Мужик с алоэ

       Фламбе откашлялся и вытянул руку с букетом вперед. Букет теперь навис над койкой. Фламбе покосился на руководительницу группы управления гневом. Она кивнула. Фламбе поглядел на серое лицо на белой подушке, но так было как-то совсем по-дурацки, поэтому он стал глядеть на монитор сердечного ритма и говорить ему:        – Привет, Мехамен. Это… я. Не знаю, помнишь ли ты меня. Ты хуе… – Фламбе стиснул букет, перевернул в голове «ты»-утверждения на «я» и выговорил: – Я долгое время на тебя сердился, потому что ты… потому что я, видишь ли, преступник, а ты герой, и вот такая фигня у нас получилась. Но теперь я тебя вообще простил и не испытываю ни одного плохого чувства, и не буду об тебя триггериться, увидев по телеку, какой ты до фига был герой и как без тебя этот дебильный город стал еще хуже. На цветы как символ моего… этого самого. Что мне на тебя теперь насрать. – Он повернулся к руководительнице, дернул подбородком. – А? Все?        Она покачала головой.        Фламбе прошипел под нос:        – Да блядь…        – Мне не надо, чтобы ты делал вид, – сказала руководительница, – мне надо, чтобы ты показал, что можешь владеть собой в присутствии людей, которых считаешь своими обидчиками.        – Не «считаю», а они реально!..        – Это, конечно, не оптимально, что встреча не совсем личная, но пока и так сойдет. Иметь заклятых врагов среди супергероев – это для суперзлодеев, а мы теперь…        – «Мы теперь стоим на другом пути», – сказал Фламбе заученно. – Оке, оке, я все понял. – Он подвигал плечами, встряхнул букетом, обронив розовый лепесток на голубое одеяло. Объявил: – Мехамен! Ты мне не враг. Ты делал все по закону, я тебе честно попался, и тебе, конечно, не обязательно было быть хуйлом и отрубать мне… – Руководительница сказала «кха-кха», и Фламбе исправился: – И я прощаю тебя за то, что так получилось. И в следующий раз, когда мы пересечемся на улицах, я буду уже всамделишный супергерой, а ты инвалид с засохшим мозгом, и я на тебя даже не посмотрю. Да? Все? Или мне сейчас надо с ним обняться и стать лучшими подружками?        Руководительница вздохнула, вынула планшет из-под мышки и пометила там стилусом. Сказала:        – Хорошо, зачитывается. Я отошлю заметки о твоем прогрессе Блонди Блейзер. Ну как?        – Это херня – говорить с полутрупом, – сказал Фламбе.        – По большей части вы все равно говорите с триггерными образами в своей голове, а не с живыми людьми. Видишь? Ты побыл в одном помещении со своим бывшим врагом, и никто не пострадал. Значит, ты это можешь.        Да, подумал Фламбе. Надо же.        Я вообще много чего могу.        Он посмотрел на лицо с ввалившимися щеками, нахмурился. Бросил букет на одеяло. Руководительница сказала: микроагрессии тоже считаются. Фламбе заворчал и воткнул букет в пустую вазу, где не было воды. Огляделся. Руководительница посмотрела на часы и сказала, что ей надо бежать, так что Фламбе свободен.        – Сейчас, – буркнул Фламбе, подняв вазу – воды только налью.        Руководительница погрозила ему стилусом, напомнила, что в больнице есть детекторы дыма и охрана, и вышла.        Фламбе подождал несколько секунд, медленно задернул штору вокруг койки. Выдернул букет из вазы и хлестнул им Мехамена прямо по лицу, по голове, по груди и еще раз по лицу. Сказал дрожащим от сдержанного крика голосом:        – Все из-за тебя, сука. Не мог сделать, что от тебя требуется, и теперь я по шею в этом саморазвивающем дерьме. Я могу быть супергероем и без этого! Без этой управление-гневом-ерунды. Все у меня нормально с гневом! Тебя я еще, блядь, не спросил, можно мне на свободу или нет! Но вот, оказывается, без тебя тут не обойтись, а то без этих блядских курсов меня засунут обратно в тюрьму, а курсы не пройдены без того, чтобы я тебя, суку, не покрыл хуями. Чтоб ты знал, – Фламбе сунул правую руку прямо к осыпанному лепестками и листами лицу, – это было очень больно! И болит до сих пор! И мне ни фига теперь не удобно есть китайскую лимонную курицу! – Фламбе пощелкал в воздухе воображаемыми китайскими палочками. – Не получается! А потом ты еще подорвался, и я не могу плюнуть тебе в рожу так, чтобы ты был в курсе. Даже того мне не дал!        