coffe with strawberry milk and brownies

– Ваш кофе. – Официантка криво улыбается, ставя стаканчик на белый стол. Закатывает глаза и спешит убраться. Сакура шепчет еле слышное «спасибо», кивая головой. Глазами она тут же начинает искать знакомую тёмную макушку. Эта блондинка просто ужас, как таких грубых людей вообще берут в сферу обслуживания. Сакура всегда была и будет мила и вежлива с любыми людьми, несмотря на их деятельность, происхождение и цвет кожи. Но заурядной американке, кажется, совсем не нравились азиатки. И куда же подевалась эта коричневая мадам? О, Аоки лужей растекалась от её французского «Bonjour, voici votre "réveil doux", ma belle». Ма бэл… Боже, разве может человек звучать столь нежно и страстно одновременно? Первый глоток тёплым расслаблением растекается по всему телу, и Сакура наконец позволяет себе выдохнуть и растечься как кофе по всему стулу. У неё пара через час, поэтому весь этот час она хочет провести в полном блаженстве. Впервые подобный напиток она попробовала именно здесь. Тогда французская речь двух официантов казалось настолько непонятной, что Сакура засомневалась в своём американском гражданстве и нахождении в Америке. Это было первым напитком, которое она выпила с начала студенческой жизни. Кофе с клубничным молоком и маршмеллоу. Вежливая Эмили Дюпюи сравнила кофе со светлыми розовыми волосами девушки. Сакура вся была в абсолютно нежной атмосфере. Светлая кожа, розовые волосы, нежное имя, которое так сильно мэчится с цветом волос и хрупкой натурой. – Bonjour, c'est de la part d'Émilie, la serveuse grognon. – Хриплый голос пробивает тело мурашками. Сакура поворачивается к девушке, улыбаясь во все тридцать два. В руках у Эмили тарелка с чем то – Сакура смеет предположить – до безумия вкусным. На темноволосой нет формы. Та одета в лёгкое чёрное платье. – Извиняюсь, сегодня я буду вместо Эмили, у неё выходные на неделю. – Лепечет девушка уже на английском. Сакура моргает. Раз. Второй. Третий. Сердце пропускает удар, потом ещё один, а затем пускается в галоп, догоняя упущенные секунды. Потому что перед ней стоит Эмили. Но в то же время – совершенно не Эмили. Не та мягкая, уютная Эмили с ямочками на щеках и вечно растрёпанным пучком каштановых волос, которая помнила её заказ наизусть и всегда добавляла лишнюю зефирку просто так, «pour les beaux yeux», для красивых глаз. Нет. Перед ней стоит кто-то, кого Сакура никогда раньше не видела. Кто-то, от кого воздух в лёгких сворачивается в тугой узел и отказывается выходить обратно. Волосы Эмили, обычно собранные в небрежный, но милый пучок, теперь свободно рассыпаны по плечам. И они не каштановые. Сакура вглядывается, щурясь от послеполуденного солнца, льющегося сквозь витрину, и понимает – это был обман освещения, игры теней в кофейне. Её волосы тёмные. Очень тёмные. Почти чёрные, цвета горького шоколада или крепчайшего эспрессо без капли молока. Сейчас, в ярком дневном свете, в них проступают едва заметные каштановые и даже рыжеватые нити, но общее впечатление – именно темнота, глубокая и манящая. Они небрежно, но чертовски стильно заколоты на затылке серебряной заколкой, оставляя открытым высокий лоб и острые скулы. Несколько выбившихся прядей обрамляют лицо, падая на глаза – тёмные, глубокие, как омут, в котором Сакура готова была утонуть прямо сейчас, не раздумывая. И её одежда. Сакура привыкла видеть Эмили в простой униформе кофейни: белая рубашка, чёрный фартук, иногда смешные носки с авокадо, которые та показывала ей украдкой в особенно скучные смены. Сейчас на ней лёгкое чёрное платье, простое по крою, но сидящее так, будто его шили специально на неё. Тонкие бретельки обнажают ключицы и линию плеч – сильных, с проступающими мышцами, будто девушка занимается плаванием или каким-то другим спортом на выносливость. На внутренней стороне левого предплечья Сакура замечает татуировку – тонкую вязь из букв, складывающихся в слово, которое она не успевает прочитать. И этот её хрипловатый, низкий голос, прозвучавший сначала на безупречном, тягучем французском, а потом перешедший на английский с едва уловимым, но таким притягательным