Острые грани боли

Ночь в Гриммолд-Плейс была не просто тёмной. Она была плотной, как мокрый шерстяной шарф, который кто-то намотал тебе на шею и затянул. Гермиона стояла у окна в библиотеке второго этажа, пальцы вцепились в подоконник так, что дерево жалобно скрипнуло. За стеклом — ничего. Только чёрный сад, где деревья гнулись под ветром, как старые кости. Она ненавидела этот дом. Ненавидела, как он пах пылью, старой магией и воспоминаниями, которые не желали сдохнуть. Дверь за спиной открылась. Медленно. Словно тот, кто входил, хотел дать ей время приготовиться. Или наоборот — насладиться её напряжением. — Грейнджер. Голос — ровный, как всегда. Холодный. Но она услышала. Тот самый надлом, который он прятал за аристократической ленью. Она не обернулась сразу. Пусть подождёт. Пусть почувствует, как воздух между ними густеет. — Малфой, — наконец сказала она. Голос вышел хриплым. Чёрт. — Ты опоздал на двадцать три минуты. Министерство… — Министерство может засунуть свои протоколы себе в… — Он не договорил. Просто вошёл, закрыл дверь. Щёлкнул замок. Звук был таким окончательным, что у неё в груди что-то сжалось. Она повернулась. Он стоял у двери, руки в карманах длинного чёрного пальто. Бледный, как всегда. Светлые волосы чуть растрёпаны — ветер снаружи, наверное. Или нервы. Хотя у Драко Малфоя нервов быть не должно. Он их вытравил ещё в шестнадцать. Или притворился, что вытравил. Глаза встретились. И вот оно. Опять. Это. Как удар под дых. Как будто кто-то взял её за горло и сжал. — Зачем ты здесь? — спросила она тихо. — Мог бы отказаться. У тебя же связи. Он усмехнулся. Одним уголком рта. Эта усмешка всегда резала её, как стекло. — А ты? — Он шагнул ближе. — Герой войны, золотая девочка Министерства. Могла бы сказать «нет». Но нет. Стоишь тут. В этом гробу. Со мной. Она сглотнула. Во рту пересохло. Он был слишком близко. Запах — его запах: дорогой табак, холодный металл и что-то острое, как кровь. — Это работа, — сказала она. — Артефакт. Зеркало Блэков. Нужно нейтрализовать до рассвета, пока оно не… — Пока оно не покажет нам правду? — Он уже стоял в двух шагах. Слишком близко. — Не надо. Я знаю, что оно покажет. Она почувствовала, как жар поднимается по шее. Проклятый огонь в камине. Или не огонь. — Не льсти себе, Малфой. Там не будет ничего про тебя. Он засмеялся. Коротко, резко. Как будто кашлянул. — Лжёшь. Даже себе. Молчание повисло. Тяжёлое. Она видела, как у него дёрнулся кадык. Он тоже чувствовал. Это. То, что они оба отрицали уже второй год. С тех пор, как… Нет. Не думать. Она отвернулась к столу, где лежало Зеркало. Старое, в потемневшей раме, стекло покрыто трещинами, как паутиной. Оно не отражало. Пока. Но они оба знали: стоит прикоснуться — и оно начнёт. — Давай просто сделаем свою работу, — пробормотала она. — И разойдёмся. Он не ответил. Подошёл. Встал рядом. Плечом почти коснулся её плеча. Она ощутила тепло его тела сквозь одежду. Или это ей показалось? Нет. Не показалось. Кожа на руке, где когда-то было «Грязнокровка», вдруг заныла. Он протянул руку к зеркалу. — Не трогай! — вырвалось у неё. Она схватила его за запястье. Кожа под её пальцами была горячей. Он замер. — Боишься, Грейнджер? — прошептал он. Голос низкий. Опасный. — Что увидишь? Она не отпустила. Пальцы впились сильнее. Под ними пульсировала вена. Его пульс. Быстрый. Как у неё. — Я ничего не боюсь, — соврала она. Он повернул