Мехамен не шевелился. Фламбе отступил от койки на шаг, занавеска прилипла к спине. Фламбе отдышался, отер рот. Мехамен лежал на большой койке какой-то очень маленький. Трубки к носу, провода под рубаху к груди, трубки из-под одеяла к пакету на крючке сбоку кровати. Повязок нет, гипса тоже. Все заросло, что ли? Только ухо не зашили. А он все не просыпается. Плоский, руки тонкие, под одеялом словно просто складка, а не целое человеческое тело.        – Какой ты… – Фламбе покрутил в воздухе кистью, не нашел слова, – без своей мехи. Что, кто теперь круче? Я сейчас пойду отсюда своими ногами, а завтра мне на настоящую супергеройскую смену в СДС, да, тот самый СДС, где Феномачо и остальные настоящие герои. А ты будешь тут. Я на коне, а ты – нет. Это из рекламы. «Взгляните на своего мужчину, а потом на меня. Да, я на коне». Так вот, это я, блядь, на коне. Я теперь герой, а ты, – он обмахнул Мехамена потрепанным букетом, – вот это. Что, не так ты это видел, а? Не того ты хотел? Думал, будет наоборот?        Мехамен не ответил, и, Фламбе признался себе, хотел он, наверное, просто засадить Фламбе далеко и надолго, а что там будет дальше, было Мехамену поебать. И это Мехамен, вырезанный из газеты, висел у Фламбе на стене камеры, а Фламбе у Мехамена не висел. И, скорее всего, Мехамен не хотел отделать Фламбе так, чтобы он валялся вот на этой койке, а самому стоять над ним и смеяться над пакетом мочи на крючке.        Он даже сражаться сначала не хотел, а предлагал поговорить.        Фламбе отдернул занавеску, бросил букет на столик, сходил с пустой вазой на пост к медсестре спросить, где тут толчок воды набрать. Вернулся, засунул букет, поставил на тумбу с несколькими открытками от фанатов. Сгреб открытки, прочел. Хмыкнул.        – Ну и что? Мне тоже будут такие писать. И что так мало? Не такой ты популярный, как мы тут все думаем?        Мехамен лежал, обсыпанный цветами, как в гробу. В коридоре раздались шаги. Фламбе стал быстро снимать с Мехамена лепестки пионовидных роз и листки эвкалипта, доставал их из рыжеватых волос, из-под назогастрального зонда, из проводов на груди и с наволочки около острых плеч.               – Я лучше тебя просто потому, что лучше тебя, – сказал Фламбе.        Медсестра хрюкнула. Фламбе спросил:        – Что? Есть какое-то правило, что коматозным можно говорить только хорошее?        – Нет, – сказала медсестра и сложила пачку пеленок в тумбочку. – Но консенсус сейчас такой, что люди в коме слышат, что им говорят, и могут потом вспомнить.        – Ну и пусть вспоминает!        – Охота вам сердить Мехамена?        – А я его не боюсь!        Медсестра обошла койку, выдернула простыню из-под матраса, подняла ее край и повернула Мехамена на бок. Поправила ему голову. Стала развязывать рубаху. Фламбе обошел койку, чтобы поглядеть, настолько ли эта задница тощая, как он представлял, но медсестра сказала ему:        – Идите подождите снаружи, не мешайте процедурам.        – Я вписался в часы посещения, между прочим!        – А у меня еще десять таких же, и мне надо когда-то всеми заниматься, я не могу ждать, пока родные-близкие все-таки дадут продохнуть.        – Что, прямо некуда вклиниться, так все Мехамена навещают?        – Мехамена – нет. Вы один.        Фламбе хохотнул.        – Да я и не навещаю! Я – так.        Медсестра посмотрела на него тяжелым взглядом. Фламбе, так и быть, отошел и даже задернул за собой занавеску.               – Отлично выглядишь, Мехасука, – сказал Фламбе, прибрал хвост так, чтобы он лежал не на лице Мехамена, и сделал селфи. – Блонди Блейзер это ест большими ложками. Мне даже какие-то там баллы начислили за якобы волонтерскую работу. Я с тобой говорю и даже трогаю, – Фламбе щелкнул Мехамена по носу, – это тебя стимулирует и помогает твоей реабилитации. Надзиратель по УДО просто уссытся.        