Розы на панцире

Новостройка в центре города. Типичный двор одинаковых девятиэтажных домов, куда так любят селиться молодые семьи. Ника переехал в двухкомнатную квартиру на двадцатилетие — подарок родителей. Вместе с псом Гензелем и черепашкой Греттель он пытался обустроить вокруг себя новый мир, вырвавшись из оков старого, — новые друзья, новые знания, новый район. Лёгкость от отсутствия необходимости оборачиваться и чего-то ждать от вечно занятых на работе родителей. Свобода в отсутствии необходимости наблюдать, как младшему достаётся то, чего когда-то так не хватало ему самому. Третий курс университета по направлению медицинской биохимии Ника начал уже на новом месте. Иметь собственное жилище удивительно стимулировало обучаемость. И самостоятельность в том смысле, что надо вечно заботиться о том, чтобы в квартире была еда и чистая одежда. Про общую чистоту он вспоминал… когда надо было об этом вспоминать. Мусор выбрасывал ровно тогда, когда в ведро уже не вмещался очередной поддон от полуфабрикатов. Полы мыл, когда комки пыли ясно виднелись на поверхности ламината. Или когда хотели нагрянуть однокурсники, но таких случаев можно было пересчитать по пальцам. Чаще всего у студентов не было времени не то чтобы ходить друг к другу в гости – хоть бы сделать все домашки и лабораторки. Ника приплетался домой примерно в восемь вечера, благо от университета до нового дома было всего три остановки на трамвае. Его любимцы всегда ждали хозяина с нетерпением. Гена-Гензель бежал навстречу, помахивая хвостом, как только слышал звук поворачивающегося в замочной скважине ключа. Якутская лайка, он по натуре своей требовал большое количество часов, проводимых на свежем воздухе. Даже несмотря на вечную усталость и студенческий недосып, утром и вечером Ника проводил как минимум час, бегая с Гензелем. Воспринимал это как возможности держать себя в тонусе и не заплывать жирком от постоянного сидения за партой. Греттель же он обнаружил в их родительской квартире, когда они переезжали ещё шесть лет назад. Видимо, черепашка забилась на зиму в какой-то угол, а хозяева уехали, не найдя её. Она просто однажды выползла, до смерти перепугав новых жильцов, но, несмотря на это, Нике разрешили сделать её своим питомцем. И он, конечно же, сразу заметил удивительный рисунок на её панцире: на каждой пластинке словно была выгравирована роза. Родители даже поискали в интернете, думали, может, она редкая и дорогая. Но ничего не нашли, а Ника не позволил выставить объявление. Он хотел домашнее животное. Друга. А родители, пусть и вечно занятые, но добрые, кажется, понимали. Парню даже приходила в голову мысль, а не издевался ли прошлый хозяин над черепашкой. Но всё же вскоре перестал беспокоиться об этом, замечая привязанность, которая, по его мнению, черепахам обычно не свойственна: Греттель всегда показывалась из своего домика, когда он приходил домой, и иногда забиралась в тапочки — его, а не чьи-то там. Единственное, что немного омрачало существование, так это сосед сверху. Первое время Ника просто наслаждался жизнью в тишине и покое, исправно здоровался со всеми, с кем бы он ни сталкивался в подъезде. Но ровно раз в неделю в квартире наверху что-то со звоном падало на пол. И, кажется, разбивалось. И, конечно же, первой мыслью Ники было, что сосед сверху пьёт каждые выходные. Празднует или запивает горе? А, может, по переменке? Месяцок Нике было без разницы. Потом начала раздражать собственная настороженность: ну когда там уже. А потом он решил поинтересоваться у Галины Фёдоровны, старшей по дому пенсионерки с железным характером, кто же живёт в квартире номер двадцать семь. Та и ответила: «такой же, как ты». Ника сначала не понял. С Галиной Фёдоровной они познакомились в первый же день, когда Никины немногочисленные пожитки привёз грузовичок с говорящей надписью на бортах: «Ваш переезд». Дама, считающая подъезд номер два своей вотчиной, как раз возвращалась домой и величаво поинтересовалась, уж не переезжают ли к