Как ветер

Прошло три недели. Три недели, в течение которых Альфред звонил каждый день: иногда по утрам, когда Мэттью ещё пил свой кленовый чай и читал утренние газеты, иногда поздно ночью, когда Мэттью уже ложился спать, обнимая Кумадзиро... Он звонил и говорил что-то бессвязное - про погоду в Вашингтоне, про новый фильм, который вышел в прокат, про то, что его опять вызвали в ООН и там было "тоскливо, как в библиотеке". Но никогда он не говорил о том поцелуе. Никогда не говорил о словах, сказанных той ночью. Но Мэттью чувствовал его напряжение... Точнее то, что висело между ними, как... Как грозовая туча, которая никак не могла разразиться дождём. А потом Альфред приехал снова. Это был субботний вечер, кажется, начало октября. Листья на клёнах уже пожелтели, и воздух пах той особенной осенней прелостью, которая всегда напоминала Мэттью о детстве, о временах, когда он был маленькой колонией и бегал по лесам в компании индейцев, ещё не зная, что такое границы. Альфред постучал в дверь ровно в семь. Канадец открыл и увидел, что брат держит в руках букет кленовых листьев, сорванных, судя по всему, с дерева прямо у крыльца. — Это тебе, — сказал он, протягивая букет. Выглядел Джонс немного нелепо, но скорее не от своего нового наряда, а от до боли красных ушей. Даже непонятно, красные они от холода, или от смущения. — Я подумал... Ну, ты же любишь кленовые листья. Парниша, немного помедлив чтобы насладиться этим неловким видом, всё таки взял цветы. Листья были влажными от вечерней росы, и один из них прилип к его пальцам. — Спасибо. Это... Неожиданно. — Я могу быть неожиданным! Ну, так можно войти? Мэттью отступил в сторону, и Альфред перешагнул порог.

