Хорошенький

— Он у тебя хорошенький. Совсем как ты. Кэт говорила это Кушель каждый раз, когда Леви попадался ей на глаза. Кушель неизменно улыбалась в ответ, молча принимая комплимент, но не поддерживала разговор. Леви старался не попадаться на глаза никому. Дело было не только в том, что девочки называли его хорошеньким. Клаус, хозяин борделя, не одобрял, когда маленькие крысы вроде Леви шныряли у клиентов под ногами. Даже если Леви занимался делом. Леви работал в борделе по хозяйству, сколько себя помнил. Это была его часть платы за то, чтобы жить вместе с мамой в одной из самых больших комнат да еще и с отдельным входом. Леви подметал полы, менял грязные тряпки на постелях на чуть менее грязные, таскал воду от колодца, как только стал на это способен. Леви не знал другой жизни и был рад, что благодаря их усилиям они с мамой так хорошо живут. Им даже иногда доставалось что-нибудь вроде карамелек — они предназначались для клиентов, но хозяин мог расщедриться и угостить одной-двумя. Хотя мама больше радовалась лишним монетам, а их Клаус выдавал редко. Не только Кэт считала Леви хорошеньким. Он действительно был смазливым, совсем как мама, и иногда ловил на себе взгляды — в те моменты, когда все-таки не удавалось изловчиться и не попасться кому-нибудь из клиентов на глаза. Несколько раз Клаус спрашивал у Кушель, нужна ли ей прибавка к жалованью и указывал почему-то на Леви. Леви был не против выполнить еще какую-нибудь работу, если это означало несколько лишних монет — мама редко радовалась. Но каждый раз, когда Клаус задавал ей этот вопрос, мама почему-то отказывалась, а потом, когда никто не видел, когда они возвращались к себе, обнимала Леви, прижимала его к груди и плакала. Как-то раз Кушель не было рядом, а вопрос был задан самому Леви. Леви был занят — сосредоточенно собирал оставленный под креслом в главном зале мусор, пользуясь тем, что никого рядом не было. Зал был темный, душный из-за расставленных везде свеч, в нем дурно пахло — смесью сладковатых запахов от ароматических масел, которыми пользовались девочки, пота и плохого вина. По стенам были развешаны откровенные пошлые картинки, которые должны были возбуждать клиентов, но Леви их не любил — его пугали позы и лица изображенных на них людей. Тот мужчина вырос перед ним бесшумно и напугал Леви. Леви выпрямился с мусором в руках, тихо извинился и хотел уже исчезнуть, чтобы не злить никого лишний раз. Но мужчина взял его за подбородок и удержал, заставив смотреть на себя. — Хорошенький, — сказал он. — Сколько? Это он спросил уже у подскочившего, залебезившего перед ним Клауса. — Вообще-то этот мальчишка не работает, но у нас большой выбор среди… — Этот. Сколько? Клаус уставился на Леви так, словно не мог определиться, чего он хочет больше: сжечь его взглядом или заработать. Жадность в нем победила. Он приобнял Леви за плечи, как гордый отец. — Леви дорогой. Совершенно чист и неопытен, за удовольствие с ним придется заплатить много. Леви хотелось скинуть руку Клауса с плеч, но за такое обращение тот мог не доплатить маме, поэтому приходилось терпеть. Незнакомый мужчина разглядывал его. В борделе были свои постоянные клиенты, с которыми уже понятно было как себя вести — с кем можно и поздороваться, а кому лучше на глаза не попадаться. Судя по взгляду, этот относился ко вторым. Он протянул руку, снова прикасаясь к лицу Леви, приподнял его верхнюю губу — Леви хотел отстраниться, но Клаус держал крепко и все нахваливал его чистоту и непорочность. Мужчина, видимо, остался доволен зубами Леви, но цена, которую Клаус у него просил, его не устраивала. Клаус принялся было торговаться, но мужчина отступил, вместо Леви выбрав освободившегося к тому моменту Микки — миловидного юношу с тонкими запястьями, который был старше и уже давно работал. Клаус рассердился на Леви, словно это он лично был виноват в том, что выбрали не его, и наградил подзатыльником. В тот день Леви впервые мылся с особой тщательностью. Воду надо было беречь — не так-то просто притащить от колодца чистой воды, не расплескав — но он ничего не мог с собой поделать. Все казалось, на лице остался грязный след от чужих пальцев. Мама спросила, что это с ним такое, но ей он ничего не сказал. Становясь старше, Леви практически не рос. В свои одиннадцать он все