту. Но Токито с лëгкостью её разрушил, наклонившись к самому лицу. Котецу мог слышать биение его сердца и чувствовать запах дорогого мыла из трав. А потом столп отдёрнул руку, резко, словно обжёгся о языки пламени в горне. Котецу замер в недоумении. Щека ещё хранила холод чужих пальцев, а губы сами собой шевелились, пытаясь сложиться в вопрос: «Что случилось?» Токито подорвался с земли, загнанно потоптался на месте. Провёл рукой по лицу, убирая за ухо прядь. Котецу ни разу не наблюдал у него такого жеста, полного страха и неловкости.       — Завтра встретишь меня у ворот? — отстранëнно спросил Токито и ушёл, не дождавшись ответа. Его фигура растворилась в тьме спящей деревни, оставив Котецу одного в желтизне догорающей свечи. «Завтра» Кузнец повторял раз за разом, как будто убеждался, что ему не послышалось. Муичиро не дал чёткого ответа, сбежал, но оставил размытый намёк на то, что это не конец. Что сам он так же сильно привязан к мальчишке, и завтра они встретятся вновь.