Фестиваль звёзд

Август. Последний месяц лета. Самый жаркий в этом году и...яркий. Летом Япония будто взрывается красками и звуками: фестивали, огни вывесок, ароматы уличной еды, взрывы фейерверков, смешивающиеся с гулом толпы. Днём город плавится от зноя, но с наступлением вечера воздух становится мягким и ласковым — именно таким, когда душа просит романтики. Хочется идти, не торопясь, заглядывать в каждый ларёк, пробовать всё подряд — от дымящихся якисобы до липких, сладких моти. А потом найти укромную скамейку с видом на небо, усесться поудобнее и просто смотреть, как огненные цветы распускаются над головой, сверкают всеми оттенками радуги и тихо гаснут, оставляя после себя лишь мерцающие искры. Август выдался каким‑то иным для Сатору Годжо. Он не мог объяснить это ощущение, пока не поймал себя на том, что уже несколько минут разглядывает рекламный флаер фестиваля звёзд в Сендае. В этом городе праздник Танабата проводили по старому лунному календарю. «Как он вообще оказался здесь?» — мелькнуло в голове у Сатору. Флаер казался чужеродным предметом в его кабинете — среди карт проклятых зон, отчётов и тренировочного инвентаря. Человек, чьи дни расписаны по минутам, вдруг засмотрелся на яркую картинку с фейерверками. Сатору нахмурился. Он привык к строгости графика, к тому, что развлечения — это роскошь, которую он редко мог себе позволить. Его расписание было распланировано на недели вперёд: встречи с кланами, тренировки учеников, разбор отчётов о проклятиях — всё это требовало его внимания как сильнейшего шамана. Впрочем, иногда он сознательно нарушал этот порядок. Не из‑за неорганизованности — нет, просто чтобы напомнить руководству, кто здесь главный. «Сильнейший не опаздывает, а задерживается», — любил он повторять с лёгкой усмешкой, наблюдая, как нервно переглядываются старейшины в ожидании его появления. Эти маленькие провокации были его способом сохранить ощущение свободы в рамках жёсткой системы. Но сейчас, вопреки привычке, он задержал взгляд на дате. В голове сам собой возник образ розоволосого мальчишки, совсем недавно вошедшего в общество шаманов. Наверняка он бы загорелся идеей пойти на фестиваль — восторженно хлопал бы в ладоши при виде фейерверков, смеялся бы, когда запускают фонарики… «Какого чёрта я вообще об этом думаю?» — раздражённо одёрнул шаман себя, бросая взгляд на часы. Стрелки неумолимо отсчитывали минуты, напоминая о делах, которые ждали своего часа. Ждали его дома. Сатору сжал флаер в руке, но тут же расправил его. Пальцы невольно загнули уголок — бессознательный знак того, что он не так равнодушен, как привык считать. Мысль уже зацепилась, и отмахнуться от неё оказалось не так просто. Совсем недавно всё было обычно для сильнейшего шамана: дни сменяли друг друга, серые и однообразные, а жизнь шла своим чередом — предсказуемая, устоявшаяся, без ярких всплесков. Но это лето будто встряхнуло Сатору изнутри. Краски стали насыщеннее, звуки — отчётливее, даже воздух казался другим. Одиночество, которое раньше давило на плечи, теперь ощущалось легче — будто кто‑то снял с него невидимый груз. А в груди нарастало предвкушение: не просто ожидание веселья, а что‑то более тонкое и волнующее. Как перед первым свиданием — когда сердце бьётся чуть быстрее, а в голове роятся смутные, но приятные мысли. Сатору не мог точно сказать, что изменилось, но он впервые за долгое время почувствовал что-то кроме головной боли. Возвращаться домой было приятно. Осознание, что тебя ждут, грело не хуже чая с имбирём. К этому привыкаешь. В какой-то момент Годжо решил, что он постарел, раз думает о чем-то подобном. — Юджи~ Сатору тянет это имя, лениво перекатывая звук на языке, пока спускается по лестнице. Ступени чуть слышно поскрипывают под его весом, а с каждым шагом запах чипсов и колы становится всё отчётливее — будто кто‑то специально разлил сладкую газировку по всему помещению. Сам же «узник» сидит на продавленном диване, подтянув колени к груди, и не отрывает взгляда от экрана. Юджи смотрит какой‑то ужастик — кажется, «Астрал 4». На коленях у него устроился плюшевый медведь в синих боксёрских перчатках. Мальчишка положил подбородок на голову медведя, почти невесомо, будто ища поддержки. Из динамиков доносится тревожная, тягучая музыка, нарастающая до пронзительного скрипа. Затем — резкий звук хлопающей двери, за которым следует леденящий душу детский смех. Юджи вздрагивает, но не отворачивается. Его глаза прищурины, брови слегка сведены — он ловит каждое движение на экране, следит за развитием сюжета с почти болезненным вниманием. Пальцы сжимают пакет с чипсами, но он забывает их есть из-за ожидания очередного сюжетного поворота. Медведь неподвижен — его маленькие глазки закрыты, а тихое сопение заглушается шуршанием пакета с чипсами и звуками из телевизора. Это хороший знак: кукла спит, значит, Итадори держит эмоции и проклятую энергию под контролем. Когда на экране мелькает тень, Юджи задерживает дыхание. В этот момент Сатору замечает, как вокруг парня едва заметно мерцает аура проклятой энергии — она пульсирует в такт нарастающему напряжению фильма, но остаётся стабильной. Медведь не шевелится. В этот момент на лице Сатору растягивается ехидная улыбка. Грех не воспользоваться столь напряжённой атмосферой. Маг использует «Бесконечность», чтобы, как кошка, подобраться бесшумно к своей жертве. Шаги растворяются в пространстве — ни скрипа ступеней, ни шороха одежды. В груди разливается озорство, такое детское и приятное, что мужчина еле сдерживает смешок. «Какая будет реакция? Какой звук издаёт Юджи? Каким будет его лицо?» — проносится в голове Сатору, и глаза загораются азартом. Он замирает за спинкой дивана, буквально в шаге от парня. На экране в этот момент раздаётся леденящий душу шёпот, и Юджи напрягается ещё сильнее — плечи чуть приподнимаются, пальцы крепче сжимают пакет с чипсами. Идеальный момент. — Бу! — быстро выпаливает Годжо прямо над ухом Юджи и тут же резко отворачивается, сгибаясь пополам от уже не сдерживаемого хохота. Юджи вздрагивает всем телом и с пронзительным «Ай!» подпрыгивает на диване так резко, что едва не опрокидывается назад. Его руки инстинктивно прижимают к груди плюшевого медведя. Кукла на коленях мгновенно реагирует: её глаза резко распахиваются, светящиеся в полутьме, — но Юджи успевает стабилизировать поток своей проклятой энергии. Медведь затихает, его глазки тускнеют, кулаки опускаются, и он снова «засыпает», так и не успев нанести ни одного удара. Постепенно молодой человек приходит в себя: дыхание выравнивается, плечи расслабляются. Он оборачивается к всё ещё хохочущему наставнику, слегка краснеет и с нарочитым возмущением произносит: — Вы серьёзно, сенсей? Сатору, утирая выступившую слезу, наконец успокаивается. Он выпрямляется, хлопает Юджи по плечу и с самодовольной улыбкой говорит: — Вижу, тренировки проходят успешно. Какой же я молодец — мой ученик в форме! Юджи фыркает, но не может сдержать лёгкой улыбки. Он слегка встряхивает медведя: — Вижу, у Вас хорошее настроение сегодня. Медведь продолжает мирно посапывать, хотя сердце Итадори готово было покинуть пределы стратосферы от этой выходки шестиглазого. Сатору на мгновение задумывается, потом плюхается рядом с учеником, вытягивая ноги: — Ну, можно и так сказать. О, это же фильм, где все… — Заткнитесь! — Юджи замыкает рот сенсея головой плюшевого медведя. — Без спойлеров! Сатору поднимает руки вверх в знак капитуляции, едва сдерживая новый приступ смеха. — Ладно‑ладно, молчу‑молчу. Да я даже не смотрел этот фильм, — он подмигивает. — На работе у меня нечисть поинтересней. Куда там киношным призракам до настоящих проклятых духов! Юджи строго смотрит на него, всё ещё держа медведя наготове. Сенсей был профессиональным лжецом, когда этого требовала обстановка. — Ещё одно слово — и медведь вас атакует. Он только и ждёт повода. Сатору фыркает и качает головой: — Да я понял, понял. Ладно, раз уж мы тут так душевно сидим… — он делает паузу, небрежно потягивается и бросает как бы между прочим: — Завтра идём на фестиваль звёзд. — Фестиваль звёзд? — Юджи удивлённо моргает, на мгновение забыв про фильм. — Правда? И это даже не какой-то заброшенный атракцион с мерзкими тварями, которых я должен изгнать? — Юджи ещё помнит, как Сатору жестоко обманул его и Нобару, когда сказал, что поведёт учеников в Роппонги. Сатору слегка хмурится, его настроение ощутимо меняется — озорство в глазах сменяется тенью задумчивости, почти тоски. Он тихо добавляет: — Тебе в жизни и так хватит скримеров, Юджи. На миссиях такого «добра» достаточно, чтобы возненавидеть профессию шамана. К тому же завтра будут и еда, и огни, и атмосфера — куда лучше, чем сидеть в подвале и тухнуть. На несколько секунд повисает тишина. Юджи замечает эту перемену в настроении наставника и невольно притихает, глядя на него с лёгким беспокойством. Сатору был для Юджи, словно комикс, на каждой странице которого мог быть неожиданный сюжетный поворот. Но уже в следующее мгновение Сатору встряхивает головой, будто отгоняя мрачные мысли, и снова становится тем самым беззаботным Годжо Сатору. Его улыбка возвращается — широкая, чуть нахальная, а глаза вновь сверкают озорством. — Так что, согласен? — он подмигивает. — Обещаю: никаких выходок. Только фейерверки, сладости и веселье. Юджи всё ещё кажется, что сенсей шутит — слишком легко и небрежно это прозвучало. Но в глубине души уже загорается предвкушение. Юноша изрядно устал сутками торчать в подвале. Хотя "сутками" это сильно сказано. Парень иногда жил в доме Иджичи, если Годжо уезжал в длительные командировки. Иногда сильнейший шаман брал Юджи с собой или отправлял к Нанами. Но это всё было не то. Парень кивает, снова поворачивается к телевизору и тихо добавляет: — Ладно… Тогда я досмотрю фильм, а завтра… пойдём на фестиваль. Сатору подмигивает: — Вот и отлично. А теперь тише — там как раз самый напряжённый момент, кажется? Юджи смеётся и протягивает наставнику пакет с чипсами, уже готовый в любой момент прервать поток спойлеров из рта сенсея. Молодой человек уже понял, что наставник ему соврал, что не смотрел этот фильм: — Держите. Чтобы не скучали...