ним новые жильцы. Иногда Нике казалось, что она обитает не в собственной квартире, а в подъезде или на прилежащей к дому территории, как какой-нибудь мстительный дух — настолько часто он её видел. Каждый раз она непременно завязывала разговор, и он то и дело выдавал ей понемногу своей истории — какими-то ей одной ведомыми способами она словно невзчначай заставляла людей говорить. А когда она поняла, что в её драгоценный подъезд переехал нормальный парень, кажется, успокоилась и стала помогать по мелочи: советом или баночкой варенья. Ещё он знал молодую семью из двадцать третьей и бизнес-вуман из тридцать четвёртой. Впрочем, ему не так важно было кого-то здесь «знать». Просто дайте тишину и спокойствие — зубрить химию не самое лёгкое дело. С очередным треском разбивающего о пол стекла Ника поднял хмурый взгляд на потолок. В последнее время драгоценный сосед устраивал побоища стеклотары почти каждый вечер да по несколько раз подряд. Будь он совсем невменяемым алкашом, Галина Фёдоровна наверняка бы выжила его ещё до того, как заселился Ника. Последующий звон Ника выдержать уже не смог. Со злостью захлопнув учебник и воткнув карандаш в стакан, он кинул беглый взгляд в зеркало — прилично — и потопал по лестнице вверх. Ника напряг слух: даже после звонка в квартире стояла тишина, будто там никто и не жил. А потом как из ниоткуда защёлкали замки. — Чем обязан? Парень постарше, но, может, ещё не тридцать. Лохматые волосы с рыжиной, словно он только что катался головой по кровати. Замызганная одежда явно рабочая — Ника в подобном обычно полы моет, но вот выйти вынести мусор уже б постеснялся. Первое, что удивляет — осознанный взгляд. С вопросом, чуть нервным, будто только что оторвали от чего-то интересного и так и тянет вернуться. — Я сосед снизу, Николай. Можете перестать бить стекло? Шум мешает. Парень смотрит на него пару секунд, а затем в глазах появляется озарение. Он вытирает руку о кофту и протягивает Нике: — Эдуард. Ника старается не показывать, что не хочет жать никаких рук, но стойко выдерживает прикосновение. — Прости, кот терпеть не может мои склянки. Ника почти щурится. «Ну так убери их к чёртовой бабушке!» — Буквально сегодня-завтра, и я закончу. Потерпишь? «Это из серии «мы ремонт затеяли, скоро закончим»?» — Попробую закрыть кошака в спальне, но он может начать выть, а это по децибелам ещё хуже. «Пытаешься сказать, что ничего не изменится?» — Мне нужна тишина. Делайте то, что вы делаете, в другом месте. — Не могу. Просто денёк ещё, ладно? «Какое, к чёрту, ладно?!» — Отдайте кота. «Если дело вообще в коте». Эдуард удивлённо умолкает и оглядывает Нику, кажется, впервые. — А у тебя разве не пёс? Ника удивлённо моргает. — Он со всеми дружелюбный. — Если Кенни вам что-то разобьёт, я не виноват. «Ну охренеть теперь». — То есть я должен заплатить за тишину, на которую имею полное право? — В обществе ж живём. Добродушный смешок вводит Нику в ступор. «Ладно, кажется, не алкаш». Но странный. — Что вы там делаете-то? — А-а-а… Парень неуверенно оборачивается. — Эксперимент. «Чего?» — Много жидкости в склянках. Лаба пока занята, раньше по будням всегда там работал, а уж по выходным тут. «Так, стоп». — Вы по профессии-то кто? — Химик при универе. Ассистент. «Как он тут ещё ничего не взорвал?!» — Я на вас доложу, если не прекратите. Ника наблюдает, как сосед поджимает губы. — Коля… — Ника. — М? — Ника я. Эдуард подвисает на секунду. Виновато опускает плечи. — Это не опасно. Могу документацию показать. Просто мне правда надо закончить. — А мне правда надо готовиться к экзаменам, — Ника знает, что выходит резковато, и складывает руки на груди. — В тишине. И у себя дома, а не где-то. — Кот не будет мешать? Теперь подвисает Ника. Да, точно, кот. Напомните, зачем он это предложил? — Я умею с животными обращаться, — почти автоматически. Сосед вздыхает, снова оглядывается. В глубине квартиры мелькает пушистый серый хвост. — Ты Ника, я — Эд, — он чуть отодвигается, освобождая место. — Заходи.