голову. Их лица были в полуметре. Она видела каждую ресницу. Каждую трещинку в его ледяных глазах. — Тогда почему дрожишь? Она отдёрнула руку, будто обожглась. — Заткнись. Он улыбнулся. Настоящей улыбкой. Жестокой. — Вот это я и люблю в тебе. Ты никогда не ломаешься. Даже когда я вижу, как ты хочешь меня разорвать. Или… Он не договорил. Но она услышала. «Или притянуть ближе». Она шагнула назад. Споткнулась о край ковра. Он поймал её за локоть. Резко. Пальцы сжались слишком сильно. — Отпусти. — Нет. Воздух между ними стал густым, как сироп. Она чувствовала его дыхание на своей щеке. Тёплое. Он всегда был холодным снаружи, но когда касался — горел. — Малфой… — Драко, — поправил он. Голос сорвался. — Хотя бы сейчас. Драко. Она закрыла глаза. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас разорвёт рёбра. — Мы не можем. — Мы уже могли. Помнишь? Помнила. Конечно, помнила. Та ночь после суда. Когда его оправдали. Когда она пришла к нему в Мэнор, потому что… чёрт знает почему. Потому что ненавидела его так сильно, что это переросло в нечто другое. Он был пьяный. Она — тоже. Они не говорили. Просто тела. Зубы. Ногти. Кровь на губах. А потом он сказал: «Это ничего не меняет. Ты всё ещё грязь. А я — Малфой». Она ушла, хлопнув дверью. И не разговаривала с ним девять месяцев. До сегодняшнего вечера. — Я ненавижу тебя, — прошептала она. Глаза всё ещё закрыты. — Знаю. — Его пальцы скользнули выше, к плечу. — Я себя тоже. Он притянул её ближе. Не резко. Но настойчиво. Она упёрлась ладонями ему в грудь. Под ладонями — твёрдые мышцы, быстрый стук сердца. Не такой уж ледяной. — Не надо, — сказала она. Но руки не оттолкнули. Остались. — Скажи «нет» по-настоящему, — прошептал он ей в висок. — И я отпущу. Она молчала. Он наклонился. Губы коснулись её уха. — Скажи. Она не сказала. Вместо этого повернула голову и укусила его за нижнюю губу. Сильно. Он выдохнул — резко, почти рыча. И поцеловал её. Не нежно. Как будто хотел проглотить. Зубы. Язык. Вкус крови — его или её, уже не разобрать. Руки — в её волосы, в эти проклятые кудри, которые он всегда презирал и которые теперь, кажется, сводили с ума. Она ответила. Потому что ненавидела. Потому что хотела. Потому что внутри всё горело и рвалось. Они оторвались друг от друга только чтобы вдохнуть. Лбы соприкоснулись. Дыхание — тяжёлое, рваное. — Это ошибка, — сказала она. Голос дрожал. — Самая большая в моей жизни, — ответил он. И поцеловал снова. На этот раз медленнее. Глубже. Как будто пробовал на вкус каждую секунду. Его пальцы скользнули под её свитер. Кожа к коже. Она вздрогнула. Холодный воздух комнаты и его горячие ладони — контраст был почти болезненным. — Ты дрожишь, — пробормотал он ей в шею. — Заткнись. Он засмеялся. Тихо. В кожу. Потом прикусил. Не сильно. Но достаточно, чтобы она выгнулась. Зеркало на столе вдруг вспыхнуло. Слабым, зеленоватым светом. Они оба замерли. В отражении — не они. Не сейчас. А тогда. Та ночь в Мэноре. Она, прикованная. Он, стоящий в дверях. И его глаза — не холодные. Полные ужаса. И шепот: «Беги, пока я могу тебя отпустить». Она отшатнулась. — Что это? Он не смотрел в зеркало. Смотрел на неё. Лицо — белое. — Правда, — сказал он хрипло. — Которую я прятал. Она схватила его за воротник. — Ты… ты тогда помог мне? В Мэноре? Когда Беллатрикс… — Да, — выдохнул он. — И ненавидел себя за это каждую секунду. Потому что ты должна была быть врагом. А