Приручение тигра

Когда Юдхиштхира был маленьким, однажды он увидел в лесу трех тигрят. Он, конечно, не рискнул трогать их, опасаясь, что поблизости могла находиться их мать, но все же подошел достаточно близко, чтобы полюбоваться на них. Хотя тигрята были маленькими, напуганными и явно голодными, они изо всех сил пытались напугать Юдхиштхиру, шипя на него и делая выпады в его сторону. Двое самых крупных защищали третьего, слабого и испуганного, который даже не пытался шипеть. Юдхиштхира не стал нервировать животных и ушел, а через несколько дней вернулся, но, конечно, никого не нашел. Он не расстроился и не огорчился, ведь и так было понятно, что тигрица перенесла детенышей в другое место, но спустя несколько месяцев он заметил в лесу тигрицу и двух тигрят-подростков. И тогда он подумал – были ли это те же тигрята, что и несколько месяцев назад или же это были какие-то другие тигры, но вряд ли в лесу водилось так много тигров. И все же стало грустно, что только два тигренка бежали за матерью. Такова жизнь, подумал Юдхиштхира. Возможно, третий погиб, если это все-таки были те самые тигрята. Эта история подзабылась и Юдхиштхира никогда никому не рассказывал про свою давнюю находку. Не рассказывал и потом, когда волей судьбы познакомился со своими двоюродными братьями, сыновьями царя Дхритараштры. И тогда Юдхиштхира вдруг вспомнил тигрят. Перед ним и четырьмя его братьями стояли сто принцев – в самых дорогих нарядах и золотых украшениях, умасленные драгоценными маслами и притираниями, благоухающие сандалом и цветами. Но они почему-то напоминали тигрят, пытаясь напугать гостей из леса в простых дхоти, с простыми украшениями и всех в пыли. Тогда Дурьодхана, старший принц, действительно напомнил Юдхиштхире того тигренка, что первым зашипел на увиденного им человека. Но Юдхиштхира видел не гнев, не ревность и не презрение в глазах принца, а только страх, замаскированный под браваду и грубость. Но, как и в детстве, Юдхиштхира не стал ничего делать, изучая братьев и делая одному ему ведомые выводы. Юдхиштхира обладал огромным терпением и смирением, а еще он умел ждать. Тогда, в детстве, он много раз думал о встрече с тигрятами, хотел бы все изменить, взять их с собой, воспитать, чтобы они охраняли всю семью Пандавов, но это было бы неправильно, ведь они были такими маленькими и нуждались в своей матери. Чуть позже, когда пятеро Пандавов лишились сразу отца и одной матери, Юдхиштхира мысленно возвращался к тому случаю, думая, что он мог бы так же осиротить тигрят. Потом же, когда все сто пять принцев начали жить во дворце Хастинапура, Юдхиштхира приглядывал за своими братьями и следил за поведением Дурьодханы. Но не для того, чтобы раздражать младшего брата, а чтобы понять его и приручить. Наверное, такая мысль была дикой, хотя ничего дурного в ней Юдхиштхира не видел, ведь приучают же людей правильно себя вести, соблюдать этикет и уважать других. * С уважением как-то не выходило. Дурьодхана как большой кот шипел, плевался и лез царапаться по поводу и без. Но когда всех принцев отправили на обучение в гурукулу Дроны, дело пошло на лад гораздо быстрее. Привыкшие к простой жизни Пандавы очень помогли Кауравам справиться с укусами москитов и находить удобство даже при сне на голой земле. Девяносто девять братьев более-менее справлялись, справлялся и сотый, самый старший, но только Дурьодхана не выразил ни капли уважения к старшему брату и другим Пандавам. Только Дурьодхана по-прежнему шипел и разражался бранью каждый раз, когда гуру ловил его младших братьев за бездельем или недостаточно хорошо