Острые грани боли

Вечер опустился на Лондон тяжёлым, мокрым одеялом. Дождь стучал по окнам квартиры в Найтсбридже — той самой, которую Драко снял под чужим именем, чтобы никто из Министерства не сунул нос. Капли бились о стекло рвано, неровно, как сердце, которое никак не могло успокоиться. Гермиона сидела на подоконнике, колени прижаты к груди, метка на запястье пульсировала в такт дождю. Тёплая. Живая. Напоминающая. «Ты читаешь обо мне, что я где-то и как-то сделал не так…» Песня крутилась в голове уже третий час. «Хороший мальчик» Три дня дождя. Она нашла её случайно — в старом маггловском плеере, который Рон когда-то подарил и который она так и не выбросила. Включила на повтор. И теперь слова липли к рёбрам, как мокрые листья. «Ты листаешь Телеграм, чтобы выебать меня и забрать свой охват…» Она не листала ничего. Но чувствовала. Мир снаружи уже начал шептаться. Кто-то видел их вместе в Министерстве. Кто-то заметил, как Малфой вышел из её кабинета с слишком прямой спиной и слишком тёмными глазами. Слухи ползли, как дым из камина. «Грейнджер и Малфой? Опять? После всего?» Драко стоял у бара, наливал себе виски. Рука чуть дрожала. Он ненавидел дрожь. Ненавидел, когда контроль ускользал. Метка на его запястье горела мягким золотом — в ответ на её серебро. Связь. Признание. Теперь это было не просто слова. Это было в крови. — Ты опять слушаешь эту хрень? — спросил он, не оборачиваясь. Голос низкий, с той самой хрипотцой, которая появлялась, когда он устал притворяться. — Да, — ответила она тихо. — «Хороший мальчик». Подходит тебе, как ни странно. Он фыркнул. Поставил бутылку. Обернулся. — Я никогда не был хорошим мальчиком, Грейнджер. Даже в детстве. Отец бы подтвердил. Она спустила ноги с подоконника. Пол был холодным. Босые ступни почувствовали каждый сучок паркета. — А я ненавижу в тебе всё, — сказала она. И улыбнулась. Горько. Как в припеве. — Ты ненавидишь во мне всё. Я, кстати, тоже, но… Он подошёл ближе. Медленно. Каждый шаг — как удар барабана в той песне. Тяжёлый. Электронный. Рваный. — Но ты ждёшь, как сука, мой следующий шаг. Я, кстати, тоже, но. Они стояли лицом к лицу. Дождь за окном усилился. Капли стучали быстрее. Ритм песни — тот самый, нервный, с надрывом — пульсировал в воздухе между ними. — А я, сука, живой, — прошептал он ей в губы. И поцеловал. Жёстко. Как будто хотел прогнать все сомнения. Она ответила. Руки в его волосы. Ногти впились в затылок. Метки вспыхнули одновременно — тепло разошлось по венам, как алкоголь. Жар. Удушье. Желание. — Мы проебали всё, что можно, — пробормотала она, отрываясь на секунду. — Фестиваль «Боль»? Да. Мы в нём уже годы. Ты поставил родительский контроль на свою жизнь. Я — на свою. А теперь… — А теперь мы оба злые, — закончил он. Губы скользнули по её шее. — Святые мешают быть собой. Министерство. Пресса. Все эти чистокровные и грязнокровки, которые смотрят и ждут, когда мы наконец друг друга добьём. Он прижал её к стене. Тело — горячее, твёрдое. Она почувствовала, как его сердце колотится. Быстро. Неровно. Как бит в куплете. В сотый раз вокруг лишь шум. Не даёт мне вновь уснуть. — Шум, — сказала она в его плечо. — Слухи. «Малфой снова с Грейнджер. Что он задумал? Что она ему пообещала?» Они листают свои магические газеты, как Телеграм. Чтобы выебать нас. Забрать свой охват. А мы… — А мы в седьмом поту держим правоту, — прошептал он. Руки уже под её блузкой. Пальцы — холодные на горячей коже. — Смотрю со стороны, как я никчёмный. Как я вообще ещё, сука, живу после всего, что сделал. Она схватила его за воротник. Притянула ближе. — Ты живой. Я вижу. Метка не врёт. Он засмеялся. Тот самый смех — «ха-ха-ха» из интро. Короткий. Надрывный. Без радости. — Живой. Но внутри — мрак. Когда внутри меня мрак, мне нечем дышать. Слова песни легли точно на его дыхание. Она почувствовала. Он не просто цитировал. Он жил этим. Прямо сейчас. — Все камеры снова на нас, — продолжила она тихо. Губы у его уха. — Жёлтые листья летят мне в окно… Хотя сейчас дождь. Но ощущение то же. Ты знаешь, все рейтинги так любят кровь. Он отстранился на секунду. Глаза — тёмные, почти чёрные. В них — всё. Ненависть к себе. Любовь к ней. Боль. Одержимость. — Когда внутри меня мрак, новый скандал. Для них это просто игра. А для меня… — Он провёл большим пальцем по её нижней губе. — Для меня это ты. Последний психоз. Я предвкушаю его. Потому что без тебя я уже не могу. Они рухнули на кровать. Одежда полетела в стороны рвано, как куплеты. Никакой нежности. Только голод. Только то, что накопилось за день — за годы. Её ногти на его спине. Его зубы на её ключице. Метки горели ярче, в такт движениям. Серебро и золото. Переплетение. Как змея и лев в зеркале. — Ты ищешь себя во мне, — выдохнул