***

Как-то легко и внезапно серый кот по имени Кенни оказался у Ники квартирантом. Гензель принял его радостно и совершенно не обращал внимания на полный игнор горделивого кота, скача вокруг и периодически, даже по прошествии той пары дней, которые были нужны Эду для завершения всех своих экспериментов, всё равно предпочитал укладываться на отдых рядышком с котом. Ника даже ощутил укол ревности. Кот же к заходившему каждый вечер хозяину относился, будто он ему и не нужен особо, и очень даже легко начал просить еду у Ники. — Обиделся, — посмеялся тогда только Эд, но приставать к коту не стал. Эд оказался парнем спокойным в общении, но немного с приветом, когда доходило до обожаемой им химии: начинал тараторить о формулах, научных работах и вообще переходить на язык молекул, который Ника, слава богу, мог разбирать. Когда Эд замечал, что его понесло, он тушевался, пожимал плечами, мол, вот он я, и молча смотрел в ответ, будто Ника должен был обязательно отреагировать. А тот бы и дальше слушал — молча и не отрывая взгляд — всё-таки специальность смежная. Но приходилось прекращать впитывать и придумывать, что он обо всём этом думает. Тогда Эд снова оживал и беседу поддерживал уже с видом тихого интеллектуала, и Ника никак не мог понять, почему в такие моменты у него на губах играла мягкая улыбка, а в глазах — счастье. От общения, что ли? Может, ему вообще поговорить на эти темы не с кем? А как же коллеги? Или Ника вообще что-то не так понял. На ты перейти было поначалу странно, но Эд настаивал. Якобы в двадцать пять слышать от двадцатилетки «вы» ему и на парах достаточно. С Эдом Ника в принципе чаще использовал в мыслях слово «странно». Странно, что его хочется слушать. Странно, что он приготовил кому-то ужин, когда себя пичкает полуфабрикатами и доставкой. Странно, как Греттель выползает из домика, когда Эд приходит, почти как когда приветствует Нику. Странно, что общение продолжалось, даже когда Кенни вернулся домой. — А что это за вид? Красивая какая. Эд протягивает Греттель лист салата, присев у террариума. — Ну привет, — подмигивает черепашке, медленно потянувшейся челюстями к вкусняшке. — Не знаю. Мы её случайно нашли. Странно, как хочется рассказывать больше: о Греттель, о старом доме, о том, как стал бегать с Гензелем, о смешных одногруппниках, о стрёмных учителях. — У меня конспекты до сих пор валяются. Тебе надо? И как походы в квартиру сверху становятся нормой. — Мне мама огурчиков солёных подогнала. Принести? Как и присутствие Эда в его.

***

Глаза округляются, когда с их преподом заходит знакомая высокая фигура с рыжеватыми волосами. В этот раз волнистые пряди уложены, белый халат выстиран, а на лице — почти незнакомое Нике выражение неэмоциональной серьёзности. Что-то, чуть напоминающее их первую встречу в дверях квартиры, о чём он успел подзабыть. — Ты ассистента знаешь? — уже шепчутся девчонки на задних партах, и Ника чувствует лёгкое самодовольство. А ещё двойственное желание скрыть эту связь. Не потому что стыдно. А потому что… это ведь только между ними? Профессор диктует задание, Эд раздаёт материал. Ника выпрямляет спину почти неосознанно. Третий курс, а ощущения как на первом. Он принимает листы и всё же смотрит прямо в лицо — и застывает. Эд улыбается краешком губ. И еле заметно подмигивает. Глядя в удаляющуюся спину в белом лабораторном халате, Ника чувствует, как расслабляются плечи. И как внутри разливается сладкое осознание: они всё же на одной волне.