Медсестра, прозванная Фламбе про себя Умницей (она не выгнала Фламбе, а, заметив, что он смотрит, стала делать все медленнее и даже объяснять, как глубоко надо засовывать смазанную вазелином трубку и как открутить мочеприемник, чтобы ничего не забрызгать), сказала не надевать перчатки, но руки помыть. Фламбе сходил в пациентскую ванную пустующей палаты, а потом даже протерся антисептиком.        Трогать Мехамена, правда, было непонятно как. Да Фламбе и не собирался. Хватит разговоров.        Фламбе сделал еще одно селфи себя на фоне тела. Мехамен был какой-то помятый после дневных переворачиваний и гимнастики, и Фламбе пальцами счесал ему волосы на сторону, чтобы не портил ему фото.        – Вот так. Что мне еще с тобой делать в виде твоей реабилитации? И лучше бы тебе запомнить мою до фига щедрость и сколько я трачу на тебя времени, и всем потом рассказать! Особенно Блейзер и УДОшникам.        Мехамен не отвечал.        – Как же тебя так угораздило, а? Я вот не представляю, что лежал бы в коме. Это же скучно! И что за фигня с тем, что тебя не навещают? – Фламбе подтащил от окна стул и сел, закинул ноги на изножье койки и принялся качаться на двух ножках. Стал смотреть, как получились селфи, и ставить на них фильтры, а потом начал листать галерею. – Если бы я бы здесь валялся, меня бы навещала как минимум сестра. Я надеюсь. Хотя бы чтобы приводила племянницу. Я знаю, что ей не до того торчать тут каждый день, но так, иногда. Да, я понимаю, что тебя никто не забрал домой, меня бы тоже никто не забрал, куда им… Что, и супергерой, и суперзлодей оказываются в одинаковом положении, а? Даром что я не злодей, да никогда и не хотел, если честно… Тебе еще повезло, что до тебя не добралась какая-нибудь сумасшедшая фанатка, не представилась твоей невестой и не забрала бы тебя на домашнее доживание, чтоб ебать твое бессловесное тело. – Фламбе передернул плечами. – Бр-р! О, а кстати.        Он встал, откинул одеяло на Мехамене. Передернул плечами еще раз: из уретры торчала довольно толстая трубка, это было явно неудобно, ни один мужчина не хотел бы на себе испытать. Фламбе набросил одеяло обратно, сказал под нос:        – Ну, допустим, уважаемо.               – Лечу я, значит… только никому не говори, что лечу, – говорил Фламбе и по одному вытягивал Мехамену слабые пальцы, – мне еще не дали лицензию на полет, лицензию еще, блядь, дожили… там такой ебучий теоретический экзамен!..        Он по одному свернул пальцы к ладони, проверяя, чтобы гнулись в нужных местах, и опять развернул и промял. Как это делать, показала ему медсестра по кличке Зайка, потому что все у нее были зайчиками: и Мехамен, и Фламбе, и бесполезный врач, который только глянул в историю болезни и ушел. Он был зайчиком иронически: медсестра недолюбливала его за чванливую рожу. Или за что-то еще, но Фламбе не понравилась именно рожа.        – Так вот, лечу я, значит, потому что заебался уже ходить пешком, это не смешно меня заставлять ходить пешком, – говорил Фламбе, крепко взявшись за предплечье и сгибая кисть туда-сюда, – и вижу эту бабку. Идет, тащится, в халате, все как мне этот мудак-диспетчер сказал. Ну я беру эту бабку, пытаюсь от нее добиться чего-то, но там уже все. Ага, значит, наша, тащу ее в больницу, куда мне мудак-диспетчер направил. А там уже другая бабка, ее поймали и привели прохожие. И вот другая бабка – это была моя бабка, оказывается! – Фламбе поднял руку Мехамена и стал, не дергая капельниц (а то Зайка дала бы ему пизды) разминать локоть. – То есть, та бабка, которую я поймал, за которой я бегал, прочесал несколько кварталов – это просто другая случайная дементивная бабка! Которая тоже потерялась. Там потом прибегала ее дочка, меня благодарила, все такое – но раз это не та бабка, за которой послали команду Z, значит, мне и баллов не положено! Представляешь? И этот мудак диспетчер даже не попытался ничего там у себя в бумажках сделать, чтобы это как-то засчиталось. Каз-з-зел, – сказал Фламбе с чувством.        