выполненной работой. И если Дроне напрямую он опасался дерзить, на Юдхиштхире отыгрывался сразу за все. А Юдхиштхира терпел и ждал. И дождался. Оказалось, гурукулу часто навещал дядя Шакуни, но если до его приезда Дурьодхана хоть как-то старался держать себя в руках, после отъезда все шло из рук вон плохо. Но дело было не в самом приезде дяди, а в его поведении и его словах. Юдхиштхира видел и слышал, как разум юного принца отравляют злые слова дяди, но ничего не мог сделать. Однако же, Юдхиштхира просто ждал. Ждал, когда наступил бы момент, когда бы к тигру, загнанному в клетку, можно было бы подойти. И таких моментов оказалось предостаточно. * Дурьодхана всегда зорко следил за братьями и не разрешал ни баловаться, ни нарушать правила гурукулы, но даже среди работы и тренировок находилось время для купания и отдыха. И, как заметил наблюдательный Юдхиштхира, Дурьодхана старался купаться в одиночестве. Впрочем, даже не только и не просто купаться, сколько подолгу сидеть у воды и грустить. Не нужно было быть зорким, как Арджуна, чтобы видеть глаза принца в такие моменты. Дурьодхана, считающий себя старшим даже среди Пандавов, был одинок и напуган. И ему было плохо и страшно. Хуже того. Если Юдхиштхира умел находить удовольствие даже в одиночестве, Дурьодхана старался не показывать братьям свою тоску, видимо, понимая, что они просто его не поймут и не поддержат, как Юдхиштхиру поддерживали его братья. В семье царя Дхритараштры его сыновья получали много еды, лучшую одежду, дорогие украшения, но не любовь родителей – слепого царя и царицы-матери, закрывшей свои глаза повязкой. И Дурьодхана, как самый старший сын, вынужденно стал и отцом, и матерью для своих младших братьев и младшей сестры, а любовь, хоть и приносящую горькие плоды, впитывал только от дяди Шакуни. И именно поэтому Дурьодхана мучился от нехватки просто друга, с которым можно было бы поговорить без выстраивания сложных цепочек козней и расправ. Наверное, поэтому Юдхиштхира как-то раз просто не выдержал и, подойдя к задумавшемуся брату, просто молча сел рядом с ним, готовясь выслушивать оскорбления и нападки, но Дурьодхана даже не заметил соседства, продолжая смотреть на воду и изредка моргая. Душа принца была неспокойна и Юдхиштхира это почувствовал, пододвинувшись чуть ближе. Наверное, тогда Юдхиштхирой двигала жалость, а не искреннее желание помочь, потому что он протянул руку и осторожно погладил брата по плечу, за что тут же получил по руке от обозлившегося подозрительного Дурьодханы, вскочившего на ноги и чуть было не бросившегося в драку, решив, что над ним захотел поиздеваться ненавистный брат. И что бы Юдхиштхира ни говорил, как бы ни пытался убедить брата в искренности своих намерений, Дурьодхана зло бросил оскорбление и убежал… чтобы вернуться на это же место на следующий день в точно таком же состоянии. * Юдхиштхира продолжил ждать и приручать тигра к своему присутствию. Сперва он просто сидел рядом, не трогая брата, а лишь наблюдая за ним. Затем, когда стал замечать, что Дурьодхана привык к присутствию Юдхиштхиры рядом, начал пододвигаться чуть ближе, через пару недель уже сел рядом, а через полгода наконец-то коснулся его пальцев своими как будто случайно. Спустя еще месяц Юдхиштхира просто лег рядом и закрыл глаза, будто бы разомлев на солнце и расслабляясь, но на деле следя за действиями брата. Дурьодхана опасливо косился на него, отодвигался, затем просто перестал обращать внимание, а потом слегка расслабился и сам, улегшись рядом и попросту уснув. Такое приручение давало сладкие плоды терпения друг к другу, но