***

Братья переместились в гостиную. Уилльямс поставил листья в вазу - ту самую, которую когда-то подарила Франция, с потрескавшейся позолотой по краям. Кумадзиро же лежал на своём любимом коврике у камина и с подозрением косился на американца, который явно нарушал его вечерний покой, да и в общем казался медвежонку немного странным. — Ты сегодня тихий, — заметил Мэтт, садясь в кресло напротив брата. — Даже тише, чем обычно. Что случилось? Америкашка, в это же время, сидел на диване, сжимая колени руками. Он был в джинсах и свитере... Впервые Уилльямс видел его в свитере. Но, в этом совсем не было ничего глупого, напротив, от этого он выглядел почти уютным, и почти домашним. — Я думал о том, что ты сказал, — наконец произнёс он, не поднимая глаз. — В прошлый раз, перед тем, как... Ну, перед тем, как я уехал. — И что ты надумал? — Я надумал, что не хочу больше ждать. Я надумал, что если я сейчас уйду, то больше никогда не вернусь! Не потому, что не захочу, а потому, что не смогу. Потому что это будет слишком больно... Знать, что ты рядом, но не иметь права прикоснуться. Слова совсем не могли сформироваться в одно предложение. Уилльямс лишь молчал, и сидел неподвижно, словно статуя, и смотрел на брата - на человека, который был его отражением. За последнее время Альфред стал одновременно и его проклятием, и единственной надеждой, его... Его спасательным кругом. — Альфред... — начал он, но брат вдруг перебил. — Не надо! Не надо говорить, что это неправильно. Я знаю... Я знаю, что это неправильно, блин. Я знаю, что это грех, и я знаю, что люди назовут нас сумасшедшими... Но мне плевать. Мне плевать на людей, на правила, на всё... Мне важно только одно: ты! — американец поднялся, и решительно зашагал в сторону диванчика, где сидел Мэтт. — Я... Хочу тебя. Я хочу тебя так, как никогда никого не хотел!! Я хочу прикасаться к тебе... Я хочу целовать тебя. Я хочу... Я хочу быть с тобой полностью, понимаешь?? Ошарашенные глазки Уилльямса то и дело хлопали ресницами, пытаясь понять - сон ли это? Но тело говорило о достоверности момента, как никогда раньше: хрупкие коленки мгновенно зажрожали, в горле пересохло, а сердце забилось быстрее, отзываясь где-то в глотке и перехватывая дыхание. — Ты понимаешь, что это значит? Если мы это сделаем, обратной дороги не будет. Мы не сможем притворяться, что ничего не было, и не сможем вернуться к тому, как жили раньше... — А я и не хочу возвращаться! Я хочу идти вперёд, с тобой. То-о-олько вперёд!! — он протянул руку, так же, как в прошлый раз, но Мэттью не заставил его ждать, как тогда. Их пальцы переплелись - холодные пальцы Уилльямса и горячие пальцы Альфреда... Что-то это напоминает... Точно! Контраст был таким же резким, как в тот вечер, когда они впервые поцеловались. Правда, в этот раз, канадец не отступил. Он лишь сжал ладонь брата сильнее, чувствуя, как тот вздрогнул. Не дождавшись очередной глупой речи Джонса, он повёл его наверх, в свою спальню. Кумадзиро лишь проводил их недоумённым взглядом, но не пошевелился. Наверняка этот белый комочек чувствовал, что сейчас совсем не время для его вмешательства. Спальня Мэттью была маленькой, и почти аскетичной: кровать с деревянной спинкой, застеленная тёплым одеялом из овечьей шерсти, на прикроватной тумбочке - стопка книг и стакан с водой, на стене - карта мира, которую Мэттью повесил ещё в девятнадцатом веке и с тех пор не снимал. Американец огляделся с каким-то странным любопытством, как будто впервые видел, где живёт его брат. Хотя он бывал здесь много раз... Но никогда не поднимался наверх. — У тебя уютно... Неожиданно. — А что ты ожидал? — спросил братишка, закрывая дверь. — Плакаты с бейсболистами и горы грязной одежды? Альфред лишь хмыкнул, но ничего не ответил. Он стоял посреди комнаты, с заметно дрожащими руками, и выглядел довольно... Жалко. Мэттью видел это - видел, как нервничает его брат, этот вечно уверенный в себе герой, который никогда не боялся ничего, кроме, возможно, одиночества. — Ты боишься? — спросил он, подходя ближе. — Нет... Ладно, да. Немного! Брат остановился в шаге от него, и протянул руку, мягко коснувшись его щеки. — Я тоже боюсь... Но я хочу этого. Несмотря на страх, и несмотря на всё. — Мэтт наклонился и поцеловал американца. В этот раз поцелуй был медленным: не жадным, не отчаянным, как в прошлый раз... Мэттью целовал его бережно, изучающе, как будто пытался запомнить вкус его губ навсегда. Он чувствовал, как Альфред дрожит под его пальцами, как его дыхание сбивается, как руки братца поднимаются, чтобы обнять Мэттью за талию, но замирают на полпути - совсем нерешительно и боязливо. — Можно? — прошептал Альфред, касаясь губами уголка губ канадца. — Можно... И тогда Джонс сжал его в объятиях так сильно, что Мэттью показалось, что его рёбра сейчас треснут. Но это была приятная боль - та, которая говорила о том, что он существует. Что он реален! Что его наконец-то держат не как тень, а как человека... В кое то веке. Они целовались долго, стоя посреди комнаты, и их тела постепенно прижимались друг к другу всё плотнее. Мэттью чувствовал, как твёрдые мышцы Альфреда, следствие двухсот лет войны и тренировок, вжимаются в его собственное, более мягкое тело. Он чувствовал запах братишки: дезодорант, лёгкий аромат бензина (машина, на которой он приехал), и что-то ещё, неуловимое, но чисто альфредовское. — Давай ляжем. — канадец медленно отстранился от его губ, когда брат кивнул. Уилльямс лёг на спину, а Альфред навис над ним, опираясь на локти. Свет от уличного фонаря проникал сквозь тонкие занавески и рисовал на их лицах серебристые полосы, создавая какую-то... Довольно сексуальную атмосферу. — Ты красивый... — мечтательно сказал Фред, внимательно разглядывая неловкие черты лица канадца. — Я никогда не замечал, какой ты красивый... Мэттью хотел что-то ответить - может быть, съязвить, может быть, перевести всё в шутку, но не смог. Потому что Альфред начал расстёгивать пуговицы на его рубашке. Он делал это медленно... Так медленно, что Мэттью казалось, будто время остановилось. Пуговица за пуговицей, и вот уже виднеется ключица, плечо, грудь... Джонс касался кожи кончиками пальцев, и от этих прикосновений по телу брата пробегали мурашки. — Ты весь дрожишь. — Это от холода... — соврал мэтт, отводя взгляд, дабы не смотреть в это глупое личико. — Неправда, — сказал Альфред и улыбнулся, впервые за этот вечер. Улыбка была мягкой, почти нежной, и от этого у Уилльямса будто защемило сердце. — Ты дрожишь от меня! — парень наклонился и поцеловал ключицу, плечо, а затем грудь, прямо над сердцем. — Твоё сердце бьётся так быстро... Слышишь? Как будто ты только что пробежал марафон, ха! Альфред поднял голову и посмотрел на него: в глазах у него было столько нежности... Столько, что Мэттью стало страшно. Потому что он знал: эта нежность может исчезнуть так же быстро, как и появиться. Альфред... Он был совсем непредсказуемым. — Сними свитер. Альфред кивнул и стянул через голову тёплый свитер, а следом и футболку. Теперь он сидел на коленях перед Мэттью, обнажённый по пояс, и в тусклом свете лампы его тело казалось какой-то античной статуей: совершенное, мускулистое, покрытое шрамами, которые рассказывали истории о войнах, о победах, о поражениях... Господи. Мэттью протянул руку и коснулся шрама на левом плече Альфреда - того самого, который остался после Гражданской войны в США. — Это больно? — спросил он, проводя пальцем по старому рубцу. — Уже нет, — пожал плечами американец. — Но тогда было о-о-очень больно! Я думал, что умру... Не от раны, а от того, что мои дети убивают друг друга. Мэттью ничего не сказал. Он просто притянул брата к себе и поцеловал его в губы - долго, медленно, с той горечью, которую можно понять только если сам пережил нечто подобное. А дальше... Всё как в тумане. Мэттью помнил отдельные моменты: как горячие пальцы Альфреда скользят по его животу, спускаясь ниже, как он сам помогает брату снять джинсы, путаясь в пряжке ремня, как они оба смеются - нервно, прерывисто, потому что это всё так странно, так неправильно и так правильно одновременно... Ещё помнил как Фред боялся сделать ему больно, но брат успокоил его. Потому что Мэттью знал: боль - это часть их отношений. Всегда была, и всегда будет. Альфред... Он причинял боль, даже когда не хотел. Он был слишком большим, слишком ярким, и слишком сильным для такого тихого, спокойного человека, как Мэттью. Но именно эта боль напоминала Уилльямсу о том, что он жив. Когда Альфред вошёл в него, Мэттью закусил губу, чтобы не закричать. Было больно... Так больно, как будто его разрывали изнутри. Но одновременно с болью пришло что-то ещё - чувство полноты и завершённости, которого он никогда не испытывал. Как будто все эти двести лет он был половинкой, и вот наконец нашёл вторую. — Ты в порядке? — американец замер. — Мэтт, скажи, что ты в порядке... — Я в порядке. — прошептал Мэттью, когда слезы жалостливо текли по его щекам. Совсем не от боли, нет, от чего-то другого...! От облегчения? От того, что он больше не один. — Продолжай... И Альфред продолжил. Он двигался медленно и осторожно... Так осторожно, что канадец почти забыл, кто перед ним: этот человек, который всегда всё брал силой, который никогда не ждал разрешения, который врывался в чужие жизни как ураган, сейчас он был нежным и боязливым одновременно. — Ты чувствуешь? Ты чувствуешь, как я... Как ты... — Чувствую, — пальцы вцепились в плечи брата так сильно, что, наверное, останутся синяки. — Не останавливайся, пожалуйста. Никогда не останавливайся... Джонс наклонился и поцеловал его жадно, глубоко, буквально всасывая его крик в свой рот. Мэттью почувствовал, как мир вокруг него словно рассыпается на миллион осколков, как время останавливается... И как границы, те, что между ними, между Канадой и Америкой, между прошлым и будущим - исчезают, превращаясь в ничто. В этот момент они были не странами, не братьями, и вовсе врагами и не союзниками. Они были просто двумя существами, которые слишком долго были разделены, и вот наконец нашли друг друга.

