Часть 1
22 мая 2026 г., 09:03
«Если у тебя случится такая ситуация, то помни, что надо говорить вслух. Прям записывай: назови пять вещей, которые видишь, четыре вещи, которые ты можешь потрогать, три вещи, которые ты можешь услышать, две вещи, которые ты чувствуешь на запах, одну вещь, которую можешь попробовать на вкус».
«Но если я не смогу назвать ни одну из этих вещей?» — Йеджи поднимает голову от блокнота — она действительно всё записывает вслед за психологом.
«Старайся, потому что если ты себе не поможешь, то тебе никто не поможет».
Психолог говорил правду: Йеджи понимает это, когда среди толпы видит его. Расширив глаза, она наблюдает за его руками, что сжимают бокал с шампанским, его лицом, расслабленным, наслаждающимся, за тем, как к нему подходят люди. И ведь слетают все тумблеры, все защитные клапаны, потому что будто против воли Йеджи направляется прямо к нему, возникает прямо перед лицом, а потом поражает тем, как же она изменилась. Из пугливой девушки превратилась в уверенную женщину, но при этом все старые раны так и рвали грудь, вынимали сердце и заставляли страдать.
А самая главная рана сейчас стоит прямо напротив — Мин Юнги, он же чудо(вище) её жизни, в которого она влюбилась, ещё будучи школьницей. Теперь он директор школы, из которой она выпустилась, и её будущий сокурсник по магистратуре, а она только получила бакалавра и отчаянно пыталась найти себя. И не скажешь, что между ними разница всего девять лет, что он начинал работать в школе, когда она её оканчивала. И не скажешь, что они, тогда такие неравные, учитель и ученица, обращали друг на друга лишнее внимание. И не скажешь, что он отверг её жестоко, так, как никто не отвергал.
— Учитель Мин, — шепчет девушка, раскрыв рот. Ему тридцать четыре, ей двадцать пять, у неё нет никаких сил находиться рядом, но она не может отступить назад, не может отойти. У них посвящение в магистры, а она ощущает себя так, будто вообще зря обучалась. — Какими судьбами?
— Видимо, такими же, что и тогда.
У Йеджи лишь сломленная улыбка на губах. Она осматривает мужчину перед собой, который будто и не изменился с того времени, когда они виделись в последний раз. Будто бы и нет стольких лет разлуки, стольких лет терапии, стольких лет правильных мыслей о том, что надо жить дальше, не смотреть на старые фотографии, где они рядом, улыбаются, счастливы, где он смотрит на неё так, будто хочет до сведения скул, а она отвечает ласковой улыбкой, в которое переплетено «люблю» вместе с вопросом: «Можно?» Можно коснуться? Можно обнять? Можно поцеловать?
Тогдашнее знакомство не было судьбой: Йеджи просто перевелась в другую школу, дала документы прямо в руки учителя Мина, ещё молодого, зелёного, которого и учителем-то не назовёшь, просто так, мальчик на побегушках, прислуживающий директрисе, который потом оказался тем, кто вёл несколько дисциплин у самой Йеджи. Он обращал внимание только на неё, улыбался только ей, шутил с ней, порой принося то цветы, то шоколадку — и спрашивается, как успела влюбиться? Вот в такие моменты и влюбилась до дрожи, старалась скрыться в экзаменах, в подготовке к урокам, но в тетрадях карандашом почерком учителя Мина было написано ласковое «Хорошо покушай и принимайся за работу», «Удачи на контрольной», «Пусть хорошие воспоминания послужат тебе мотиватором для учёбы».
А потом они стали гулять: он провожал её до дома, перехватывал тяжёлый рюкзак, когда она его роняла, желал спокойно ночи — а она обязательно после пережитых эмоций спокойной не была, и гладил по волосам. Йеджи думала, что он тоже испытывает к ней привязанность, тоже влюбился в неё, но не скажет ничего, пока ей не исполнится двадцать. Как же она ошибалась.
Когда она потянулась к нему в тот день за поцелуем, он отпрянул и сказал, что всё совсем не то, как она себе вообразила. Всё совсем не то: он просто о ней заботится, он ей ничего не обещал, он так делает со всеми. Но как он мог заботиться обо всех, если провожал Йеджи каждый день? Если только ей и таскал конфеты, шоколад?