даже сладость становилась ядом, когда дядя Шакуни возвращался, чтобы истязать душу племянника ядом подозрений и интриг. И Юдхиштхира как будто снова видел перед собой злобного тигренка, шипящего на чужака и пытающегося его прогнать. Хуже стало тогда, когда Дурьодхана решил отравить Бхиму и утопить его. Не сам, конечно. Кто бы что бы ни говорил, а до такого чудовищного поступка Дурьодхана бы не осмелился дойти. Конечно, двоюродные братья ему не нравились, он фыркал на них, провоцировал, как мог, оскорблял, но никогда никого не хотел ни отравить, ни утопить, ни как-то еще убить. И когда Бхима, живой, мокрый и сильно злой вылез из воды и полез в драку, Юдхиштхира вмешался. Нет, не выгораживая Дурьодхану, а останавливая Бхиму, который имел право на ответный шаг, но такая ситуация все только усугубила бы во всех смыслах. Юдхиштхира полагал, что когда тигра хватают за хвост и дергают за усы, пытаясь разозлить, потом не стоило бы плакать, когда бы хищник пустил в ход когти и зубы. Этого тигра не дразнили – мучали. Долго, тщательно, чередуя ласку, еду и выдергивания по шерстинке. Дурьодхана метался, не в силах противостоять дяде и его коварству, не видя и не слыша голоса разума, и не имея сил лишиться единственного человека из родственников, кто хоть как-то любил его. Юдхиштхира замечал и это. Отношение. Предвзятость старших по отношению к старшему Каураву. Дед Бхишма открыто презирал Дурьодхану. Видура недолюбливал. Дрона едва терпел. И только Шакуни баловал, отравляя медленным ядом каждую каплю меда своей любви. И это было ужасно, но ничего другого Дурьодхана просто не знал. С той попытке убийства прошло еще полгода, за которые Юдхиштхира лишь чудом вернул хоть какое-то подобие доверия к себе со стороны Дурьодханы, Шакуни больше не приезжал, а Дурьодхана демонстративно игнорировал Юдхиштхиру даже в такие моменты уединения у реки, пока Юдхиштхира не выдержал первым. * - Я выслушаю тебя, если захочешь, – предложил он как-то. В ответ ему достался только фырк. Не презрительный, не гневный, скорее, усталый – и это был прогресс. - Я вижу, как тебе тяжело, - произнес Юдхиштхира через несколько дней. – Я хочу помочь. Ответом ему был тяжкий вздох и молчание. - Иди сюда, - не выдержал Юдхиштхира спустя несколько недель, когда лицо брата стало усталым и печальным настолько, что даже Арджуна заметил, что старший Каурав какой-то кислый. Дурьодхана промолчал, закрыв глаза, а потом так же молча лег и отвернулся. Сердце Юдхиштхиры не выдержало вида разбитого брата. Может, теперь тоже не стоило прикасаться к брату, но как подумал Юдхиштхира, даже если бы Дурьодхана начал драться, кусаться и пинаться, Юдхиштхира прижал бы его к себе и не отпустил. А пока что Юдхиштхира только протянул руку и погладил брата по голове, прислушиваясь к его дыханию и отмечая малейшие изменения в его напряженной позе. Сколько так он сидел рядом, гладя брата по голове – неизвестно. Сколько слушал отрывистое дыхание, сколько делал вид, что не видит, как едва заметно вздрагивают плечи брата, не слышит, как Дурьодхана едва слышно всхлипывает. Дурьодхана мучился от невозможности даже показать боль своей души. Он и не показывал. Но с этого дня тигр перестал шипеть на Юдхиштхиру. * Он никому не рассказывал об этом. Это было только между двумя. Один приходил на берег реки, второй присоединялся чуть позже и оба молчали, сидя рядом. И изредка Юдхиштхира так же молча предлагал брату лечь ему на колени и постараться расслабиться, а когда Дурьодхана все-таки расслаблялся, Юдхиштхира гладил его по голове, перебирал пальцами волосы и иногда, крайне