и не спойлерили. Сатору с довольным видом берёт горсть чипсов и устраивается поудобнее. На экране тем временем нарастает тревожная музыка, но теперь атмосфера уже не кажется такой пугающей — скорее уютной, почти домашней. Этот вечер — один из редких моментов, когда Сатору Годжо позволяет себе задремать. Шум телевизора и лёгкое шуршание пакетов с чипсами под бубнёж студента ничуть не мешают ему отпустить все мысли на пару минут. Пусть это мгновение и кажется незначительным, сейчас Сатору ощущает тепло, нежно обволакивающее сердце и лёгкие. Тепло, что пустило маленький зелёный бутон, который вскоре превратится в прекрасный и хрупкий цветок. А завтра наступит новый день: очередные скучные задания, недовольные, но такие любимые студенты… И, если небеса будут милостивы, — вечерняя поездка в Сендай на фестиваль звёзд. Сатору надеется, что в последний момент не появятся какие‑нибудь нежелательные планы: ни срочного задания в другом конце Японии, ни дурацкого совещания в клане, где он обязан присутствовать как глава. Он очень хочет отвезти Юджи на фестиваль — ведь это он сам предложил, и подвести его было бы по‑настоящему неловко. Будь на месте этого розоволосого юноши кто‑то другой, Сатору, возможно, отнёсся бы к ситуации легче — он привык быть беззаботным, мог позволить себе небрежность или легкомыслие. Но с Итадори всё иначе: почему‑то именно перед ним не хочется выглядеть беспечным или безответственным. Не хочется быть тем самым легкомысленным придурком, каким он порой бывает. Ладно. Очень часто бывает. Тем более Сендай — родной город Юджи. Сатору понимает, что парню было бы особенно приятно побывать там впервые за несколько месяцев — после смерти дедушки и переезда в Токио. Он не хочет, чтобы Юджи, как и он когда‑то, чувствовал эту гнетущую пустоту одиночества. Почему‑то именно рядом с Итадори Юджи Сатору хочется быть не просто всемогущим наставником, а кем‑то… настоящим. Кем‑то, кто достоин доверия и уважения. Он ловит себя на том, что хочет казаться лучше, чем есть на самом деле — не ради славы или признания, а просто потому, что это...Юджи. Итадори, который всегда добр к нему без причины, который не отвергает его, даже когда Сатору ведёт себя, как легкомысленный шут. Студент, который выкладывается на максимум, не жалея себя, — бьётся до последнего, будто не зная усталости. И в то же время — тот, кто умело прячет съедающее его одиночество. Сатору замечает это: как взгляд Юджи на мгновение замирает, когда на экране мелькает счастливая семья, как он чуть отворачивается, если видит на улице дружную компанию или группу товарищей. В эти моменты в нём читается тихая тоска — та самая, которую он старается скрыть, но которая всё равно проступает в едва уловимых жестах и мимике. "Юджи хороший парень". И от этого Сатору ещё сильнее хочет быть для него опорой — не просто сильным магом, не просто наставником с громким именем, а человеком, на которого можно положиться. Тем, кто поймёт без слов и поддержит, когда это нужно. Мысли о мальчишке невольно вызывают у Сатору лёгкую усмешку. «С каких это пор я стал таким сентиментальным?» — мелькает у него в голове, но шаман не спешит гнать эти чувства прочь. Напротив, на мгновение он позволяет себе просто насладиться ими — тихим теплом, надеждой и тихой заботой о том, кто стал ему по‑настоящему дорог.

***

Сёко — довольно отстранённый человек. Она редко проявляет интерес к чему‑либо, особенно если это касается живых людей. Женщина предпочитала помалкивать, затягиваясь сигаретой и запивая её дым крепким кофе. Привычка давно взяла верх над заботой о здоровье — желудок мог ждать сколько угодно. — Как долго планируешь держать мальчишку при себе? — спрашивает Сёко, не поднимая взгляда на Годжо. Тот сидел напротив её стола в паре метров, ожидая результав исследования. — Столько, сколько потребуется, — небрежно отвечает шаман особого уровня, быстро набирая что‑то в телефоне. Сатору не особо хотелось говорить о Юджи на территории Ассоциации, где даже у стен есть уши. — Как я уже говорил, к программе обмена он будет готов, — произносит он, задумчиво сжимая свои щёки большим и указательным пальцами. Он уже забронировал билеты на поезд до Сендая и предвкушал вечерний поход с Юджи на фестиваль звёзд. Внутри всё будто гудело от скрытого возбуждения — такого сильного, что Сатору невольно улыбнулся, тут же стараясь скрыть улыбку. Тихий гул набирал обороты в его теле, словно внутри разгорался невидимый огонь. Почему обычная прогулка вызывает такое предвкушение? Он не хотел признаваться даже себе, но где‑то глубоко внутри понимал: дело не в фестивале. Дело в Юджи. Мысль об этом вызвала волну тепла, разливающуюся по груди — непривычного, почти забытого ощущения, будто что‑то давно уснувшее вдруг пробудилось. "Это просто такой приз для него за старания". Этот фестиваль вдруг стал чем‑то большим — не просто событием, а вехой, обещанием чего‑то важного. Сатору не мог объяснить, почему одна лишь мысль о прогулке с Юджи наполняет его таким светом. Это чувство было новым, непривычным — словно первый весенний день после долгой зимы. Но в то же время оно казалось странно родным, будто где‑то в глубине души он всегда знал, каково это — ждать встречи с кем‑то не ради развлечения, а просто потому, что рядом с этим человеком мир становится ярче. Сатору тряхнул головой, отгоняя наваждение. Он списал всё на предвкушение праздника — и поспешил вернуться к разговору, стараясь не замечать, как улыбка всё равно пытается вернуться на лицо. — Эй, ты где летаешь? — бросила Сёко, не отрываясь от микроскопа. Она продолжала кропотливо изучать строение тканей модифицированного монстра, которого совсем недавно в одиночку прикончил Сатору — всё‑таки сильнейший шаман не зря носил свой титул. Сёко мельком бросила взгляд на Годжо. Тот, склонившись над телефоном, невольно расплылся в какой‑то совершенно глупой, мечтательной улыбке — будто увидел не сообщение, а фото котика в костюме бабочки. Она невольно сморщилась, будто откусила лимон. Опять эти его загадочные гримасы, — подумала она, возвращаясь к микроскопу. Если бы у Иёри Сёко спросили, что она думает о Сатору Годжо, она бы ответила: «Взбалмошный ублюдок, думающий лишь о собственном удовольствии» — но при этом тот, кому она доверяет. И всё же Сёко отчётливо понимала: в последнее время Сатору немного изменился. Стал… чересчур оживлённым и в то же время менее отстранённым? Раньше он держал дистанцию, ограничиваясь парой колких фраз, а теперь охотно втягивал окружающих в разговоры, меньше жаловался на старейшин, сыпал едкими шутками даже там, где это было не нужно. В его поведении появилась какая‑то открытость, несвойственная прежнему Годжо. Это настораживало больше, чем его обычные выходки — словно за этой новой лёгкостью скрывалось что‑то, чего она пока не могла уловить. Вот только… — Надеюсь, ты не задумал ничего запрещённого? — Она отходит от стола, выбрасывая перчатки в урну для мусора. Сёко знает Годжо уже больше десяти лет, и самое отвратительное, что его беззаботная ухмылка никогда не сулила ничего хорошего. — Нет, конечно! За кого ты меня принимаешь? — ухмыляется мужчина, спрыгивая со стола. — Ну, что там с тканями? — меняет он тему. Сегодня Годжо был настроен на работу с необычайным рвением — куда большим, чем обычно. Слишком большим, отметила про себя Сёко. Словно стремился поскорее разделаться с делами, чтобы освободить вечер. Она невольно бросила короткий взгляд на отчёт, затем снова на Сатору. В его глазах плясали знакомые бесовские искорки — те самые, что обычно предшествовали какой‑нибудь