он, когда вошёл в неё. Резко. Глубоко. — А я в тебе нашёл любовь. Она выгнулась. Стон вырвался — громче, чем хотела. — В итоге оба потеряли друг друга, — прошептала она, когда ритм стал быстрее. — В этой квартире теперь вьюга. Дождь за окном стучал в окно, как барабаны. Ритм песни — нервный, электронный, с надрывом — жил в их телах. Короткие фразы. Обрывы. Долгие, вязкие стоны. — Шёлковый текстиль на ней… — Он сорвал с неё остатки блузки. Ткань порвалась. — А во мне лишь алкоголь. Он был трезв. Но чувствовал себя пьяным. От неё. От метки. От правды, которую они сказали вчера. Они двигались в унисон с дождём. Быстро. Жёстко. Потом — медленнее. Почти болезненно медленно. Как бридж. М-м-м-м… тихий, тягучий стон в горле у него. — Я думал, что мне поебать, — прошептал он, когда они лежали, тяжело дыша. — Когда гастролировал по своим демонам. По городам прошлого. По войне. По Манору. Она повернулась к нему. Голова на его груди. Метка на запястье прижалась к его метке. Тепло. Пульс в унисон. — А теперь ты в ахуе, что приходится видеть, как все вокруг сходят с ума. — Да, — сказал он просто. — Из-за нас. Из-за этой связи. Из-за того, что я люблю тебя, чёртова Грейнджер. И ненавижу себя за это. Но я, сука, живой. Она улыбнулась в его кожу. Горько. Честно. — Ты ненавидишь во мне всё. Упрямство. Принципы. То, что я не сломалась. Я, кстати, тоже… иногда ненавижу в себе то, что тянусь к тебе. Но жду. Жду, как сука, следующего твоего слова. Следующего прикосновения. Следующего признания. Они замолчали. Дождь продолжал стучать. Песня в голове — на повторе. Припев снова и снова. (А я, сука, живой!) Ты ненавидишь во мне всё Я, кстати, тоже, но Ты ждёшь как сука мой альбом Я, кстати, тоже, но — Это наш альбом, — сказал он вдруг. Голос хриплый. — Не тот, что выйдет в Министерстве. А наш. С метками вместо треков. С признаниями вместо припевов. С болью вместо бита. Она кивнула. Пальцы переплелись с его пальцами. Метки коснулись — искра. Невидимая. Но ощутимая. — Мы оба потеряли друг друга уже столько раз, — прошептала она. — В войне. В ненависти. В той ночи в Маноре. А теперь… теперь нашли. В этой квартире. В этой вьюге. За окном ветер усилился. Жёлтых листьев не было — осень ещё не пришла. Но она чувствовала их. Летящие в лицо. Холодные. Режущие. — Все рейтинги любят кровь, — сказал он. — Завтра в «Ежедневном пророке» будет новый скандал. «Гермиона Грейнджер и Драко Малфой: новая глава старой вражды или тайный роман?» Она засмеялась. Коротко. Надрывно. — Пусть. Для нас это не игра. Для нас это… последний психоз. И я предвкушаю его. С тобой. Он притянул её ближе. Тело к телу. Кожа к коже. Пот остывал, но жар внутри — нет. — Я хороший мальчик? — спросил он вдруг. С иронией. С болью. — Нет, — ответила она. — Ты плохой. Разрушенный. Одержимый. Но мой. И я… я тоже не святая. Местами я бываю очень злой. Все эти святые мне мешают быть собой. Быть с тобой. Они поцеловались снова. Медленно. Как аутро. Тихо. Тянуче. С ощущением, что слова песни всё ещё висят в воздухе. Шёлковый текстиль на ней… а во мне лишь алкоголь… Искала себя во мне, а я в ней нашёл любовь… В итоге оба потеряли друг друга… В этой квартире теперь вьюга… Когда внутри меня мрак, мне нечем дышать — Все камеры снова на нас… Они не спали до утра. Говорили. Целовались. Дрались словами. Признавались снова и снова. Метка пульсировала. Песня крутилась в голове. Ритм — неровный, как их дыхание. Куплеты — короткие, агрессивные мысли. Припев — признание, которое они уже не могли взять назад. — Я люблю тебя, — сказала она в какой-то момент. Просто. Без пафоса. Как факт. — Я тоже, сука, люблю тебя, — ответил он. И засмеялся тем самым «ха-ха-ха». — Хотя ненавижу. Дождь стихал. Утро подкрадывалось серое, мокрое. Мир снаружи ждал. Слухи. Камеры. Рейтинги, которые любят боль. Но здесь, в этой квартире, они были живыми. Оба. Несмотря на мрак. Несмотря на шум. Метка на запястье грела. Напоминала: признание принято. Любовь — разрушительная, тягучая, с надрывом — принята. И песня продолжала звучать. В голове. В крови. В их истории. (А я, сука, живой!) Они встали вместе. Оделись. Не глядя друг на друга — чтобы не сорваться снова. Но руки коснулись. Метки встретились. — Готов к новому скандалу? — спросила она у двери. — Готов, — ответил он. Глаза — холодные снаружи. Горящие внутри. — Потому что без тебя… я бы уже не жил. Дверь закрылась за ними. Дождь кончился. Но вьюга внутри — только начиналась. И где-то на фоне, тихо, но настойчиво, как навязчивая мелодия, звучал припев: Ты ненавидишь во мне всё… Я, кстати, тоже, но… Ты ждёшь как сука мой альбом… Я, кстати, тоже, но… Они шли по улице. Плечом к плечу. Двое. Не хорошие. Не святые. Но живые. И это было их самым честным признанием.