редко, клал ему на грудь ладонь, как будто продолжал приручать тигра еще глубже. Дурьодхана сперва отмахивался, сбрасывал руку, вскакивал, фыркал, даже рычал, но потом стал поводить плечом, давая понять, что не хочет прикосновений, еще чуть позже – аккуратно убирать руку с себя совсем или же перекладывать ее себе на голову. И Юдхиштхира никогда не смеялся, даже не улыбался, улавливая в поведении своего тигра новые желания. * По прошествии долгих лет обучения почти ничего не изменилось кроме них самих. Юдхиштхира преуспел в мастерстве обращения с копьем, Дурьодхане не было равных с булавой, но как и прежде они приходили на берег реки и молчали. Ругались ли они днем, оскорбляли ли друг друга или братьев, дрались ли – на берегу как будто была какая-то другая жизнь, где они были самими собой, двумя старшими братьями друг для друга и для остальных младших. И все же изменилось многое. Юдхиштхира с грустью понимал, что через пару лет закончится и этой единение, тигр забудет приручение и снова станет хищником-убийцей… но, возможно, зашипит не сразу, увидев Юдхиштхиру. Не сразу набросится, узнав знакомый запах. Может быть, не ударит лапой. А пока Юдхиштхира сидел на берегу реки и перебирал кудри волос расслабившегося Дурьодханы. * Арена Хастинапура ясно дала понять, что тигра не приручить. Дурьодхана не стал щадить Юдхиштхиру, снова попав под влияние дяди Шакуни, теперь уже окончательно. И, что с грустью отметил Юдхиштхира, Дурьодхана обратил взгляд на другого человека, ни кусать, ни рвать которого не захотел сам. В жизни Дурьодханы появился Карна, сын колесничего, отличный лучник и дерзкий молодой мужчина. Юдхиштхира не был бы против ни самого Карны, ни его варны, но в мире Юдхиштхиры все было упорядоченно и выверено. Дхарма не позволила бы принцу принять шудру как равного себе. Увы, но закон – это закон, даже если Карна говорил мудрые слова и думал правильно. * Легче не становилось. Шакуни кружил над Дурьодханой коршуном, Карна неслышно ступал рядом, как человек, приручивший тигра, а Юдхиштхира снова погрузился в наблюдение и терпеливое ожидание. * Долгое время ничего не происходило. Дурьодхана вернулся к оскорблениям, провокациям, опустился даже до нападок, устроил подлую ловушку Арджуне, вынудив того омыть Карне стопы и извиниться – Юдхиштхира молчал и ждал, видя в глазах тигра то, что не заметил бы даже зоркий Карна. Дурьодхана снова мучился, разъедаемый ядом дяди. Тигру было плохо, он метался по своей клетке, не в силах выбраться. Золотая клетка, украшенная драгоценностями, золотой ошейник и крепкий поводок – не то, что было нужно тигру. Он потерял свободу. Не приобрел ее и тогда, когда Дрона приказал напасть на Панчал и отомстить царю Друпаде. Пожалуй, это все только усугубило. Дурьодхана был вынужден подчиниться Юдхиштхире, но перед младшими братьями ему стало стыдно за унижение. Юдхиштхира даже не мог его винить, понимая сложность внутрисемейных отношений братьев. Ему самому было куда проще с четырьмя младшими братьями, чем Дурьодхане с девяносто девятью. И все же Дурьодхана проиграл и попал Друпаде в плен, вынужденный унизительно стоять, связанный веревками у столба. И появившиеся Пандавы с помощью братьям сделали и без того унизительную ситуацию куда сложнее и еще унизительнее. Юдхиштхира даже не удивился, когда на обратном пути из Панчала в Хастинапур, когда отгремели торжества коронации Ашваттхамы как царя половины Панчала, Пандавов наконец-то отпустили, дорогу им преградил Дурьодхана с братьями. - Здесь и сейчас, Юдхиштхира, - прогрохотал Дурьодхана, потрясая булавой и глядя