авантюре. — Ты… — начинает Сёко, но, передумав продолжать, отдаёт предварительные результаты исследования. — Думаю, такой отчёт более‑менее удовлетворит любопытство начальства. В глубине души она ощутила лёгкое беспокойство за Юджи. Сатору был человеком, который всегда шёл своим путём и редко задумывался о том, как его поступки отразятся на других. Он был чёрств в вопросах чувств — не из жестокости, а просто потому, что иначе не умел. Но Сёко тут же одёрнула себя. Это не её дело. Её задача — вскрытие, отчёты, анализ. Что там задумал Годжо и как это коснётся мальчишки — её не касается. Она вернулась к микроскопу, намеренно сосредоточившись на работе. — Отлично, ну, я пошёл. С меня виски, — говорит Годжо, уходя и помахав на прощание злосчастным отчётом. Весь день Сатору пропадал на миссиях. Как на зло одно дело наваливалось на другое. Рабочий день грозился превратить в рабочий вечер, а то и ночь. Сильнейший даже не брезговал пользоваться техникой телепортации — один‑то день можно. Мозг не расплавится, если он задействует эту способность сегодня. Шаману отчаянно не хотелось тратить драгоценное время на дорогу. Иджичи, который привык к ворчливости Сатору и его нежеланию по первому зову бежать на миссии, растерянно хлопал глазами, пытаясь угнаться за внезапной активностью Годжо. С одной стороны, он был почти рад такой энергичности — обычно Сатору приходилось уговаривать хотя бы выйти из кабинета. Но с другой… Годжо не просто действовал, он подгонял. И ворчал уже не от лени, а оттого, что Иджичи не поспевал за ним. — Иджичи, ну сколько можно? — бросил Сатору, материализуясь в коридоре рядом с потным, запыхавшимся менеджером. — Ты же знаешь, я не люблю ждать. Бедный мужчина уже устал извиняться за нерасторопность — и извиняться за то, что извиняется. Он машинально пробормотал в очередной раз: — Простите, Сатору‑сан, я сейчас всё улажу, просто… — Опять эти извинения, — Годжо поморщился. — Давай без них. Сегодня мне реально не до забавных виноватых рожиц. Иджичи сглотнул и молча кивнул, судорожно перебирая бумаги в руках. Он привык, что Годжо любит его немного помучить — то заставит пробежаться по всему кварталу в поисках моти, то заставит ждать у двери полчаса, — но сегодня в его голосе не было привычной игривой издёвки. Была лишь сосредоточенность и нетерпение, будто всё это — лишь досадные помехи на пути к чему‑то важному. Годжо, вопреки расхожему мнению, вовсе не швырялся своей силой направо и налево — он прекрасно знал цену энергии и использовал технику с умом, всегда взвешивая затраты против выигрыша. Если путь занимал пятнадцать‑двадцать минут, он без раздумий отправлял Иджичи с поручениями — пусть бегает, раз уж всё равно свободен. В таких случаях проще и эффективнее было поручить менеджеру пробежаться по городу с отчётами или поручениями: пара минут на объяснения окупались отсутствием энергозатрат. Но когда дорога растягивалась на два часа и более, баланс сегодня смещался в пользу телепортации. Пара мгновений концентрации — и он уже в нужной точке. В таких случаях экономия времени перевешивала затраты сил: потратить чуть‑чуть энергии, чтобы выиграть пару часов, — вот он, истинный расчёт. По пути к очередной миссии, а точнее встречи, Годжо всё‑таки на мгновение заглянул в тренировочный зал — чисто из чувства долга. Надо же хоть для приличия проведать юных шаманов. Студенты как раз отрабатывали техники в тишине, которая совсем недавно была наполнена смехом Юджи Итадори. Нобара нервно поправила перчатки, Мегуми стоял в углу, сосредоточенно оттачивая движения. Оба замерли, заметив появление сенсея. —Привет, ребятки, — Сатору возник посреди зала с лучезарной улыбкой. — Простите, что снова пропускаю тренировку. Дела, сами понимаете… Очень важные! Так что сегодня снова без меня! Не дожидаясь ответа, он направился на выход. — Эй, вы хотя бы выслушали нас! — выкрикнула Нобара, швыряя в него свою куртку. Уже почти все лето прошло, а Годжо так и не соизволил появиться ни на одном занятии, постоянно прикрываясь какие-то делами. Годжо ловко поймал куртку на полпути к лицу и рассмеялся: — Какая страсть! За это я вас и люблю. До скорого! Мегуми, до этого молча наблюдавший за происходящим, сделал шаг вперёд и резко бросил: — Неужели вам всё равно на его смерть? Сатору на мгновение замер. Но никакого укола стыда он почти не почувствовал — он был хорошим актёром, а привычка держать лицо давно стала второй натурой. На его лице мелькнуло что‑то отдалённо напоминающее раздражение: опять эти тяжёлые вопросы, эти эмоции, которые нужно как‑то учитывать. — Нет, не всё равно, — ответил Годжо слишком легко, почти небрежно. Его тон был таким, словно он говорил не о погибшем товарище, а о какой‑то мелочи — например, о сломанной ручке, которую можно заменить за пять минут. Нобара и Мегуми на секунду растерялись. Они ожидали хоть какого‑то проявления чувств — гнева, печали, даже неуместную глупую шутку, — но эта пустота в голосе заставила их почувствовать себя ещё более одинокими. — Вечно Вы так, — пробормотала Нобара, подбирая куртку с пола и сжимая её в руках. — Как будто Юджи для Вас ничего не значил. Мегуми лишь мрачно кивнул. В его взгляде читалось горькое понимание: сенсей, которого Юджи так уважал и перед которым восхищённо раскрывал глаза, на деле относился к его смерти так, будто это был всего лишь досадный эпизод, не стоящий долгих раздумий. Годжо, не замечая или намеренно игнорируя их реакцию, подмигнул напоследок: — Не кисните, ребятки! Жизнь продолжается. До скорого! И он исчез в очередном всплеске телепортации — до того, как Мегуми успел что‑либо сказать. В зале повисла тяжёлая тишина. Нобара медленно подняла взгляд на Мегуми. — Он правда такой бесчувственный? — тихо спросила она. — Или просто не хочет, чтобы мы знали правду? — отозвался Мегуми, задумчиво глядя туда, где только что стоял Годжо. После этого неудачного разговора со студентами Сатору решил сделать небольшой перерыв на обед. Годжо сидел у окна с подносом, на котором лежали пара сэндвичей и чашка кофе, и лениво листал планшет, просматривая свой график. Он рассеянно откусил от сэндвича, пробежался взглядом по списку, почесал затылок и уже собрался уходить, когда рядом раздался робкий голос: — Годжо‑сан… — новенький менеджер, совсем неопытный, с папкой бумаг в руках, остановился рядом. Он весь день помогал Иджичи разгребать последствия всплеска активности Годжо и теперь впервые оказался с ним лицом к лицу. — Простите за беспокойство, но… Вы сегодня так часто телепортируетесь. Это из‑за какой‑то особой миссии? Или… — он слегка покраснел, — может, у вас свидание с кем‑то? Так старательно вечер освобождаете! Годжо замер с сэндвичем у рта, медленно повернул голову и окинул парня насмешливым взглядом. Затем откусил ещё кусок, неторопливо прожевал и, не скрывая самодовольной улыбки, ответил: — А даже если и так? Что, отругаешь меня? Новенький менеджер смутился ещё сильнее, но всё же решился пояснить: — Да я просто… удивился. Иджичи‑сан сказал, что обычно вы так не делаете. — О, так Иджичи уже начал сплетничать? — Годжо подмигнул. — Понятно, как увижу, дам ему одобрительный щелбан. Парень нервно сглотнул, но любопытство взяло верх: — И что за миссия такая? Если не секрет, конечно… Сатору рассмеялся, откинувшись на спинку стула. — Скажем так: это не миссия. Это шанс на самый эпичный вечер в моей жизни. И я не могу его упустить. — Звучит… серьёзно, — пробормотал новенький. — Серьёзнее некуда, — Годжо резко поднялся, подхватил поднос и подмигнул. — Но тебе пока рано об этом думать, малыш. Лучше займись бумагами — Иджичи без тебя пропадёт. Он и так сегодня на грани нервного срыва. Шаман бросил взгляд на часы и добавил с нарочитой серьёзностью: — Кстати, десять минут назад у меня встреча со старейшинами началась. Представляешь, какие скучные разговоры меня ждут? — он подмигнул. — Так что мне пора. Он поставил поднос на ближайший стол, на мгновение замер, поглядывая на телефон, скривил губы в усмешке. Похоже опоздание его не особо волновало, чем сообщение от кого-то. А затем шестиглазый ушёл, оставив новенького менеджера хлопать глазами и переваривать услышанное. Тот ещё пару секунд стоял на месте, потом тихо рассмеялся и покачал головой: — Ну конечно. Кто ещё мог бы так легко говорить о «самом эпичном вечере», когда весь день носится по миссиям, как угорелый? И при этом ещё и сэндвич успевает доесть… Он поправил папку с бумагами и поспешил обратно к Иджичи, чувствуя, что теперь хотя бы понимает, почему все так странно отзываются о стиле работы Сатору Годжо. Как раз в тот момент, когда Годжо материализовался в зале для совещаний, один из старейшин, седовласый и с пронзительным взглядом, неодобрительно покачал головой: — Годжо‑сан, — произнёс он с нарочитой вежливостью, в которой отчётливо слышались упрёки, — вы вновь демонстрируете неуважение к традициям и