***

— Да я ему вообще случайно под руку попался! — смеётся Эд на обвинение в том, что не предупредил, что будет ассистировать именно их профессору. — Я всё в лабе торчал, часов работы на парах не хватало, а у Григорича как раз свой заболел. Ника видел Эда в универе и раньше — в основном издалека, в очереди за реактивами или в той же пресловутой лаборатории, когда не было возможности или острой необходимости подходить. Но вот именно сегодня они идут домой вместе. — Мне кажется, он сегодня перед тобой старался быть поспокойнее. Обычно-то зверствует. — Да что передо мной-то. Я тоже его студентом был, в курсе. Трамвай приходит слишком быстро, они усаживаются рядом. — Если тебе так нравится лаборатория, чего в универе торчишь? — Опыта поднабраться, определиться с направлением. К тому же проект, на котором я стою — как раз то, что мне хотелось изучать изначально. — А кот-то против оказался. — И не говори. — Просто не надо было работу домой таскать. — Но они меня из лабы выгнали! — Потому что ты не спал и не ел. Я раньше не верил, что существуют такие трудоголики. Оказалось, что доступ к лаборатории Эду ограничили, потому что он там однажды заснул на ходу. Ника сначала не верил, потом долго смеялся. А теперь никак не может перестать издеваться. — Ну, ты теперь за мной присматриваешь. — Мне тебя всю жизнь кормить и спать укладывать? — Было бы неплохо. Ника думает, что ослышался, но Эд как-то подозрительно замирает и не смотрит ему в глаза. Мимо проплывают городские пейзажи, заходят и выходят люди. — Эй, наша же! Ника хватает его руку, и они выскакивают на остановку. Парни переглядываются. И смеются. Закатное солнце упрямо пробивается через облетевшие ветки, а с холодным воздухом вдыхается свежесть подступающих морозов. Нике любопытно, нравится ли Эду такая погода, но вопрос почему-то никак не хочет задаваться — слишком приятна тишина между ними, а остаточный образ «было бы неплохо» висит на задворках сознания, заставляя прислушиваться к собственному биению сердца больше, чем к звукам снаружи. За ручку подъездной двери он тянет неохотно. Эд бредёт за ним к лифту, словно специально волоча ноги. Идея возникает в голове, и мозг цепляется, но делает вид, что это просто рутина. — Я пойду сейчас с Гензелем… Хочешь с нами? Ника старается не замечать, как в поднятых на него глазах сверкает радостное удивление. Как спина Эда даже немного выпрямляется, и ноги идут уже с лёгкостью. Вдвоём они приезжают на Никин третий. За дверью слышится радостное шебуршание, стоит только к ней подойти, и Гензель уже стоит у входа, виляя хвостом так, что Эду кажется, что тот отвалится. Пёс принимает ласку хозяина, а потом, будто так и надо, ждёт, чтобы погладил второй двуногий. Эд улыбается и присаживается перед ним на корточки, позволяя лизнуть щёку и обнимая большого пушистика. По привычке поднимает взгляд на террариум и подмигивает высунувшейся из домика головке. Кажется, что Греттель двигает головой в ответ, но с расстояния сложно сказать. Ника позволяет Эду надеть на пса поводок, закидывает в рюкзак термос и старается не думать, что они выходят из дома втроём так, будто всегда это делали. Точно так же когда-то он предложил зайти, так же незаметно они начали сидеть вместе за ужином, обмениваться конспектами, задерживаться дольше, чем собирались, — слишком легко. И опыт, этот ярый соперник обманчивого мозга, подсказывает: так будет и на этот раз с прогулками. Желание ли это, надежда или предчувствие? Маленькое тёплое чувство в груди согревает, даже когда солнце скрывается за горизонтом. Ника втягивает голову в намотанный шарф и, даже зажмуриваясь, ощущает присутствие рядом. Гензель бегает по лужайкам на растянувшемся поводке. — Замёрз? Эд явно поджимает голову к плечами и не вытаскивает руки из карманов. — Буду знать, что уже пора утепляться. И удивлённо смотрит, как Ника тянет его за рукав. Рука выскальзывает из тёплого убежища, и Эд замирает — Ника берёт его руку в свои ладони. — Блин, да я раз в десять тебя теплее, — словно изучает. Тепло его кожи, нежное и ненавязчивое, Эду кажется самым горячим пламенем, а Ника разглядывает его руки. — О, термос дать? — легко поднимает глаза. — Изнутри согреешься. И ждёт, пока Эд отомрёт, — Нике не впервой. Ему даже нравится наблюдать, как шестерёнки у того в голове начинают раскручиваться всё быстрее. И как иногда краснеют кончики ушей. Но сегодня не разберёшь, от холода или от чего ещё. — …Можешь просто за руки подержать? Нике думается, что у него самого краснеют явно не только уши. И, возможно, оно и хорошо, что сегодня холодно. Эд улыбается почти скромно, и Ника протягивает вторую руку, посмеиваясь. Вдали на тропинках парка бродят во тьме лишь собачники, а они стоят друг напротив друга, греясь руками и в маленьком круге между ними будто оберегая от ветра зарождающееся тепло.