акцентом… Он звучит иначе без привычного фона из шума кофемашины и звона посуды. Глубже. Интимнее. – Эмили?.. – выдыхает Сакура, и её собственный голос кажется ей чужим, слишком высоким и дрожащим. – Это… ты? Вместо ответа Эмили лишь улыбается шире, и эта улыбка – о, эта улыбка – совсем не похожа на те вежливые, тёплые улыбки, которые она дарила Сакуре, стоя за стойкой. В ней есть что-то озорное, мальчишеское и в то же время хищное. Она отодвигает соседний стул – не спрашивая разрешения, просто берёт и садится напротив, закидывая ногу на ногу. Чёрное платье задирается, открывая вид на колено с аккуратным шрамом, и Сакура заставляет себя отвести взгляд. Заставляет. Это требует неимоверных усилий. – Bonjour, c'est de la part d'Émilie, la serveuse grognon. – повторяет Дюпюи, растягивая слова, смакуя их, и в её тёмных глазах пляшут золотистые искры от лампы над головой. – Ну же, Сакура. Ты же поняла игру? Игра. Точно. Аоки наконец выдыхает, чувствуя, как напряжение в плечах немного отпускает. Конечно, это игра. Эмили обожает такие маленькие спектакли. Однажды она целую неделю притворялась, что потеряла голос, общаясь с Сакурой только записками на салфетках, и призналась только в пятницу, не выдержав собственного смеха. И сейчас… сейчас она не на работе. У неё выходные. Она пришла сюда не обслуживать столики, а просто… быть. Быть здесь. С ней. – Ты меня напугала. – выдыхает Сакура, но в её голосе нет упрёка. Только облегчение и что-то ещё, чему она пока не хочет давать имя. – Я подумала… я не знаю, что я подумала. Что ты какой-то другой человек. – Я и есть другой человек. – мягко произносит брюнетка, и её голос снова меняется, теряет свои резкие, хриплые ноты, становясь тем самым, знакомым и уютным, от которого у Сакуры всегда теплело где-то в груди. – Здесь и сейчас я не официантка Эмили, которая приносит тебе кофе и боится сказать лишнего, чтобы не нарушить какие-то невидимые границы между «работником» и «гостем». Здесь и сейчас я просто Эмили. Которая пришла в свою любимую кофейню в свой выходной, чтобы выпить кофе с девушкой, о которой она думает гораздо чаще, чем следовало бы. Сакура чувствует, как щёки заливает румянцем, предательски ярким на её светлой коже. Она опускает взгляд на брауни, лежащий на тарелке, и её пальцы дрожат, когда она прикасается к его тёплому боку. Абсолютный фаворит, который она никогда не заказывает вслух, потому что он слишком калорийный, слишком декадентский, слишком… – Откуда ты знаешь? – шепчет Аоки, и вопрос выходит гораздо более уязвимым, чем она планировала. – Про брауни. Эмили подпирает подбородок ладонью и смотрит на неё в упор. Долго. Слишком долго. Так, что Сакуре хочется провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, стать невидимой – что угодно, лишь бы не быть объектом этого изучающего, тёплого взгляда тёмных глаз. Но в то же время – остаться в нём навсегда. – Ты ела его однажды. – говорит Эмили тихо. – Месяц назад. Ты пришла после какого-то сложного экзамена, села за этот же столик и заказала его. Но заказ тогда приняла не я, а какой-то парень, Дерек. Он принёс тебе круассан и кофе, а ты сидела и ела его так, будто это было единственное хорошее, что случилось с тобой за весь день. Ты закрывала глаза после каждого укуса и улыбалась. Вот так. Она показывает – прикрывает глаза, и уголки её губ приподнимаются в мягкой, почти мечтательной улыбке. Сакура задерживает дыхание. – Я стояла за стойкой и делала вид, что протираю кофемашину. – продолжает Эмили, открывая глаза. – И думала о том, что хочу быть причиной этой улыбки. Не брауни. Не сданный экзамен. Я. И пообещала себе, что в следующий раз, когда увижу тебя расстроенной, я принесу тебе этот чёртов брауни сама. Без всяких Дереков. В горле у Сакуры встаёт ком. Она смотрит на Эмили – на её тёмные волосы, в которых играет солнце, на её острые скулы, на татуировку на предплечье, которая теперь, когда Эмили сидит ближе, оказывается строчкой из стихотворения на французском. «On ne voit bien qu'avec le cœur». – читает Сакура про себя. Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь. Дюпюи тянется через стол и накрывает ладонь Сакуры своей. Её пальцы тёплые, чуть шершавые от постоянной работы с посудой и кофемашиной, но прикосновение невероятно нежное. Аоки смотрит на их руки – свою, бледную и тонкую, и её, чуть более смуглую, с аккуратным маникюром и серебряным кольцом на большом пальце. Это простое прикосновение отзывается где-то глубоко внутри дрожью, похожей на вибрацию кофемашины, когда она готовит эспрессо. – Ты поэтому пришла в свой выходной? – спрашивает Сакура, всё ещё не решаясь поднять взгляд. – Чтобы… сидеть со мной? – Я пришла, потому что устала ждать. – голос Эмили звучит ниже, серьёзнее. – Я смотрела на тебя три раза в неделю на протяжении четырёх месяцев, Сакура. Четыре месяца я запоминала твой заказ, твои улыбки, твои привычки. То, как ты всегда садишься за один и тот же столик у окна. Как ты сначала вдыхаешь аромат кофе и только потом делаешь первый глоток. Как ты шепчешь «спасибо» даже самым грубым официантам, потому что ты слишком добра для этого мира. И каждый раз я хотела сказать что-то большее, чем «ваш кофе, ма бэль». Но не могла. Боялась, что ты воспримешь это просто как… флирт официантки. Что это ничего не значит. Она делает паузу, и её пальцы чуть сильнее сжимают ладонь Сакуры. – Но это значит. Для меня – значит. Очень много. Сакура наконец поднимает глаза. В тёмных глазах Эмили она видит не ту уверенную, кокетливую девушку, что села за её столик пять минут назад. Она видит уязвимость. Видит надежду и страх, так хорошо ей знакомые. Видит отражение собственных чувств, которые она сама гнала от себя, убеждая себя, что Эмили просто вежливая, просто дружелюбная, просто делает свою работу. Но разве «просто работа» включает в себя лишнюю зефирку каждый раз? Разве «просто работа» заставляет человека запоминать твой любимый круассан, который ты заказала всего однажды? – Эмили. – её голос срывается, и она прочищает горло. – Я… я тоже. Я тоже думала о тебе. Чаще, чем следовало бы думать о человеке, который просто приносит тебе кофе. Я приходила сюда не только из-за напитка. Я приходила, потому что… Она замолкает, не в силах закончить фразу. Потому что это признание кажется слишком большим, слишком важным, чтобы произнести его вслух в кофейне, полной людей. Но Эмили, кажется, понимает. Её лицо озаряется улыбкой – не той, игривой или вежливой, а настоящей. Тёплой, широкой, с ямочками на щеках, которые Сакура так любила. Она подносит руку Сакуры к губам и легко, почти невесомо целует её пальцы. – Я рада, что мы наконец-то поговорили не через кофе. – шепчет она. Сакура смеётся, чувствуя, как что-то огромное и светлое распускается в груди, подобно цветку. Она сжимает пальцы Эмили в ответ и впервые за долгое время не думает ни о тестах, ни о парах, ни о том, что она в чужой стране одна. Сейчас, в эту минуту, она не одна. И, кажется, не была одна уже четыре месяца. Просто потребовалось время, чтобы это понять. – Твой кофе остынет. – замечает Эмили, кивая на стаканчик. – Ничего. – Сакура качает головой, не в силах отвести взгляд от их переплетённых пальцев. – У меня ещё целый час до пары. И я хочу провести его с тобой. Если ты не против. – Я пришла сюда ради этого, ма бэль. – улыбается Эмили, и её голос снова обретает ту самую нежную, страстную хрипотцу, от которой у Сакуры слабеют колени. – У меня теперь целая неделя выходных. И я планирую потратить её на то, чтобы наверстать всё, что не решалась сказать тебе за эти четыре месяца. Аоки краснеет, но на этот раз не от смущения. От предвкушения. От радости, чистой и искрящейся, как газировка. Она отламывает кусочек круассана и протягивает его Эмили. Та, не разрывая зрительного контакта, принимает его с её пальцев, и это простое, интимное действие кажется более значимым, чем любые слова. Где-то на фоне шумит кофемашина, блондинка-официантка закатывает глаза, обслуживая очередного посетителя, а за окном течёт обычная жизнь кампуса. Но для Сакуры весь мир сузился до этого столика у окна, до тёплой ладони в её руке и до тёмных глаз, смотрящих на неё так, будто она – самое прекрасное, что случалось в этой кофейне. Возможно, так оно и есть.