старшим. Телепортация прямо в зал совещаний — это не только бездумное использование силы, но и пренебрежение элементарными правилами приличия. Годжо, ничуть не смутившись, небрежно отряхнул рукав пиджака и растянулся в улыбке: — О, простите, что не прошёлся пешком через три крыла здания, — он подмигнул. — Зато я сэкономил вам драгоценные минуты. Разве не в этом смысл прогресса? Старейшины обменялись многозначительными взглядами. Второй, с суровым лицом и глубокими морщинами на лбу, взял слово: — Ваша беспечность выходит за рамки. В последнее время активность проклятий возросла на 30 %. Сообщество магов требует чёткой стратегии, а не демонстраций силы ради развлечения. — Стратегия есть, — Годжо лениво потянулся. Пусть его окружала сплошная темнота, в которой вокруг него то и дело загорались огромные оранживые окна, когда говорил тот или иной старейшина, Сатору прекрасно видел и чувствавол каждого из них. — Уничтожать проклятия до того, как они успеют создать проблемы. Работает безотказно. Тем более эти 30% всего лишь низкоуровневые мошки, с которыми легко справятся студенты. — Это слишком примитивно, — вмешался третий старейшина, самый младший из них. — Нам нужно системное решение: усиление патрулей, пересмотр границ зон влияния, переговоры с соседними кланами… — Скучно, — перебил его Годжо, зевая. — Пока вы будете обсуждать границы и протоколы, проклятия уже успеют кого‑нибудь убить. А так — раз, и нет проблемы. За зале повисло напряжённое молчание. Седовласый старейшина сцепил пальцы в замок и пристально посмотрел на Годжо скволь оранжевое стекло своей "защиты": — Именно ваша импульсивность и создаёт дополнительные риски. Вы не думаете о последствиях. — Зато я думаю о жизнях людей, — парировал Годжо. — Но давайте не будем спорить о приоритетах. Что ещё в повестке? Обсуждение продолжилось. Старейшины зачитывали отчёты, приводили статистику, спорили о распределении ресурсов. Годжо слушал вполуха, время от времени вставляя язвительные замечания. Вдруг один из старейшин — тот, что упрекнул его в начале встречи, — перешёл к новому вопросу: — Кстати, мы считаем, что пора изменить подход к обучению студентов. Сейчас они выполняют задания парами или группами — это слишком затратно по ресурсам и снижает личную ответственность. Мы предлагаем отправлять их на миссии в одиночку. Так они быстрее научатся полагаться на себя. Годжо резко выпрямился, улыбка на его лице стала жёстче: — В одиночку? — переспросил он, и в голосе впервые прозвучала неприкрытая насмешка. — Вы хотите бросить неопытных шаманов против проклятий без поддержки? Блестящая идея. Особенно после того, как вы «устранили» Сосуд Сукуны. — Мы действуем в интересах безопасности сообщества, — твёрдо ответил старейшина. — Студенты должны учиться принимать решения самостоятельно. — О, так вы теперь ещё и педагоги? — Годжо рассмеялся, но смех получился холодным. — Позвольте напомнить: студенты — это не пушечное мясо для ваших экспериментов. Они — будущее магии. И если вы хотите, чтобы это будущее наступило, им нужна поддержка, а не бросок на амбразуру. — Вы слишком эмоциональны, Годжо‑сан, — вмешался другой старейшина. — Практика показывает, что именно в экстремальных условиях раскрываются истинные способности. — Практика показывает, — перебил Годжо, — что в экстремальных условиях чаще всего гибнут те, кто ещё не успел раскрыть эти самые способности. Но, видимо, для вас потеря ещё нескольких юных магов — всего лишь статистика. И вот, когда речь зашла о долгосрочной безопасности сообщества, тот же старейшина не постеснялся привести «утешительный» аргумент: — К слову, стоит отметить, что после устранения Сосуда Сукуны уровень угрозы со стороны проклятий особого уровня заметно снизился. Можно сказать, это стало гарантом дальнейшей безопасности. Годжо мгновенно напрягся. Улыбка на его лице стала ещё шире, но в глазах, скрытой за чёрной повязкой, мелькнуло что‑то холодное. — О, так вы даже не скрываете своего участия? — протянул он лениво. — Великое достижение, да? Уничтожить юное дарование, которое могло бы стать опорой для всего мира. Вы так гордитесь этим, что готовы вслух благодарить судьбу за такую «удачу». Старейшина слегка побледнел, но не отступил: — Мы действовали в интересах сообщества. — В чьих интересах? — Годжо подался вперёд. — В интересах тех, кто боится талантливых и сильных? Тех, кто не может смириться с тем, что рядом есть кто‑то, кто превосходит их во всём? В зале повисла тяжёлая тишина. Остальные старейшины замерли, не решаясь вмешиваться. Годжо спрятал руки в карманах униформы и вновь растянулся в улыбке — на этот раз совершенно недоброй: — Хотя, чего это я… Вы же просто не поняли, с чем имеете дело. И, похоже, никогда не поймёте. Его тон не был гневным — лишь презрительно‑насмешливым, будто он разговаривал с детьми, которые всерьёз решили, что выиграли в шахматы у гроссмейстера. И, по правде говоря, по сравнению с Сатору они и впрямь казались такими — мелкими, суетливыми и совершенно неспособными осознать масштаб того, что потеряли. Когда Сатору завершил все дела, он на мгновение замер, осознавая непривычное ощущение внутри. Давно он не работал с таким энтузиазмом — настолько, что сам удивлялся своему запалу. Когда это было в последний раз? Возможно, в 2006 году — сразу после того, как освоил «Бесконечность». Тогда мир казался безграничным: каждый шаг открывал новые горизонты, а будущее манило неизвестностью. Сейчас это воспоминание выглядело почти нереальным, словно из какой‑то другой жизни. "Чистая беззаботная юность". Столь же необычным было и то, что весь день его не покидало предвкушение поездки в Сендай. Он мысленно рисовал огни фестиваля, представляя, как театральные постановки оживают под открытым небом, а звуки музыки и танцев наполняют улицы. И, конечно, в этих картинах неизменно присутствовал звонкий смех Юджи — тот наверняка будет бегать от ларька к ларьку, с азартом пробуя все игры подряд, то и дело оборачиваясь к Сатору с восторженным: «Сенсей, посмотрите, что я выиграл!» Так и будет, подумал Сатору и невольно улыбнулся этой мысли. Он был настолько поглощён своими размышлениями, что даже не заметил, как ноги сами привели его к порогу собственного дома. Лёгкий ветерок качнул фурин у входа, возвращая Сатору в реальность — но улыбка на лице всё ещё оставалась, тёплая и искренняя, будто кусочек предвкушаемого праздника уже успел поселиться в душе.

***

Юджи суетился у входа, то и дело поправляя ветровку на плече. От Токио до Сендая ехать всего два часа, так что он решил не заморачиваться с кимоно: надел простую футболку, спортивные штаны и накинул ветровку — на случай, если станет прохладно. Парень ещё не до конца верил, что Годжо‑сенсей просто так, без всяких скрытых мотивов, везёт его на фестиваль. Сенсей сейчас, кстати, выглядел словно модель с обложки журнала. Итадори всё ещё не мог привыкнуть к этим перевоплощениям Годжо — из загадочного человека в чёрном в супермодного пижона. — Ну что, готов? — Сатору прислонился к стене, наблюдая за суетящимся учеником. — Да, да, готов! — Юджи обернулся, но тут же добавил с подозрением: — А… это точно просто фестиваль? Без всяких там «внезапных тренировок» или «неожиданных проклятий», сенсей? Сатору громко рассмеялся, откинув голову назад. — Что, опять думаешь, что я тебя обманываю? — он ухмыльнулся. — Расслабься, Юджи. Никаких проклятий, обещаю...может быть. Юджи недоверчиво прищурился, но в глазах уже загорался огонёк предвкушения. В глубине души он всё равно был уверен: как только они приедут, Годжо‑сенсей вдруг вспомнит, что неподалёку бродит какое‑нибудь проклятие, и это окажется очередной тренировкой. Ведь в этом был весь Годжо‑сенсей: сначала сладкие речи, а потом — бац! — и ты уже гоняешься за духом третьего ранга вместо того, чтобы есть карамельные яблоки. Сатору, словно прочитав его мысли, снова хихикнул. Он то и дело поглядывал на часы, но взгляд неизменно возвращался к ученику. Юджи был такой простой, такой открытый — даже его ворчание казалось Годжо милым. Словно маленький щенок пробует тявкать на что‑то, чего не понимает, но всё равно смело бросается вперёд. — Пойдём, — Сатору хлопнул Юджи по плечу. — Если опоздаем, все лучшие разберут. Юджи вздохнул, но улыбка всё‑таки прорвалась сквозь сомнения. Он кивнул, и они вышли из дома, у ворот которого их ждал автомобиль. Иджичи устало прислонился к машине, протирая очки платочком. Его обычно аккуратная причёска слегка растрепалась, а под глазами залегли тени — день с Сатору выдался не из лёгких. Годжо с самого утра терроризировал бедного менеджера своей излишней активностью. В свои 26 лет мужчина выглядел так, словно вплотную приблизился к сорока — Сатору такими темпами и впрямь его в могилу сведёт. Небо ещё светилось тёплыми оттенками заката, бросая длинные тени на асфальт. Юджи, вынырнувший из-за ворот, сразу заметил