Только в терапии Йеджи понимает, что он просто испугался. Оказывая знаки внимания девушке, которая ещё не взрослая женщина, а больше по поведению и складу ума ребёнок, стоит понимать, что она может влюбиться. Что Хван и сделала — и эта любовь до сих пор внутри аукается, грызёт все внутренности червяками, пиявками всасывается в сердце и пытается проползти по горлу, чтобы показаться во рту. И Йеджи чувствует, что прямо сейчас всё скручивается внутри с удвоенной силой, что ей хочется сбежать, но ноги приросли к полу.
— Как дела? Как вижу, ты пока решила учиться — это очень хорошее стремление, — а Юнги говорит так, будто их ничего не связывало, хотя Йеджи категорически плохо из-за его слов. Она перестаёт себя чувствовать важной, снова замыкается в себе, как в самом начале терапии, когда она оголёнными чувствами лежала перед психотерапевтом, который потом прописал горы таблеток, которые приходилось пить каждый день. От каких-то таблеток накрывало побочными эффектами в виде паники, тревоги, она металась по постели, пыталась сделать вдох — а лёгких будто и не существовало вовсе. После отказа от некоторых таблеток наступал синдром отмены, депрессия ухудшалась, Йеджи уже стояла на подоконнике и смотрела через плечо на бледную, трясущуюся мать, которая просила её остановиться и подумать, как же будет ближайшим родственникам. Больно — так же, как и самой Йеджи, которую ничего не побеспокоит. И вот как у неё дела? Он хотя бы осознаёт, что и, главное, у кого спрашивает? Неужели забыл? А Йеджи никогда не забудет несостоявшийся первый поцелуй, позор, разлившийся по венам, и ужас, что сковал тогда ещё школьницу прямо на пороге одного из самых важных экзаменов в жизни.
— Нормально, — а перед глазами карусель из ужасных дней, когда её рвало от передозировок таблетками прямо на пол собственной комнаты, грустные глаза матери, которая не могла смотреть на такое состояние дочери, её ласковые объятия, каждодневные слёзы, многочисленные сессии, чтобы как можно скорее прийти в себя. Прийти-то в себя она смогла даже более-менее, но вернуться к тому беззаботному ощущению жизни — нет. Началось обычное существование. — А у вас как?
— Тоже всё потихоньку. Стал директором, теперь обучаюсь тому, как управлять.
«А разве вы не умеете управлять сердцами, мозгами и душами обычных школьников?» — а на губах понимающая улыбка, будто она действительно хочет порадоваться за своего бывшего учителя, за бывшего классного руководителя, но человека, который разбил ей сердце. Жестоко. На осколки.
— Я тоже решила сразу пойти на повышение, может, получится быть более убедительной в принятии решения в мою пользу относительно других кандидатов, — слова отщёлкиваются от языка, как заученные, и Йеджи сама удивляется официальности, с которой говорит. А вроде бы тогда и не было никакой официальности, она бежала навстречу Мину Юнги с распростёртыми объятиями, он принимал её, вдыхал аромат её духов и говорил, как же рад, что она появилась в его жизни.
— Как же ты выросла, — говорит внезапно бывший учитель.
А Йеджи на шаг отступает. Он говорил ей тогда, что она взрослая, что она думает на категорию выше, обольщал, говорил, что она особенная… и сейчас слышать это как камень в душу, плевок вверх, чтобы потом слюна упала слезой прямо на макушку. И нет уже этого вечера, когда Йеджи думала, что не встретит никого знакомого, нет уже алкоголя в бокале, который уже кажется не настолько уж и противным, чтобы влить его в себя, как топливо, а потом любоваться догорающим закатом.
— Разве? — улыбка сотрясает губы, поражает внутренности гноем, и Йеджи уже не уверена — это от нервов, от искренней, щенячьей радости, или же от переполняющего внутри чувства безвыходности и безысходности. — Удивительно, тогда вы говорили, что я взрослая. Что же, получается, я была недостаточно?..
— Тебя всегда было достаточно, — режет, словно хирург, смотрящий внимательным взглядом в распоротые розовые органы. Йеджи сглатывает горькую слюну и чувствует тошноту. Он снова это говорит. Снова говорит и не понимает, что его слова теперь не подобны якорю, они больше как пробоина в корме, которую видят и залатать не могут. А потом Йеджи видит, как мысли тараканами разбегаются по его лицу, понимает на секунду, что он сейчас скажет, и боится. — А ведь тогда я тебя любил, — и из-за этих слов Юнги Йеджи разбивает на осколки окончательно.