В палату заглянула медсестра.        – Ну как вы тут, зайчики?        Фламбе показал, как он медленно крутит Мехамену руку в плече. Медсестра сказала: ну какие вы умницы. Если что-то не получается, лучше подожди меня. Фламбе ответил, что все у него получается, это не то чтобы ракетостроение. Зайка убралась. У нее образовалась куча других пациентов и растворилась куда-то напарница, и подолгу сидеть и делать зарядку Мехамену просто не было времени, обработала от пролежней – и побежала. Зарядку чаще всего вообще делали всякие родственники. А некоторых и мыли сами, а персонал был только рад.        – Дурак ты, Мехамен, – сказал Фламбе привычно, и не придумал, почему Мехамен дурак в этот раз. Что не завел семью, которая с ним будет мудохаться? У Фламбе есть какая-никакая семья, а толку.        Фламбе положил тонкую руку вдоль тела. Встал со стула, взялся за плечи и промял. Подумал: вот бы мне так кто-нибудь сделал. Перетащил стул на другую сторону койки и взялся за другую руку.        Пробормотал:        – Что б мне кто-то когда-то еще сказал, что я умница. Только ради этого я тут, только ради этого, не подумай там себе чего.               Все куда-то побежали, Фламбе шел, словно против течения. Обернулся.        В его – Мехамена – отделении тоже происходило движение. Он поймал Умницу, спросил, куда все намылились. Она сказала коротко: происшествие, много жертв, все в приемный покой. Набросила на шею стетоскоп и побежала к лифту. Фламбе буркнул: понятно. Как он со смены – так начинается самое интересное!        Мехамен лежал в палате один. Фламбе снял с плеча сумку, достал и бросил ему на одеяло книгу. Выложил телефон на тумбочку, повесил толстовку на один из рогов капельницы. Протер руки, нацепил смотровые перчатки из коробки на стене, проверил глаза (влажные, закапанные), повернул на бок и посмотрел спину, понюхал простыни и рубашку (свежая, сменили, опасные потенциальными пролежнями зоны смазали). Ладно, значит, ничего не надо, пусть бегут. Фламбе посмотрел пакеты капельниц и энтерального питания. Менять еще не пора.        – Так и что ты жалуешься, Мехасука?! Не слышал, происшествие. Вот кому-то повезло, это сколько баллов можно срубить. – Фламбе потянул перчатку с руки, а потом глянул на мочеприемник. Неприлично полный. Сказал: – Ясно, вот что забыли. И что, это я должен? Да? Ты так думаешь? Вот ты наглый, конечно, я поражаюсь. Думаешь, если ты Мехамен, то вокруг тебя все будут прыгать? Что тебе все должны? Да тебя уже все забыли, даже фанклуб как-то завял. Ты и не тусовался с фанатами, я знаю. И я прям уверен, что нет никакого спроса на твою мочу, – Фламбе присел у койки, поглядел на мочеприемник, подвигал челюстью. – За ссанину Блонди Блейзер фетишисты очень даже бы заплатили. За ношеные трусы и все такое. А я даже твои салфетки для ебла никому не смог бы толкнуть. Эх, ты, никакого профита. – Фламбе встал, порылся в тумбочке с расходниками у дверей, нашел там новый мешок. Сказал: – Не буду сливать! Сам сливай свою ссанину. Пиздец, мы с тобой даже не особо знакомы, а тебе бы уже по мне жидкости свои размазать. – Фламбе снова присел у кровати, достал коннектор, засунул в отверстие нового мешка, повесил, а на коннектор старого надел колпачок и донес до ведра биологических отходов, которое в этот раз почему-то увезли в соседнюю палату с тоже коматозным мужиком, у которого голова держалась на шее только при помощи огромной железной конструкции.        Фламбе выкинул перчатки следом в ведро и сам себе сказал:        – Какой ты умница, зайчик.        