утомлённый вид менеджера. Он лучезарно улыбнулся и широко помахал рукой: — Иджичи‑сан! Добрый вечер! Спасибо, что согласились нас подвезти! От этой искренней, тёплой улыбки что‑то в груди Иджичи отпустило. Он невольно расправил плечи, а на губах сама собой появилась ответная лёгкая улыбка. — Добрый вечер, Юджи‑кун, — тихо ответил он, открывая заднюю дверь автомобиля. — Всегда рад помочь. Юджи запрыгнул на заднее сиденье с юношеской резвостью, Сатору устроился рядом — расслабленно, но с едва заметной улыбкой, будто заранее знал, что дорога будет забавной. Краем глаза он заметил, как расцвёл Иджичи от похвалы мальчишки, и не смог удержаться: — О, не обольщайся, Иджичи, — хмыкнул Сатору, откинувшись на спинку сиденья. За что получил вопросительный взгляд Итадори. Брюнет едва заметно вздрогнул и тихо вздохнул, но улыбка на его лице всё ещё держалась — видимо, искренность юного шамана успела дать ему небольшую подзарядку. — Ну что, Юджи, готов к фестивалю? — Сатору подмигнул, когда машина тронулась с места. — Ещё бы! — Юджи подпрыгнул на сиденье, едва не ударившись головой о потолок. — Хотя… вы точно не забыли про какое‑нибудь проклятие по пути? Сатору громко рассмеялся: — Да ты никак зациклился на проклятиях! Так и быть, если ты так настаиваешь, то я поищу тебе задание! Дорога до станции пролетела незаметно. Сатору, откинувшись на спинку кресла, рассказывал Юджи о делах минувшего дня: — Представляешь, сегодня утром пришлось разбираться с проклятием особого ранга — пряталось в старом складе у порта. О таком типе проклятий, я тебе как раз рассказывал на прошлой неделе. Эх, жаль некогда было его тебе показать. А днём я ещё заглянул в техникум… — Как там ребята? — Юджи подался вперёд, глаза загорелись любопытством. Мужчина на мгновение замер, а потом мягко улыбнулся, глядя на нетерпеливо ждущего ответа Юджи. — Они просто скучают по тебе, — сказал Сатору, намеренно опуская подробности. — Нобара всё время вспоминает, как вы спорили из‑за мелочей, а Мегуми… ну, он молчит, но я вижу, что он тоже переживает. Юджи опустил взгляд, и в груди неприятно защемило. От слов наставника в душе разливалась тёплая радость — значит, друзья действительно его не забыли. Но тут же пришёл укол вины: он знал, что они мучаются неизвестностью, думают, будто он погиб, а он не может просто взять и сказать им, что жив. — Надо будет… — он запнулся, подбирая слова, — Хотя бы....нет, ничего... — Всему своё время, — Сатору щёлкнул мальчишку по носу. — На программе "обмена" всё им расскажешь. Юджи кивнул, стараясь отогнать тревожные мысли. Вскоре они уже сидели в поезде, мчавшемся в Сендай. Юджи прилип к окну, жадно впитывая мелькающие пейзажи. Сатору наблюдал за ним с лёгкой улыбкой — как тот восторженно реагирует на каждый новый вид, как глаза загораются при виде особенно живописного места. По дороге Сатору продолжал рассказывать — теперь уже о старых временах, когда сам был студентом, о забавных случаях на тренировках, о том, как однажды чуть не устроил пожар на кухне школы, пытаясь приготовить что‑то «особенное». Юджи хохотал, забывая о тревогах, и даже пару раз поддразнивал наставника: — И вы называете себя сильнейшим? Даже яичницу приготовить не смогли! — Эй, — Сатору шутливо нахмурился, — это был эксперимент! А эксперименты не всегда удаются с первого раза. Поезд прибыл на станцию. Юджи первым выскочил на платформу и замер, оглядываясь по сторонам. Он сразу узнал всё: и эту станцию метро с её характерной вывеской, и ряд магазинчиков у выхода, и даже старый дом с красной крышей на углу улицы. Всё было таким родным. Таким тёплым. Чувство, щемившее грудь, было одновременно и радостью возвращения, и лёгкой грустью — будто он наконец коснулся чего‑то дорогого. — Ну что, — голос Сатору вывел его из задумчивости, — идём за карамельными яблоками? Нам повезло, что фестиваль проходит совсем рядом. Юджи обернулся, широко улыбнулся и решительно кивнул: — Да! Пойдём! Летние сумерки мягко окутывали улицы, и огни фестиваля вспыхивали сказочными созвездиями: разноцветные фонарики, бумажные гирлянды, мерцающие вывески лавок. Воздух был пропитан ароматами уличной еды — дымящимися якитори, хрустящими такояки и сладким запахом вагаси. Весёлые крики детей и взрослых сливались в единый праздничный гул, а где‑то вдалеке звучала традиционная музыка. Сатору шёл рядом с Юджи, небрежно засунув руки в карманы, и с лёгкой улыбкой наблюдал за суетой вокруг. Итадори, напротив, вертел головой во все стороны, то и дело останавливаясь перед очередной лавкой или аттракционом. Туда‑сюда сновали парочки, держась за руки и мило переглядываясь; семьи с детьми толпились у лотков с игрушками и сладостями. Несколько подростков пытались попытать удачу в стрельбе из лука, сосредоточенно целясь в мишень, а рядом малыши с восторгом ловили рыбок сачками в неглубоком бассейне. — Сенсей, а давайте посоревнуемся в стрельбе из лука? — Юджи дёрнул Сатору за край бомбера с щенячьим блеском в глазах, словно малое дитя, увлечённое новой игрой. Годжо оценивающе окинул взглядом территорию для стрельбы и неохотно принял вызов: — О, так ты бросаешь мне вызов? Что ж, давай. Они направились к палатке с аттракционами. Хозяин палатки, усатый мужчина в яркой футболке, приветливо махнул им: — Добро пожаловать! У нас простые правила: новички стреляют с пяти метров, любители — с десяти, профи — с тридцати. За каждое попадание — приз! — Мы новички, — весело объявил Юджи, но тут же покосился на Годжо, что отвлёкся на входящее сообщение. — Ну, я точно новичок. — О, тогда вам по пять метров, — улыбнулся хозяин. В первом раунде Сатору с неохотой взял лук, преувеличенно тяжело вздохнув: — Ну ладно, давай попробуем. Только не обижайся, если я тебя размажу в два счёта. Он небрежно натягивал тетиву, целясь будто бы вскользь, и даже пару раз нарочито промахивался, давая фору студенту. Но всякий раз, когда он всё‑таки решал попасть, стрела неизменно вонзалась в цель. Стрельба из лука была неотъемлемой частью воспитания любого члена древнего клана шаманов — и Сатору не стал исключением. С ранних лет он проходил эти тренировки, которые тогда казались ему невыносимо скучными. Теперь же все эти «дурацкие» движения выполнялись почти машинально, даже когда разум лениво отстранялся от процесса Пока Годжо демонстрировал нарочитую небрежность, девушки вокруг начали перешёптываться: — Глянь, какой красавчик в тёмных очках! — шепнула одна подруге, не отрывая взгляда от Сатору. — Может он модель? — восхищённо добавила другая, хихикая и прикрывая рот ладошкой. Юджи, увлечённый стрельбой, сначала не замечал этого внимания, но вскоре начал ловить на себе косые взгляды — кто-то смотрел на него с завистью. После первого раунда хозяин палатки объявил: — Отлично, первый раунд завершён! Переходим на десять метров — теперь будет поинтереснее! На дистанции в десять метров Юджи показал себя неожиданно хорошо: три попадания из пяти. Толпа, успевшая собраться вокруг необычной пары — расслабленного высокого мужчины и энергичного подростка, — одобрительно зааплодировала. Девушки в толпе продолжали обсуждать Сатору: — Эй, возьми у него номер? — Я стесняюсь, давай ты! — Если бы я могла, я бы с ним … Сам же объект всех этих томных вздохов и взглядов не обращал на это никакого внимания. Годжо, видя, как Итадори входит во вкус, вдруг загорелся азартом. Глаза его сверкнули, на губах появилась та самая дьявольская улыбка — та, что обычно означала: «игра началась всерьёз». — А теперь, Юджи, — произнёс он, плавно натягивая тетиву, — посмотрим, что будет на тридцать метрах. Хозяин палатки удивлённо поднял брови: — Тридцать метров? Вы уверены? Это уровень профи… — Вполне, — кивнул Годжо, и в его голосе впервые за всё время прозвучала сталь. На дистанции в тридцать метров молодой мужчина преобразился. Вся его прежняя небрежность исчезла. Он выпрямился, сосредоточился, плавным отработанным движением натянул тетиву, на мгновение замер, прицеливаясь, и выпустил стрелу — прямо в яблочко. Когда Сатору следом поразил одну цель за другой — три выстрела, три попадания в яблочко, — Юджи замер с приоткрытым ртом, искренне поражённый мастерством учителя. Толпа разразилась аплодисментами, а девушки в первых рядах заахали и захлопали в ладоши, не скрывая восхищения. Немного уставшие и раскрасневшиеся от азарта, они отошли от палатки и двинулись дальше вдоль фестивальной улицы. Юджи, не выдержав, лукаво покосился на учителя: — Сенсей, кажется, вы заставляете оборачиваться не только женщин, но и мужчин своим видом, — ухмыльнулся он, кивая на группу девушек, которые всё ещё поглядывали в их сторону и оживлённо переговаривались, и парней, что стояли на углу и кидали завистливые взгляды в сторону шамана. Годжо рассмеялся, чуть наклонился к ученику и передразнил его интонацию: — Знаешь, есть одна малявка, которая совсем не обращает внимания на всю мою