***

После всего они лежали рядом, тяжело дыша. Белоснежные совсем сбились в комок, а одеяло и вовсе сползло на пол. Мэттью чувствовал, как по его телу течёт пот, смешиваясь со слезами, которые всё ещё не высохли на щеках. Джонс обнимал его одной рукой обхватив за талию, другой перебирая влажные от пота светлые волосы. — Ты плакал... — Да, — ответил Мэтт, утыкаясь носом в его грудь. — Но это хорошие слёзы...! — Бывают хорошие слёзы? — Бывают, когда плачешь от счастья... — Я никогда не думал, что это будет так... — начал Альфред, после небольшой паузы, чтобы хоть как-то передохнуть. — Так что? — спросил парниша, поднимая голову. — Так... Ну, много. Много всего не только физически, но и эмоционально. Я чувствую себя так, будто я... Будто я нашёл что-то, что искал всю жизнь, даже не зная, что ищу. — Ты нашёл меня. — Мэтт, мягко улыбнувшись. — Я всегда был здесь... Ты просто не смотрел. — Теперь буду смотреть! Всегда! Каждый день, каждый час, каждую минуту...!! — он поцеловал Мэттью в лоб - нежно, почти по-отечески, но в этом жесте было столько любви, что у канадца снова защипало в глазах. — А что теперь? Что будет завтра? — Завтра? — америкашка снова лениво пожал плечами. — Завтра я позвоню тебе, как всегда... А через пару дней приеду, и мы будем... Ну, знаешь, делать это снова. Если ты захочешь, конечно. — Захочу. — А послезавтра? — Тоже захочу. — А через год? — Через год - тем более. Американец рассмеялся, громко и радостно, так, как смеялся только в детстве, когда они ещё не знали, что такое война и границы... И Мэттью засмеялся вместе с ним, уткнувшись лицом в его грудь, и почувствовал, как из его глаз снова текут слёзы - хорошие, тёплые, и долгожданные.