Хмыкнул, пристроился рядом с койкой на стуле, закинул ноги в бахилах (за ноги без бахил на кровати на него орала медсестра, тут же ставшая для него Злюкой). Открыл книгу. Начал:        – «Первый шаг на пути исцеления – принять собственную ответственность в полной мере и перестать отрицать правду о себе и своей жизни». Ну, а я что, кому-то вру? Никому я не вру, Мехамен, даже вот себе. А ты? Думаешь, наверное, что ты не жалкий и не конченный. Так вот, дай-ка я тебя разочарую. Ты абсолютно беспомощный и, как я вижу, никому не нужный. Я могу тебя задушить прямо сейчас, могу сделать с тобой все, что хочу, любое унижение, любое издевательство. Я всесилен, а ты никто. Вот. – Фламбе тряхнул книгой, продолжил: – «Постоянно испытывать стресс, паниковать, чувствовать себя несчастным – это совсем не дело. Что-то явно идет не так, и чем дольше вы пытаетесь «принять и полюбить себя», отказываясь признать реальность, тем дольше будете мучиться». Слышишь, что умные люди говорят? – Фламбе подумал, сложил книгу на колено страницами вниз. – Реальность в том, что ты раздавлен, и ты, может, не проснешься никогда, хотя что-то там у тебя в мозгу происходит, так говорят, по крайней мере, этот, с ебалом… Может, ты проснешься и останешься дураком. И никогда не узнаешь, что получилось из нашей той встречи. Ты вот хотел со мной поговорить. Что ты хотел сказать? Тебе было, что сказать, или ты просто зассал и не хотел, чтобы я тебя бил? – Фламбе хмыкнул. – Я это понимаю. Неохота быть поджаренным. Ты же просто человек в железном костюме. Ясно, что страшно против меня. Ха… А сейчас тебе страшно? Ты понимаешь, что происходит, или просто спишь? А когда ты взорвался – было страшно? Это такой сладкий момент. Я тебе даже завидую. В такие моменты хочется жить. Потом, правда, если выживаешь, начинается полоса хуйни, – Фламбе потер культи пальцев, – но если преодолеть и ее… Ладно! – Фламбе подобрал книгу. – «Лучшее, что можно сделать из любви к себе, – это отказаться мириться с причинами несчастья и найти в себе силы четко обозначить проблему». Причины несчастья – это, блядь, столько всего, что я даже не знаю. Я думал, что это ты, ну, когда сидел, конечно, кто же еще, кто меня засадил за решетку… Но ты – просто раздавленный пацан, который тогда шел меня арестовывать, потому что ты, блядь, герой и не можешь по-другому. У тебя из этой мехаштуки такой голос… я не так тебя представлял по голосу. Не обижайся, что я не стал с тобой бесед беседовать, я там был не для того. Поздно было уже для разговоров, я все решил. – Фламбе с хрустом перевернул страницу, сказал бодро: – А ты, сука, мог бы просто меня прирезать, и каждый бы получил то, что хотел. А, да, кто б тебе тогда суставы твои разминал, чтоб ты не развалился, когда придешь в себя? Хитрый ты. Ладно, слушай дальше. «Возьмите лист бумаги и ручку и запишите по порядку все, чем вы недовольны». О-о, блядь, как насчет «всем», правильно я говорю?..               Фламбе поставил на подоконник горшок с алоэ. Сказал:        – Что таскать букеты каждый раз, они тебе, во-первых, до пизды, а во-вторых, они каждый раз мрут. А это живое. Тоже цветок в каком-то смысле. У нас они растут. – Он поддел пальцем колючий листок. – Не то, из которого делают крем, а другое. Не совсем зеленое, какое-то с коричневым… «У нас» – это дома. Я тебе рассказывал вообще про Герат? – Фламбе обернулся к койке. – Если ты не будешь пиздеть и задавать тупые вопросы, то так и быть. О доме – только себя раздергивать, но ты хороший, блядь, слушатель. Я сто лет уже… – Он вздохнул. Повернул горшок так, чтобы с койки не было видно остатков ценника. – Если отъехать от города, там еще немного долины, а потом уже начинаются горы. И там пустыня, но не пустая, там много чего растет, но оно не такое зеленое, как в городе…                      …Роберт вплыл в душную реальность. В реальности были свет и голоса, и чесались глаза, и саднило горло. Оставалась позади темнота, которая раньше не казалась темнотой.        Вокруг него стала происходить суета. Его трогали и спрашивали, чувствует ли он что-нибудь. Он почему-то узнавал голоса и немного даже лица, но словно через пелену, как будто малоизвестных актеров из полузабытого фильма. Просто что-то отзывалось на них.        …– Да я понимаю, что он спит, – сказал один из голосов в один из дней из-за занавески, – что он еще может делать. Я как обычно. – Зашуршала занавеска, Роберт закрыл глаза и лежал неподвижно. Голос стал яснее: – Надо что-нибудь с ним делать? – Медсестра отвечала из, кажется, коридора, и голос сказал: – Ну и ладно, тогда просто. Что, сучка, соскучился?        Роберт постарался ничем не выдать, что он в сознании. Это кто-то явно знакомый, со знакомыми он встречаться пока не готов, потому что никого знакомого, кто мог бы к нему прийти, он не помнил, а разбираться с амнезией утомительно и занудно: тебе говорят, что это твой ближайший дружок, а ты делаешь тупые глаза, и всем неловко. Ну уж нет.        – Сегодня день уродов просто какой-то, – сказал голос, перемещаясь вокруг койки. Стукнула мебель, в ноги Роберта что-то уперлось. – Нет, ты посмотри на это. Я имею в виду, если вы посылаете мне дикпики, то хотя бы, блядь, надрочите, а то вот это уныло висящее мероприятие кого должно привлечь? Как флаг на тюрячке, честное слово, такая же тряпка. Не, ладно, не всем повезло с хуем, как мне, хе-хе, да и тебе, так что приосанивайся лежи, пока я тут рассказываю… О, вот, сообщения. Сообщения – это хуже. Вот этому не понравилось, что я ему по одному слову отвечаю, сразу в блок. Какая цаца! У меня руки заняты были, я держал ребенка-дебила, который хотел выпасть из окна и застрял. Тебе тоже было смешно спасать идиотов, которые попали в идиотские ситуации по своей идиотской вине? Это даже спасением не считается, так… то ли дело землетрясение или там пожар, вот тогда героически. Ну ладно, баллы хоть получил. А этот урод мне «односложные ответы – в блок». Сам иди в блок, ты какие мне вопросы задавал, чтоб я развернуто на них отвечал?! Рост и вес, я что, эссе должен на эту тему накатать? Недостоин ты знать мой рост и вес, тем более, в профиле написано. Деби-ил. – Произошло движение в ногах Роберта, скрипнула мебель. – Так, этот неопределившийся бисексуал, бросает он мужиков и уходит к бабам… туда и дорога! Попутного ветра в сраку. Как будто у баб проблем мало, давай тебя им еще. О, вот этот. Скользкий тип. Он меня в прошлый раз прокатил, видите ли дела у него нарисовались. А как хуй зачесался – так написываем. Нет, у меня тоже дела. – Зацокала озвучка клавиатуры. – «Не могу сегодня, ухаживаю за лежачим больным». Оба-на! Я лучше тебя, Дэвид, потому что просто лучше тебя. Э-эх… – сказал голос с зевком. – Самое, блядь, смешное, Мехамен, в том, что мне иногда реально лучше тусоваться с тобой, чем с этими обсосами. Ты слушаешь, не возражаешь, соглашаешься, что я всем хорош. С тобой можно обсудить и книжки, и все. Ну и супер супера поймет, хотя какой ты супер, так, начинка для жестянки. И вообще, как будто тут у меня время не зря потрачено. Понимаешь, о чем я? – Снова произошло движение, на Роберте поправили одеяло, прибрали волосы на сторону. Раздался очень тихий хлопок, к губам прикоснулось жирное. – Вот так, ты все еще потресканный. Мужикам это не нравится, запомни.               Роберт никак не мог вспомнить, что это за мужик. Он несколько раз подглядывал, когда был уверен, что мужик отвернулся. Высокий, длинноволосый. Не медперсонал, хотя ведет себя так. Неужели правда какой-то личный знакомый? Или фанат? Роберт припоминал эхо разговоров: сумасшедшая фанатка…        Если бы этот мужик видел, что Роберт открыл глаза и уже что-то сам говорит, немного двигается, сосет из соломинки, то он бы, наверное, перестал закидывать ноги на койку и рассказывать о том, как прошел его супергеройский день и каких ужасных чучел он отвергнет вечером, и Роберт ничем себя не выдавал. Лежал при нем плоско и слушал.        С ним никто не говорил так много. Только Чейз.        А отвечать необязательно, мужику, кажется, и не нужны были ответы.        Он все-таки выглядел знакомым, но в памяти все перемешалось. А копаться в ней лишнего Роберт не хотел, там ему было в основном больно.               