красоту, — произнёс он с нарочито обиженным выражением лица, наслаждаясь реакцией молодого человека. Юджи искренне не понял, о ком говорит сенсей. Он оглянулся по сторонам, будто ища кого‑то, и растерянно спросил: — Кто? Где? Годжо добродушно усмехнулся и, не сдержавшись, дал ему лёгкий щелбан в лоб. — Да ты, бестолочь, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Ты вообще хоть раз за сегодня сказал, что я красивый? Или хотя бы стильный? Юджи покраснел до кончиков ушей, потёр лоб и возмущённо воскликнул: — Ну сенсей! Я же не… Я вообще‑то пришёл на фестиваль, а не комплименты вам раздавать! — Вот именно, — подхватил Годжо, весело подмигнув. — А мог бы похвалить меня! Юджи фыркнул и покачал головой: — Вы невозможны, сенсей. — Какой грубиян, — Годжо хлопнул его по плечу, нарочито тяжело вздохнув. — Разбиваешь сердце своему бедному сенсею. Неужели я настолько не заслуживаю комплимента? Юджи, уже красный как помидор, ускорил шаг и бросил через плечо: — Если бы вы не вели себя так… так… — Так как? — тут же подхватил Годжо, догоняя его и весело сверкая глазами. — Так невыносимо! — выдохнул Юджи, поглядывая на сенсея из под самурайского шлема, который был главным призом за поражение всех целей с 30 метров. После состязания по стрельбе из лука шаманы неспешно разгуливали по фестивалю, переходя от одного ларька к другому. Юджи буквально светился от восторга — он то и дело дёргал Сатору за рукав, указывая то на яркую вывеску, то на необычную игру, то на аппетитно дымящуюся еду. — Сенсей, смотрите, там лотерейные шары! А вон там — игра с водяными шариками! А тут, тут — мишень для дротиков! Давайте попробуем всё! — тараторил Юджи, глаза его блестели, а щёки раскраснелись от азарта. Он даже слегка подпрыгивал на месте, не в силах сдержать энергию. Годжо не ожидал от Итадори такой активности. Парень буквально тащил сенсея туда, что казалось ему интересным: то к стенду с метанием колец, то к палатке с ловлей рыбок, то к лотку с дымящимися якитори. Сатору не сопротивлялся — напротив, он с неожиданным для себя удовольствием потакал прихотям розоволосого юноши. Причина такого буйного восторга крылась в прошлом. Всю свою жизнь Юджи прожил с дедушкой. Даже когда старик водил его на фестиваль — редкое и оттого особенно ценное событие, — парень старался не лишний раз беспокоить Васуке. Будучи ребёнком, Итадори уже хорошо понимал: каким бы ворчливым и бодрым ни казался старик, годы брали своё. Юджи сдерживал порывы, не настаивал на играх, не просил купить все сладости подряд. Он скромно стоял рядом, пока дед неторопливо оглядывал прилавки, и радовался тому малому, что удавалось получить. Но сейчас всё было иначе. Как только они с Годжо вышли из вагона и пришли на фестиваль, Юджи — пусть уже и старшеклассник — вдруг почувствовал себя настоящим ребёнком. В нём словно прорвалась плотина: теперь ему нужно было всё и сразу — от дерева с пожеланиями до колеса обозрения. Впервые в жизни он мог без стеснения указывать на приглянувшиеся ларьки, требовать попробовать каждое блюдо и настаивать на участии во всех играх. Тем более что за всё платил Годжо — и, что ещё важнее, сам шаман особого ранга не возражал, когда Юджи тащил его к очередному развлечению. Итадори ловил себя на мысли, что почти забыл это чувство — когда можно просто хотеть и получать, не думая о том, не слишком ли ты докучаешь, не устал ли твой спутник, не выходит ли это за рамки дозволенного. Рядом с Сатору он наконец‑то мог быть собой — шумным, азартным, восторженным мальчишкой. И что особенно радовало Юджи — он чувствовал, что Годжо тоже азартен, как и он сам. Он тоже наслаждается праздником. Сенсей с готовностью включался в игры: в метании колец он нарочито хмурился, прицеливаясь, а потом победно вскидывал руки, когда кольцо наконец попадало на бутылку. В ловле рыбок он драматично вздыхал, когда сачок рвался, и тут же хохотал, предлагая Юджи ещё одну попытку "ну что ты, не сдавайся!». Даже когда они ели такояки, Годжо устроил целое представление. Он зажмурился, подул на горячий шарик и воскликнул: — О, это должно быть настолько остро, что даже Сукуна скукузится от этого! Юджи хохотал до слёз, а Сатору подмигивал ему, явно наслаждаясь реакцией. Это придавало юному шаману уверенности — он больше не стеснялся в своих желаниях. Годжо, наблюдая за неуёмной энергией ученика, слегка удивлялся. Конечно, он знал, что Юджи редко сидит на месте, но не ожидал, что парень будет так искренне, так по‑детски рад всему вокруг. Он заметил, как Юджи замирает перед каждым ларьком, как его глаза загораются при виде новой игры, как он чуть ли не хлопает в ладоши от предвкушения. Сатору понимал в чём причина такой непоседливости. Шаман прекрасно знал прошлое Итадори. По Юджи видно, что мальчишка рано познал взрослую жизнь: эта привычка сдерживать свои порывы, осторожность в желаниях — всё выдавало человека, который слишком рано начал думать о других больше, чем о себе. И сейчас, на фестивале, он словно наверстывал упущенное — с удвоенной энергией, с утроенной радостью, с неподдельным восторгом, который Годжо не мог не ценить. — А давайте ещё в эту поиграем! — Юджи потянул его к стенду, где нужно было сбить кегли мячом. — Я вам покажу, какой я меткий! — О, вызов принят, — Годжо шутливо поклонился, сверкнув голубой радужкой поверх тёмных очков. — Но потом не ной, когда проиграешь. Они шутили, соревновались, пробовали разную еду: хрустящие такояки, сладкие данго на шпажках, жареные каштаны. Юджи восторженно комментировал каждое новое блюдо: — Смотрите, сенсей, тут внутри красная фасоль! А вот этот с зелёным чаем — просто объедение! А Годжо поддразнивал его, нарочито драматично «страдая» от остроты или «умирающего» от горечи: — О нет, я отравлен! Срочно нужен противоядный десерт! — Да ладно вам, — смеялся Юджи, — это же совсем не остро! В какой‑то момент Сатору поймал себя на мысли, что ему действительно хорошо. Как будто он вернулся в далёкий 2006 год — в те времена, когда можно было просто бродить по фестивалю и не думать ни о чём: ни о долге сильнейшего, ни о тяжести клана, ни о бесконечных битвах. Пусть мир для Сатору Годжо всегда был приятен, но сейчас казалось, что он словил что‑то необычное — чистое, незамутнённое веселье, пока потакал прихотям Итадори Юджи. Внутри что‑то трепетало, билось о рёбра, а потом затихало, как только он видел очередную улыбку студента. Годжо поймал себя на том, что ему нравится дразнить Юджи — наблюдать, как тот сначала хмурится, потом фыркает, а затем не выдерживает и хохочет в голос или застенчиво отводит взгляд, а иногда даже закатывает глаза в раздражении. Нравится видеть его искренний азарт, неподдельное восхищение всем вокруг, его способность радоваться мелочам так, будто это самое важное событие в жизни. — Сенсей, смотрите! — Юджи вдруг резко остановился перед яркой палаткой, увешанной разноцветными флажками и гирляндами. — Тут столько всего! Нобара мне ещё в прошлый раз говорила, что обязательно надо попробовать их фирменный десерт! Он ткнул пальцем в витрину, где на льду покоилось мороженое с сочными кусочками фруктов, политóе золотистым карамельным сиропом. Десерт выглядел невероятно аппетитно: свежие ягоды, взбитые сливки, хрустящие орешки сверху и листики мяты. — Годжо‑сенсей, давай попробуем это! — восторженно воскликнул Юджи, глаза его горели предвкушением. Сатору, однако, уже отвлёкся на соседний прилавок. Там продавец ловко нарезал ледяную стружку и поливал её густым сиропом ядовито‑розового цвета. — А по‑моему, вот это выглядит куда интереснее, — Сатору указал на ледяную стружку с солёной карамелью. — Смотри, какой цвет! Будто магия какой‑то проклятой техники. И знаешь что? Она наверняка освежает лучше любого мороженого. — Но… — попытался возразить Юджи. — Да ты только представь, — перебил его Годжо, увлечённо размахивая руками, — ледяная стружка тает во рту, солёная карамель даёт неожиданный вкус, а этот розовый цвет… Это же настоящее фестивальное волшебство! В тысячу раз круче банального мороженого. Юджи надул губы и скрестил руки на груди: — Это не банальное мороженое, а фирменный десерт! Нобара его хвалила… — Нобара просто не пробовала это, — с пафосом произнёс Сатору и, не дожидаясь ответа, повернулся к продавцу: — Две большие порции ледяной стружки с солёной карамелью, пожалуйста! Юджи тихо застонал и буркнул себе под нос: — Ну конечно… Опять вы всё решаете за меня… — Не ворчи, — подмигнул Годжо. — Ты ещё скажешь мне спасибо, когда попробуешь. Это же настоящий дух фестиваля — пробовать что‑то необычное, а не то, что тебе кто‑то посоветовал. - Но вы же сами сейчас это мне советуете, - бурчит парень, недоверчиво смотря на розовый сироп. Продавец уже накладывал порции. Юджи бросил последний тоскливый взгляд на витрину с мороженым, но потом всё же вздохнул и покорно встал рядом с учителем. — Ладно, — проворчал он, стараясь