еще мог сойти за восьмилетнего. Волосы мама стригла ему редко, так что они были достаточно длинные, как у некоторых девчонок. Худоба придавала его облику беспомощности. Глаза казались большими на фоне запавших щек. Кое-кто из посетителей борделя искренне считал все это милым. Леви старался не кривиться, когда слышал что-то подобное. У некоторых товарок Кушель тоже были дети. Не у многих — нелегко выжить с ребенком под землей, особенно, когда ты проститутка. Многие, кому не повезло забеременеть, избавлялись от своих детей после рождения. Иногда младенцев покупали наверх, и что их там ждало, никто не знал. Чаще те умирали: от голода, от болезней, от того, что мать удушила, или просто так. Дети умирали постоянно, немногие доживали до десяти лет и старше. У тех, кто все-таки доживал, оставалось не так много вариантов. Из других таких же детей один, Бен, с которым Леви раньше водил что-то вроде дружбы, уже выбрал пойти по стопам матери. Клаус однажды заставил его одеться в женское и вплести в волосы бант, и с тех пор Бен не подметал полы. Когда Леви смотрел со стороны, как клиенты трогают его, ему становилось тошно. Леви казалось — чужие руки заставляют болеть. Он не раз видел, как красивые прежде девочки дурнели, как у них проваливались носы и гнила кожа. В конце концов так же заболела и мама. Она не могла больше работать. Клаус ругался и грозился их вышвырнуть, если они не будут платить за свою большую комнату с отдельным входом. Потом сменил гнев на милость и предложил Леви занять место матери. Пока Леви сомневался, стало поздно. А потом появился Кенни и Кенни тоже считал Леви хорошеньким. Но он сказал об этом иначе: — Ты мелкий и смазливый, как девчонка. На такое обычно клюют всякие извращенцы. Не хочешь, чтоб тебя в жопу ебали, учись держать нож и давать сдачи, понял? А то кончишь, как твоя мамаша. Леви Кенни боялся, поэтому, когда тот так говорил, молчал, даже если ему не нравилось, как Кенни отзывался о Кушель. К тому же, как ни крути, Кенни говорил дельные вещи. Когда не пил, не пропадал и не вел себя как кретин. Так что Леви запоминал и учился. Когда торговцы, забравшие мамин сервиз, избили его и решили продать туда, откуда Кенни его забрал, Леви вспомнил все, чему Кенни успел его научить. Больше он с тех пор не позволял себя трогать чужим рукам. Руки появились в разведкорпусе. Их было много и от них было некуда деться. Ханджи кидалась с объятиями и слюнявыми поцелуями, напоминая собаку, в которой слишком много энергии. Майк похлопывал по плечу или приближался к макушке своим горбатым носом, чтобы обнюхать, словно хотел, чтобы Леви нос ему все-таки сломал. Один Эрвин не лез, когда его не просили. И именно с ним у Леви что-то пошло не так. — Хватит пялиться, — пробормотал Леви ворчливо, но не зло. Ему даже нравилось, когда Эрвин так смотрел. Эрвин теплыми, шершавыми от УПМ пальцами убрал челку Леви со лба. Его прикосновение было нежным, приятным. Леви хотелось потянуться за ним вслед, как за утренним солнечным светом. Эрвин улыбнулся мягко, тепло. — Ты хорошенький, — сказал он полушутливым тоном. Леви хорошо собой владел, поэтому не изменился в лице и даже не напрягся, но Эрвин все равно что-то почувствовал. — Что-то не так? — спросил он с легкой тревогой. Глупо это было, конечно — пусть Эрвин его называет хорошеньким, разве не с ним они тискались по всем углам штаба, где их не могли увидеть? Разве не Эрвин прижимал его к постели полчаса назад? Разве не Эрвину Леви позволял все прикосновения, которые не позволял никому под землей? — Не называй меня так, — все же попросил он. Эрвин тут же согласился. — Хорошо. Не буду, — помолчал. Добавил: — Не хорошенький. Красивый. Леви фыркнул. — Что? Это правда. — Ага. Скажешь тоже. Леви потянулся к нему и поцеловал. Красивым его не называли. Красивыми были благородные дамы, живущие под солнцем, а не сын подземной шлюхи. Эрвин положил ему ладонь на щеку, очертил большим пальцем губы. Его прикосновение хотелось запомнить кожей, и Леви потянулся к его руке, приласкался, как кот. — Нет, правда. Самый красивый. Леви не дал Эрвину продолжить настаивать. Эрвин мог болтать много, а сейчас было не лучшее время. Вместо этого Леви заткнул его поцелуем. Эрвин охотно ответил. До подъема еще оставалось время, и его можно было потратить с пользой.