Практически ежедневные разминки, оказывается, помогли. Роберт скоро смог садиться, поднимать руки и ходить.        Загадочный его знакомый пропал. Алоэ осталось.        Роберт забрал его с собой на квартиру.        Он оставил свои контакты у медсестер с надеждой, что, если этому знакомому будет надо, он найдет Роберта. Вдруг надо. Забрать алоэ, например.        Воспоминания накатывали волнами. И голос, и прикосновения. То ли его, то ли персонала. Роберту хотелось думать, что – его. Вдруг у него есть человек, который узнал, что с Робертом – Мехаменом – произошла беда, и был с ним рядом. Странно об этом думать, и Роберт так и не вспомнил, откуда этот мужик вообще взялся, но даже если это сумасшедший фанат… Это как с Беконом, который его, к счастью, не забыл за эти месяцы и которого взял к себе полицейский, который приехал вскрывать квартиру по вызову соседа. В квартире нашлись документы и фото, по ним – Мехамен в больнице. Роберт очень благодарил полицейского, полицейский был рад помочь Мехамену. Астральный Мехамен был любимый супергерой моего бати, он тоже полицейский, а дайте автограф, а когда вы обратно в поле, а, как жаль, а мой напарник тоже получил пулю и после этого не смог вернуться на службу, так что всякое бывает…        Невозможно быть совсем одному, и Роберт завел Бекона. А мужик с алоэ завелся сам, и это тоже было неплохо. Животное и одностороннее знакомство – это уровень связей, которые Роберт готов поддерживать.               – Эй, нельзя же так нервничать в первую же смену, а ну!.. – сказал голос с акцентом через общий смех новеньких подопечных, и Роберт прикрыл на секунду глаза, потому что в голове завертелся вихрь. Роберт проморгался и хотел было уговорить всех успокоиться, но Чейз подключился к каналу и гавканьем добился тишины.        …Пресс-конференция прошла хуже, чем он думал, но что поделать. Начиналась какая-то другая жизнь. Дома Роберт сунул палец к корням алоэ, как всегда зачем-то делал, и ему казалось, что он научился различать степень сухости земли.        Тем вечером он не влез в драку с мародерами, а позвонил в полицию, сообщил адрес, описал преступников, продиктовал номер их машины. Сейчас он уже не супергерой, а «раздавленный пацан», но, как говорил продравшийся через оцепенение комы голос, это – «оке». Окей. Нужно честно посмотреть в лицо своим обстоятельствам. Роберт будет делать, что может – пока. А потом посмотрим.        Блонди Блейзер, настоящей супергероине, понравился этот подход. Она прибыла раньше полиции, раскидала мародеров, представилась и предложила пойти в бар, но Роберт ответил, что ему не надо бы пить, это вредно для восстановления, а восстановление – это его ответственность, и самая панковская и радикальная вещь, которую он может сделать – взять эту ответственность на себя и серьезно к ней относиться.        Голосу, по собственному его признанию, это помогло, хотя вести себя, как стадо бабуинов, и наводить хаос везде и среди себя гораздо, конечно, веселее.        Вместо бара они с Блонди Блейзер посидели на билборде, Роберт согласился на офисную работу с перспективой починки мехи. Все налаживается. Голос так и говорил: «самое, блядь, смешное, что когда ведешь себя ответственно, реально все начинает налаживаться, это выглядит, как какая-то наебка».        А в офисе СДС Роберт встретил Чейза, и это был подарок дороже всего остального.        …Теперь Чейз успешно заткнул разбушевавшуюся команду Z, и Роберт приступил к обязанностям.        И что-то было как будто не так, но не в плохом смысле, а просто болталось на периферии сознания. Как много чего болталось у Роберта после месяцев забытья, и он уже привык.        В перерыв он сходил в архив и посмотрел личные дела команды еще раз. Задержался на одном. Погуглил в телефоне фото. Костюм, огонь… это он, из того пожара в молле. Роберт поморщился, во рту тут же стало сухо, будто от жары. Вот это номер, конечно, встретиться на работе.        Роберт стал приглядываться и прислушиваться.        – Фламбе, отклоняешься от курса.        – Так быстрее, не манди, оке? Знаешь, что произошло с последним диспетчером, который мандил?        Роберт поморщился. В висках стучало, в голове было шумно. То ли сны, то ли все, что он, оказывается, видел и слышал вокруг себя, пока валялся на больничной койке, переплелось и пульсировало тревожным клубком.        – Ты из Герата, я ничего не путаю? У тебя написано в деле.        Фламбе помолчал, и замолчали все остальные.        – Какое тебе дело? – спросил Фламбе напряженным голосом.        – У вас растет алое, но не то, из которого делают крем.        Фламбе молчал. Малевола сказала: чего?        …После смены Роберт стоял у мужских раздевалок, и чтобы не торчать просто так, говорил «Хорошая смена! До завтра», и Громила отозвал его в сторонку и сказал: не усирайся так, парень, не подлизывайся, этот «позитивный менеджмент» всех только бесит. Роберт показал ему большой палец.        Фламбе дошел до раздевалок одним из последних, в офисе уже приглушили свет.        Костюм. Но – рост, и волосы.        Роберт заступил ему дорогу. Фламбе остановился, будто споткнулся, и долго смотрел на него. Разлепил губы и ничего не сказал.        Ройд попытался протиснуться мимо них, а потом просто шуганул в сторонку.        – Роберт Робертсон, – сказал Роберт и показал на карман рубашки с красной вышивкой. – Ваш новый диспетчер. Ты не узнал меня по голосу, потому что никогда его не слышал, правильно?        – Один раз, – сказал Фламбе. – Через меху. Совсем не похож.        – Да, так получилось, что динамики неточно передают.        – И в той передаче, где ты уходил на пенсию, а тебя хуесосили журналисты.        – Допустим, не на пенсию…        Фламбе отвернулся.        И что теперь, подумал Роберт.        Что-то должно произойти теперь.        – Я забрал алоэ, – сказал Роберт. – Это второе живое существо, которое я пока что смог не уморить. Первое – собака. У меня собака. А у тебя?..        Фламбе рассмеялся.        Роберт подумал, что уже слышал его смех.        – Тебе девять лет? Ты так знакомишься? Сейчас спросишь, какой мой любимый цвет?        – Какой твой любимый цвет? Я мог бы догадаться, что оранжевый…        – Мимо, Мехасука.        Роберт прижал палец к губам.        – Давай не кричать мою тайную личность на весь СДС.        Фламбе хмыкнул. Сложил руки на груди.        – Я понимаю, что, когда я молчу и как бы не слышу, со мной легче общаться, – сказал Роберт. – Так мне, по крайней мере, говорил батя.        Фламбе фыркнул.        А я уже знаю про твоего отца, подумал Роберт. Много я про тебя знаю, только я не думал, что именно – про тебя.        Фламбе запрокинул голову и сказал со стоном:        – Это так максимально неловко!        – И не говори, – сказал Роберт. – Не думаю, что есть какие-то правила, как вежливо себя вести в таких ситуациях.        – Правду говорят, что коматозные слышат, как с ними разговаривают?        – Да, – сказал Роберт. – Я на удивление много помню.        Фламбе наступил на него, сунул палец к самому носу.        – Все, что ты слышал, ты не слышал, и не смей никому рассказать, а то от тебя останется кучка пепла.        – Не останется, – сказал Роберт, – ведь ты так прекрасно управляешь гневом, что я даже не нашел ничего нового в той брошюре, которую ты с выражением мне зачитал.        – Ах ты гад!        Роберт ухмыльнулся.        Было не страшно, а хорошо и даже интересно, будто взялся смотреть новый сериал, и первая серия была увлекательная.        – Я слышал от надежных людей, что тут где-то есть бар для супергероев. Надеюсь, диспетчерам тоже туда можно, – сказал Роберт. – Я угощаю.        – Еще бы! Ты мне должен.        – Ничего не знаю, я припоминаю только твой бубнеж и ничего полезного. И еще букетом по морде.        Фламбе выдохнул с удовольствием: ах ты ублюдок. Закажу самый дорогой коктейль! Роберт сказал, что он не получил своей первой зарплаты, но Фламбе было все равно.