скрыть разочарование. — Но если это будет невкусное, я вам этого никогда не прощу. — О, будет вкусно, — уверенно заявил Сатору. — И знаешь что? Если я окажусь прав, ты согласишься сыграть со мной ещё в одну игру. А если проиграю я, то завтра мы сходим туда, где делают это твоё мороженое. Идёт? Юджи на мгновение задумался, потом кивнул: — Идёт. Но я всё равно считаю, что мороженое было бы вкуснее… Годжо рассмеялся и дружески хлопнул его по плечу: — Вот увидишь, Юджи, иногда сюрпризы оказываются лучше ожиданий. А теперь — за дегустацию! Продавец протянул им два бумажных стаканчика с ярко‑розовой стружкой. Юджи осторожно взял ложку, всё ещё слегка дуясь, но уже с проблеском любопытства в глазах. Сатору широко улыбнулся и демонстративно зачерпнул первую порцию: — За фестиваль! За неожиданные открытия! И за то, чтобы всегда находить радость в мелочах. Юджи не смог сдержать улыбку и тоже поднял свой стаканчик: — За фестиваль… — тихо повторил он и наконец решился попробовать. Вечер продолжался. Огни фестиваля и шум толпы всё больше увлекал двух шаманов в праздничную суету летнего Сендая. В какой-то момент, пока Годжо разговаривал по телефону с директором и попутно жевал данго, Юджи убежал за лотерейным билетиком — его выдавали за попадание в мишень в игре с дротиками. Парень так воодушевился, что даже забыл предупредить Годжо, просто махнул рукой и умчался сквозь толпу, сверкая пятками. Когда мужчина обернулся, чтобы спросить у своего спутника, будет ли тот данго, от Юджи и след простыл. Сатору остался стоять ларька, рассеянно разглядывая разноцветные шарики на шпажках. Он уже потянулся было за кошельком, чтобы купить порцию на Итадори, но тут снова завибрировавший смартфон отвлёк его от мыслей о сладком. На экране высветилось имя «Иджичи». Очередное рабочее сообщение. Миссии копились одна за другой: отчёты, запросы на поддержку, изгнание проклятий. Следующий день обещал быть, как всегда, долгим и насыщенным. Годжо вздохнул, открыл переписку и начал нехотя отвечать, попутно распределяя некоторые задачи между студентами. Пальцы быстро бегали по экрану, а взгляд машинально скользил по праздничной суете фестиваля. Сатору размышлял, стоит ли доверить Мегуми и Кугисаки миссию второго уровня или же приберечь её для Маки и Тоге . Всё-таки первокурсники ещё не дорос до заграничных поездок. Внезапно его внимание привлекла пара, устроившаяся на соседней скамейке под раскидистой ивой. С виду — обычная влюблённая парочка: девушка в ярком летнем кимоно с узором из бабочек, с забавными ушками Микки-Мауса в волосах, и парень рядом — в традиционном кимоно тёмного цвета и с маской лисы, скрывающей половину лица. Они сидели близко, почти касаясь друг друга плечами, но что-то в их позах выдавало напряжение. Сначала Годжо подумал, что это лишь лёгкая размолвка влюблённых, мешавшая ему сосредоточиться, с их неожиданными выкриками: девушка надула губы, скрестив руки на груди, а парень виновато улыбался, пытаясь взять её за руку. Но когда они заговорили, Сатору невольно прислушался — и сразу стало ясно: это не просто ссора. — Ну и что, что «не поймут»? — прошипела девушка, чуть ли не топая ногой. — Почему мы должны прятаться, как будто сделали что-то плохое? Парень вздохнул, провёл рукой по краю маски лисы и огляделся по сторонам. — Айко, пожалуйста, — тихо произнёс он. — Ты же знаешь, как это воспримут. Если об этом узнают… Меня могут отстранить от преподавания. А тебя — перевести на другой поток. Разве это того стоит перед дипломной? Девушка нахмурилась ещё сильнее, но потом её лицо смягчилось. Она опустила взгляд, покусывая губу, а затем вдруг подалась вперёд и легко поцеловала парня в щёку — прямо рядом с краем маски. — Прости, — прошептала она. — Я просто… устала прятаться. Преподаватель выдохнул с облегчением, улыбнулся и осторожно сжал её руку. — Я тоже, — признался он. — Но мы же справимся, да? Дипломная уже в следующем году…а там, думаю, уже можно не скрываться... Айко вдруг озорно улыбнулась, её глаза заблестели. Она вскочила со скамейки, схватила парня за рукав кимоно и потянула в сторону ярких огней. — Ладно, зануда-сенсей, — игриво бросила она. — Но сейчас мы идём в фотобудку! И я хочу, чтобы там было хотя бы пять фоток, где ты смеёшься по-настоящему. И без маски! Понял? — Понял, — рассмеялся молодой преподаватель, позволяя себя утащить. — Только не заставляй меня надевать эти дурацкие ушки… — Ещё как заставлю! — хихикнула Айко, поправляя свои ушки Микки-Мауса. Годжо, наблюдавший за этой сценой, не смог сдержать ухмылки. Он проводил пару взглядом, пока они не скрылись за толпой, и тихо хмыкнул. «Бедняга, — подумал он. — Угораздило же тебя влюбиться в собственную студентку. Хотя…» — он на мгновение замер, вспоминая азартный смех Юджи, его горящие глаза цвета янтаря. — «Я, кажется, тоже влип». Мысли невольно перекинулись на самого Юджи. Сатору вдруг поймал себя на том, что всё чаще ловит себя на желании проводить с парнем больше времени — не как учитель с учеником, а просто как человек с человеком. Он тут же мысленно одёрнул себя: «Это просто желание сделать ему приятно, — убеждал он себя. — Он столько всего пропустил из‑за Сукуны. И я сам хочу расслабиться — в приятной компании». Он на секунду прикрыл глаза, отгоняя лишние сомнения. Это раздражало. Годжо слишком расслабился из-за всей этой праздничной атмосферы. «Тут нет ничего такого. Юджи — хороший и старательный студент. Он заслуживает немного радости. Я не собираюсь красть его юность — наоборот, хочу подарить ему кусочек беззаботности. Да? Просто фестиваль, просто смех, просто вечер, когда можно быть собой». Он убрал телефон, сунул руки в карманы и огляделся в поисках своего неугомонного ученика. Где же там Юджи застрял с этим лотерейным билетом? В этот момент из-за угла донёсся знакомый восторженный возглас: — Сенсей! Смотрите, что я выиграл! Годжо обернулся и увидел Итадори, который мчался к нему, размахивая цветным билетом и сияя так, будто только что выиграл миллион. — Что там? — улыбнулся Сатору. — Суперприз! — выдохнул Юджи. — Возможность бесплатно сыграть в гигантские шахматы! Идём скорее, пока очередь не собралась! Годжо рассмеялся, покачал головой и послушно двинулся следом. Сердце снова затрепетало. Шёки обожгло. Осознание того, что его привязанность к юному шаману уже перешла черту, защекотало где-то внизу живота, поднимаясь мурашками по спине и оседая сдержанной улыбкой на губах. "Нельзя, Сатору", - твердил здравый смысл. - "Ты должен беречь его юность". Часы уже показывали десять вечера, когда Сатору и Юджи наконец добрались до главной сцены. Они даже не заметили, как быстро пролетели полтора часа с момента их приезда в Сендай: игры, ароматные такояки и смех — время растворилось в праздничной суете, словно дымок от жаровен, смешиваясь с запахами жареного теста, соевого соуса и цветущей индийской сирени, кустарники которой высадили в прошлом году. Ещё недавно Годжо и Итадори с азартом соревновались в метании колец, пробовали данго, гонялись за цветными билетиками — и вот теперь, немного уставшие, но полные впечатлений, решили сделать паузу. Юджи, заприметив афишу спектакля, буквально загорелся желанием его посмотреть — как дань уважения своему детству, проведённому с дедушкой, который часто рассказывал ему старинные легенды. — Сенсей, давайте посмотрим! — восторженно воскликнул он, дёргая Годжо за рукав. — Это же история про Орихимэ и Хикобоси! Мы с дедом всегда слушалии ее, когда приходили на этот фестиваль! Сатору, впрочем, эта история была не особо интересна. Он со скучающим видом смотрел в телефон, пока слушал лепет ученика, и отмечал в нём задания на завтра — те, что нужно выполнить первым делом. Годжо не был романтиком. Любовь для него была сродни проклятью: уж слишком сильное, неуправляемое чувство, способное вскружить голову и сбить с пути. Он‑то планировал закончить этот вечер на колесе обозрения — с видом на огни города и без лишних сантиментов. Но, взглянув на Юджи — на его горящие глаза, на то, как он буквально светится от предвкушения, — Сатору лишь вздохнул и убрал телефон. — Ладно, — усмехнулся он. — Посмотрим на этих влюблённых. Только не жди от меня восторгов, понял? — Понял! — радостно кивнул Юджи. — Но вы всё равно оцените, вот увидите! Они пробрались ближе к сцене, встав в задних рядах — так, чтобы было хорошо видно, но при этом не мешать другим. Площадка была оформлена в стиле древнего японского двора: низкие фонари отбрасывали мягкий золотистый свет, на заднем плане мерцали искусственные звёзды, а между декорациями струилась небольшая искусственная речка, символизирующая Млечный Путь. В воздухе витал лёгкий аромат благовоний, смешиваясь с запахом разогретой земли и цветущей сирени. Юджи замер, полностью поглощённый происходящим. Его глаза широко раскрылись, губы чуть приоткрылись, а на лице застыло выражение