Йеджи ощущает панику — она ломится в голову, словно её пригласили, ощущает дрожь во всех суставах, горло сдавливает, а на глазах выступают слёзы. Она будто перестаёт видеть на краткий миг, перестаёт ощущать что-либо, кроме всепоглощающего чувства беспомощности, и понимает: «А я ведь до сих пор тебя люблю».
А ведь психолог была права: кроме неё самой, Йеджи никто не поможет.
Пять вещей, что она видит перед собой: его пиджак, его штаны, его лицо, его руки, бокал в его руках. Йеджи бормочет, перечисляет, лишь бы не сойти с ума, лишь бы не потерять сознание и не закричать в исступлении. Она может потрогать его руку, его волосы, его спину, его кольцо, вертящееся на безымянном пальце. Она может услышать его имя, своё имя, нечаянное «с вами всё в порядке?», сказанное незнакомцем, что практически роняет на девушку свой бокал. Она чувствует аромат его духов, сводящий с ума, запах алкоголя, исходящий от его бокала. И может попробовать на вкус она только его губы.
И в любых случаях, в любых ситуациях это был Мин Юнги. В любом случае он — причина её панической атаки, избавление от неё, лекарство от бессонницы путём выстрела в голову из крупного калибра и пластырь для мёртвых, вскрытых вен. Он всегда её калечил — не всегда словами, но действиями, мыслями, касаниями, в которых ничего хорошего совершенно не было. И теперь тоже не спас душу, не спас тело, потому что бокал выпадает из таких же, как он, хрупких пальцев, разбиваясь, а Йеджи падает на колени. Она судорожно дышит, не понимая, где заканчивается боль и начинается она сама, как личность, а тёплые, такие знакомые руки обволакивают в объятиях, разрывают в клочья хрупкое равновесие, которое девушка всё это время пыталась сохранить.
Не сохранила. Не сохранит больше. И Юнги тоже. И Бог тоже.
— Уйди от меня, — хрипит ему в пиджак, видя кольцо так, будто оно вылито из света, будто он специально тычет им прямо в её лицо. Йеджи чувствует, как аромат его парфюма окутывает её, как тогда, чувствует, что вновь становится той самой школьницей, у которой за душой ничего нет, кроме любви и отчаяния, а он — такой мудрый, взрослый, в итоге никак не оказавшийся ни взрослым, ни мудрым. — Уйди от меня. Пожалуйста. Не прикасайся, не дыши, сделай так, что я забыла о тебе и больше никогда не видела.
— И на каких же ты таблетках сидишь, что тебя поломало это косвенное признание в любви? — шепчет Юнги ей прямо в ухо, будто издеваясь. На самом деле, для Йеджи это издевательство, а для Мина — стиль жизни, потому что пришлось заматереть, как только выпустил класс Йеджи в исследование просторов взрослого мира. — Время идёт, Хван Йеджи, а ты всё так же, как и раньше, зависишь от меня. Пожалуйста, очнись. У меня жена и маленький сын. Если тогда я тебя любил, то сейчас в этой любви нет смысла.
Он оставляет её такой — лежащей на осколках, с окровавленными дрожащими руками, с всхлипами, которые раздирают горло остатками истерики, и Йеджи закрывает глаза. Он выговорился, она — психиатру потом, скажет, что таблетки не глушат мысли, не глушат чувства, а им ещё два года вместе учиться. Вместе, бок о бок, видеться на очных лекциях, сдавать сессии и отмечать выпуск потом, когда придёт время.
— Я сожалею, что призналась вам тогда, — говорит Йеджи в спину Юнги, когда он направляется в сторону вон из зала. Его дома ждут жена и ребёнок — поверить невозможно, ведь за эти года у Йеджи никого не было, кроме бесконечных отшиваемых ухажёров, а у него и свадьба, и рождение, и даже бесконечное счастье. — Я сожалею, что мы встретились сейчас.
— Но разве ты не рада, что наконец узнала правду, что я тогда не просто так тебя отринул? — Йеджи вновь хватается за грудь, потому что терпеть такие слова невозможно больно. — Ты теперь сама, будучи педагогом, всё понимаешь. Может, ты и не простишь меня — и не надо. Лелей свою любовь, как глубокую рану, которую невозможно зашить и срастить.
И кажется, самый ужас ситуации в том, что Йеджи до сих пор любит.
А Юнги до сих пор боится, что за ту любовь учителя к ученице ему что-то да будет.
Привет, я всё ещё мечтаю о тебе Когда гаснет свет, но тебя нет И мы пропали вместе с дымом сигарет.