стала… этим. Он обвёл рукой пространство между ними. Воздух. Огонь. Боль. Она ударила его. Ладонью по щеке. Не сильно. Но звонко. — Почему ты мне не сказал?! — Потому что тогда бы ты осталась, — прошептал он. Щека покраснела. — А я не мог. Я не мог позволить себе… тебя. Она стояла, тяжело дыша. В груди — спазм. Как будто кто-то сжал кулак вокруг сердца и крутил. — А теперь? — спросила она. Голос сломался. — Теперь можешь? Он прижал её к столу. Зеркало качнулось, но не упало. Его тело — твёрдое, горячее — прижалось к ней полностью. Она чувствовала каждую линию. Каждую мышцу. Его желание — острое, почти болезненное. — Теперь я устал притворяться, — сказал он. — Я хочу тебя. Даже если это меня уничтожит. Даже если завтра ты снова меня возненавидишь. Она схватила его за волосы. Притянула ближе. — Тогда уничтожай. И они рухнули. Не в кровать — в этот проклятый ковёр перед камином. Пуговицы летели в стороны. Её свитер — на пол. Его рубашка — разорвана. Кожа к коже. Холод и жар. Она царапала ему спину. Он стонал — не от боли. От чего-то глубже. — Сильнее, — выдохнула она. Он подчинился. Руки — жёсткие, требовательные. Но в глазах — что-то сломанное. Как у неё. Когда он вошёл в неё — резко, без нежности — она выгнулась и закричала. Не от боли. От облегчения. От того, что наконец-то. Наконец-то это. Они двигались, как в драке. Как будто хотели убить друг друга и спасти одновременно. Пот. Слёзы — чьи? — на щеке. Его имя на её губах. Её имя — как ругательство у него в горле. — Гермиона… чёрт… Гермиона… Потом — тишина. Только дыхание. Тяжёлое. Прерывистое. Они лежали на ковре. Её голова на его груди. Его рука — на её талии. Пальцы дрожали. Зеркало погасло. Но они оба знали: оно уже показало всё. — Это ничего не меняет, — сказала она в тишину. Голос был мёртвым. — Знаю, — ответил он. Но рука сжалась сильнее. Она подняла голову. Посмотрела на него. На шрам на его предплечье — Тёмную Метку, которая уже не горела, но всё ещё была. На синяки, которые она оставила. На губу, которую укусила. — Я всё равно тебя ненавижу, — прошептала она. Он улыбнулся. Горько. — Хорошо. Потому что я тебя тоже. И это единственное, что держит меня в живых. За окном начало светать. Серый, холодный рассвет. Дверь была заперта. Но они оба знали: скоро её откроют. Министерство. Мир. Всё то, что не позволит им быть. Она встала первой. Одежда — смятая. Волосы — в полном беспорядке. Он смотрел, не вставая. Глаза — тёмные. — Уходи, — сказал он тихо. — Пока я не передумал и не запер тебя здесь навсегда. Она надела свитер. Пальцы дрожали. — А если я сама не захочу уходить? Он сел. Провёл рукой по лицу. — Тогда мы оба сгорим. И я… я не против. Она подошла к двери. Замок щёлкнул сам. Магия дома. Или их собственная. На пороге она обернулась. — До следующего раза, Малфой. Он не ответил. Только кивнул. И в глазах — та же одержимость. Та же боль. Она вышла. Дверь закрылась. А внутри, в библиотеке, Зеркало снова слабо засветилось. И в нём — они. Двое. Разбитые. Но всё ещё тянущиеся друг к другу. Как осколки, которые никак не могут перестать резать. Гермиона шла по коридору, и каждый шаг отдавался в груди. Она знала: это не конец. Это даже не передышка. Это просто… продолжение. Тягучее. Больное. Неизбежное. И где-то глубоко внутри — там, где она прятала правду даже от себя — она улыбнулась. Горько. Страшно. Потому что ненависть — это тоже форма любви. Самая честная.