чистого, почти детского восхищения. Он так увлёкся, что даже забыл, что стоит рядом с Годжо — просто впитывал атмосферу, затаив дыхание. Пальцы его слегка подрагивали от волнения, а плечи чуть приподнялись, будто он хотел взлететь вслед за героями легенды. Было стойкое ощущение, что он вернулся на десять лет назад, и вот сейчас стоит рядом с дедушкой и смотрит спектакль. Годжо без особого восторга наблюдал за сценой. Его глаза скрывали тёмные очки, губы были сомкнуты в тонкую линию, а лицо сохраняло нейтральное, почти отстранённое выражение. Он старался сосредоточиться на спектакле, но мысли уносились куда‑то вдаль — в тёмные, холодные глубины, где таились старые раны и непростые решения. В ушах отдавался гул толпы, но он слышал лишь эхо собственных сомнений. В какой‑то момент толпа вокруг зашевелилась: люди пытались подойти ближе к сцене, кто‑то случайно толкнул Сатору в плечо. Но прежде чем контакт состоялся, вокруг него сама собой возникла едва заметная, переливающаяся пелена — «Бесконечность». Техника активировалась непроизвольно, создавая невидимый барьер, не позволяя другим людям касаться Годжо. Воздух вокруг него едва заметно дрогнул, словно поверхность воды при падении капли. Постепенно, чем больше Сатору следил за сценой и наблюдал за восторженным Юджи, тем сильнее его техника распространялась. «Бесконечность» мягко обволокла и юношу, создавая вокруг него отдельный, защищённый мир, чтобы никто не прикасался к нему. Итадори ничего не заметил: он был слишком увлечён спектаклем, не отрывая взгляда от сцены, где Орихимэ и Хикобоси наконец встретились под россыпью искусственных звёзд. Годжо вдруг понял, что сделал это неосознанно и прикусил нижнюю губу в неком раздражении. Понимание пришло резко и неприятно: его привязанность к Юджи слишком велика. Настолько, что даже его проклятая техника реагирует на малейшую угрозу ученику — даже когда никакой реальной опасности нет. «Опять это чувство, — мелькнуло в его голове. — Слишком сильное. Слишком опасное. Оно мешает быть хладнокровным, мешает... Нужно держать дистанцию…» Он бросил взгляд на Юджи, который, затаив дыхание, следил за финальными сценами спектакля. На лице юноши читалась такая искренняя радость, что что‑то внутри Сатору дрогнуло. «Я не могу перестать смотреть на него». Зазвучала тихая музыка — нежные звуки кото и флейты. Занавес из полупрозрачной ткани медленно разошёлся в стороны, и на сцене появились актёры. Юджи невольно сделал шаг вперёд, а Годжо, вопреки всему, остался рядом — не потому, что так было нужно, а потому, что впервые за долгое время ему хотелось просто быть здесь и сейчас, рядом с этим мальчишкой. Спектакль закончился под бурные аплодисменты. Актёры поклонились, зрители начали расходиться, оживлённо обсуждая самые яркие моменты. Юджи всё ещё светился от восторга — он на ходу делился впечатлениями, пока они с Годжо пробирались сквозь толпу к колесу обозрения. — Сенсей, вы видели, как они встретились в конце? — говорил он, размахивая руками. — А мост из сорок! И эти звёзды над сценой… Как будто всё по‑настоящему! Годжо кивал, улыбался, но его мысли всё ещё крутились вокруг того непроизвольного проявления «Бесконечности». Он пытался понять, почему техника отреагировала так остро, почему его защита автоматически включилась не только для себя, но и для Юджи. В голове снова и снова прокручивалась картина: Юджи, заворожённый спектаклем, неосознанно хватающий его за рукав в момент встречи влюблённых. Постепенно Итадори умолк. Сатору не сразу это заметил — он был слишком погружён в свои размышления. Когда же он обернулся к ученику, то увидел, что тот смотрит куда‑то в сторону, задумчиво и чуть отстранённо. В свете разноцветных фонарей лицо Юджи казалось бледнее обычного, а тени под глазами — глубже. — Эй, — Годжо попытался отшутиться, но голос прозвучал неловко, неестественно. — Не говори мне, что ты уже устал от праздника? Мы же ещё не на колесе обозрения! Юный шаман слабо улыбнулся, но ничего не ответил. В воздухе повисла тишина — та самая, что возникает, когда оба понимают: что‑то только что упустили, какой‑то важный момент, который уже не получится поймать. Они подошли к колесу обозрения. Кабинка медленно остановилась перед ними. Сатору пропустил Юджи вперёд, сам зашёл следом, и дверь за ними закрылась с тихим щелчком. Внутри пахло деревом и лёгким ароматом лака — свежим, почти весенним что ли. Кабинка плавно тронулась вверх. Под ними раскинулся фестиваль — огни, музыка, смех, — а над головой расстилалось ночное небо, усыпанное звёздами. Но внутри кабинки атмосфера стала ещё гуще, плотнее. Неловкость, словно туман, заполнила пространство между ними. Годжо почувствовал, как это молчание начинает его раздражать. Непобедимый Годжо Сатору, человек, способный остановить проклятие одним взглядом, был совершенно бессилен против этой странной неловкости и молчаливости Юджи. Он не умел читать чужие эмоции. Все его навыки общения с людьми, отточенные годами, вдруг оказались бесполезны. Стоило только взглянуть на Итадори, и весь опыт уходил в ноль. Юджи просто молчал и смотрел, как за стеклом кабинки, высоко над землёй, распускаются яркие цветы фейерверка. Его профиль был чётко очерчен в свете огней, а глаза отражали вспышки салюта — красные, синие, золотые. Отблески танцевали на его ресницах, создавая причудливую игру света и тени. В этот момент Годжо вдруг вспомнил кое‑что и неловко почесал затылок: — Слушай, Юджи… Ты ведь не обиделся на меня из‑за того мороженого? Ну, того суперпопулярного, с клубникой и мятой? Я просто подумал, что оно слишком сладкое, а ты потом не сможешь есть данго… Юджи медленно повернул голову. На мгновение Годжо показалось, что он даже не слышал вопроса — так глубоко тот был погружён в свои мысли. Ветер, проникавший сквозь щели кабинки, слегка шевелил пряди его волос. — А, это? — наконец отозвался Юджи и слегка улыбнулся. — Нет, сенсей. Совсем не обиделся. Просто… задумался о другом. Сатору внимательно вгляделся в его лицо. В свете фейерверков Юджи выглядел непривычно. Не как обычно — весёлый, шумный, похожий на озорного щенка, который норовит облизать тебя с ног до головы. Сейчас он казался взрослее, чем есть на самом деле. Его черты словно заострились: тени легли под глазами, линия подбородка стала чётче, а взгляд — глубже, почти отрешённый. Он был похож не на щенка, а на цветок сухоцвета — красивый, яркий, с тонкими лепестками, окрашенными в тёплые оттенки заката. Такой цветок притягивает взгляд своей хрупкой красотой, но в нём нет буйной жизни, нет стремления расти и цвести. Он уже достиг своей вершины и теперь просто существует — прекрасный, но безжизненный. Эта мысль неприятно кольнула Годжо. Он вдруг осознал, что редко видит Юджи таким — задумчивым, отстранённым, словно где‑то далеко отсюда. Обычно тот весь — движение, смех, энергия. А сейчас… — О чём ты думал? — осторожно спросил Сатору. — О легенде? Юджи помолчал, подбирая слова. Фейерверк за окном вспыхнул особенно ярко, осветив его лицо золотистым светом. В этот момент Годжо заметил, как дрогнули ресницы Юджи — едва уловимое движение, выдающее внутреннюю борьбу. — Да, о легенде, — тихо ответил он. — О любви, которая преодолевает расстояния. И о том, как важно иметь рядом того, кто будет ждать. Даже если это всего один день в году. Он посмотрел на Годжо, и в его глазах мелькнуло что‑то новое — не детская непосредственность, а осознанность. — И ещё я подумал… что, наверное, такие моменты, когда кто‑то просто остаётся рядом, даже если ему не особо интересно, — они важнее любых фейерверков. Годжо на мгновение замер. Слова Юджи, простые и искренние, сняли невидимую тяжесть, давившую на плечи. Он выдохнул, откинулся на спинку сиденья и тоже посмотрел на фейерверк. Внизу, под ними, люди аплодировали каждому новому взрыву огней. — Ну, — усмехнулся он, стараясь вернуть привычную лёгкость, — если ради этого нужно было потерпеть немного романтики, то оно того стоило. — Правда? — Юджи широко улыбнулся, и в этот момент к нему вернулась прежняя живость — та самая, что делала его похожим на солнечного щенка. Его глаза снова заблестели, а на щеках появились едва заметные ямочки и румянец. — Правда, — кивнул Сатору. — Хотя в следующий раз я всё‑таки хочу начать с колеса обозрения. — Договорились! — рассмеялся Юджи. Фейерверк расцвёл над ними особенно яркой вспышкой, словно подтверждая этот негласный договор. Кабинка поднялась ещё выше, а внизу, под ними, продолжался праздник. Они ещё не знали, что ждёт их впереди. Но этот вечер, этот фестиваль Танабата и те невысказанные чувства останутся с ними — светлым, хоть и немного грустным воспоминанием прошлого. В памяти Годжо навсегда отпечатается этот образ: Юджи в свете фейерверков, то задумчивый, как сухоцвет, то сияющий, как самая яркая звезда на ночном небе. В юности Юджи Итадори не должно было быть Годжо Сатору.