***

Нике кажется, что Эд наконец-то переборол свою любовь к лаборатории: по крайней мере теперь он не стремится оставаться там на ночь без сна и еды, а объявляется у него на пороге каждый вечер, чтобы поужинать и выгулять Гензеля. Иногда зовёт к себе, и Ника с удовольствием тискает Кенни, который удивляет даже хозяина подобными приступами нежности к человеку, на котором есть запах другого животного. Возможно, привык ещё за те первые несколько дней, как привык и сам Эд — к присутствию Ники, голосу, теплу. Когда падает первый снег, Эд смотрит на него через окно квартиры снизу, подперев рукой подбородок. Ника с другой стороны стола старательно переписывает домашку. Как-то в шутку он предложил Эду платить за наставления и конспекты, но тот отмахнулся: «едой платишь». А это куда дороже, чем может показаться — к еде ведь идёт не только вкус, а ещё место и человек. Эд укладывает голову на руки и продолжает глядеть за большими пушистыми снежинками. В мыслях мелькает «как в сказке», и что-то внутри соглашается: последние месяцы он чувствовал себя именно так. Глаза закрываются сами, и Ника замечает размеренное дыхание спустя пару минут. Рука на тетради замирает, и он чуть задерживает вдох. Слушает. Смотрит на пряди волнистых волос. На расслабленные плечи, на длинные пальцы. Медленно отпускает ручку и укладывает голову на руки, лежащие на столе, — зеркально. И продолжает смотреть, близко-близко. Сердце замирает, когда парень напротив шевелится, но отскакивать уже поздно. Чужие глаза смотрят в ответ, и дистанция стирается, лишь внутри остаётся колотить: «поймали». Эд не торопится. Ему нечасто удаётся посмотреть, как замирает Ника — обычно это его прерогатива. С улыбкой он чуть склоняет голову набок, смотрит как глаза напротив моргают, и посмеивается. Тянет руку — погладить по голове. — Эд. — М? Волосы под ладонью мягкие и тёплые. Эд чуть склоняет голову вопросительно, а Ника всё смотрит, глаза словно застыли. И качает головой. — Да так. Эд смотрит в ответ и не убирает руку. Время шлёпает мимо, увязая в снегопаде, а они всё лежат на столе, смакуя оставшиеся между ними сантиметры. Ника тянет руку и дотрагивается до волос Эда. Наблюдает, как его глаза в очередной раз замирают, но что-то в их глубине в этот раз иначе, чем обычно. — Ты же не в отношениях? Ника щурится, ещё раз проматывая вопрос в голове, но не расслышать на таком расстоянии сложно. Старается не выдать, как всё внутри пускается в пляс. — А то ты не заметил. И продолжает смотреть в упор. В ожидании и надежде. Глаза Эда чуть сужаются в улыбке, и на выдохе он почти шепчет: — Будешь со мной встречаться? В тишине нескольких секунд Эду кажется, что он ступил в открытый космос — именно так ощущается невозможность прочитать человека, которого раньше всегда понимал. Но Ника возвращает его в атмосферу улыбкой и будто чуть больше зарывается носом в руки: — Угу. Эд задерживает дыхание в попытке запечатлеть мгновение и снова думает: «Сказка».

***

Эд всегда больше тянулся к пушистым любимцам, потому и не придал значения той черепашке, что когда-то жила у сестры. Заезжал редко, почти не запомнил — только светлый панцирь с каким-то аккуратным рисунком. Пропала она быстро. На даче, в саду — не уследили. Тогда это сочли случайностью. Тем более что у сестры как раз всё стало складываться: переезд, работа, человек рядом. Такие вещи редко связывают между собой. Черепах с розами на панцире вообще не ищут в справочниках. О них не пишут статьи и не составляют описания видов. Они просто появляются — на время. Ровно настолько, чтобы в чьей-то жизни стало больше тепла, чем было до этого. А потом исчезают. Ведь в мире ещё достаточно тех, чьей жизни так хочется тепла.