на Юдхиштхиру. – Откажись от трона и признай меня наследным принцем. - Я приму любое решение царя Дхритараштры, - произнес Юдхиштхира, понимая и зная, что не этих слов ждал брат, но других бы все равно не нашлось. Братья попытались возразить, но Юдхиштхира распорядился оставить их с Дурьодханой одних и возвращаться домой. Дурьодхана спешился и отбросил булаву. Юдхиштхира без опасения подошел к нему и положил руку на его плечо. - Дело не в желании носить корону царя, а в стремлении сделать лучше жизнь подданных, - попытался он объясниться, зная, что брат не в том настроении, чтобы внять голосу разума. - Тогда откажись, - попросил Дурьодхана. – Или ты считаешь, что я хуже тебя? - Не хуже, - покачал головой Юдхиштхира. – Ты не можешь быть ни хуже, ни лучше. Мы разные. Дурьодхана мягко сбросил с себя руку брата. - Это ты-то не лучше? – фыркнул он. – Да все Пандавы только и знают, что собирать сладкие плоды вместо горьких, которые остаются Кауравам. - Что ты хочешь этим сказать? – чуть нахмурился Юдхиштхира. - Что вам все всегда достается легко и просто потому, что вы – сыновья Панду. Юдхиштхира горько усмехнулся, не решаясь начать возражать. Он не завидовал брату. Было попросту не в чем. Жизнь во дворце? Но в лесу было больше свободы. Драгоценности и шелка? Но чем хуже простые дхоти и рудракша? Сладости каждый день? Но гораздо интереснее добыть мед самому, сразиться с пчелами, поймать оленя или рыбу, а потом ждать, пока мамы приготовят еду. Чему можно было бы завидовать принцам, воспитанным во дворце, если именно там несчастных детей уродовали ради мести, плели интриги и выстраивали ловушку из коварства и предательства? Юдхиштхира не стал бы завидовать такому положению. Ему было жалко братьев. - Твой отец жив, твоя матушка жива, - начал он мягко. – Нашего отца уже нет. Двое моих младших братьев лишились матери. В чем же тут легкость? - Ты знаешь, - Дурьодхана бросил на него пылающий гневом взгляд. Юдхиштхира знал. Даже не знал – видел, чувствовал, понимал. Но это было совсем не то, что Дурьодхана видел и что он понимал. Панду отказался от трона и удалился в лес отшельником, но он был коронован, его потомки должны были занять место царя, но это была всего лишь политика. Хуже было лишь то, что в детях Панду все окружение видело несчастных сирот при вдове. Их жалели, в них заранее видели только дхарму, им действительно старались дать все лучшее, но Юдхиштхира не был в этом виноват. Хотя знал того, кто беззастенчиво воспользовался своим положением и потребовал к себе особого внимания. Арджуна был слишком амбициозным и именно он стал причиной, по которой гуру Дрона прогнал Карну, не став его обучать, и покалечил Экалавью, увидев в нем конкурента Арджуны. Именно Арджуну Дрона и назвал лучшим лучником в Бхарате, чем вызвал гнев Карны. Тут Юдхиштхира был не рад говорить лишь правду. Карна на арене Хастинапура говорил горькую правду – Дрона не должен был превозносить достижения своего ученика, называя его лучшим. Это было только его мнение относительно только его ученика. Это была гордость за Арджуну, но гордыня – перед царем Хастинапура и зрителями. Дурьодхана бился ради одобрения отца, Арджуна просто красовался. А Юдхиштхира был вынужден согласиться с братьями и гуру в том, что соревнования были устроены лишь для принцев, но не для сына колесничего. Увы, Юдхиштхира не мог бы приободрить лучника, чье мастерство было куда выше, чем у Арджуны. И не потому, что не хотел огорчить младшего брата, а потому, что считал дхармой неукоснительное соблюдение законов царства и запрет на оружие для шудр. - Ты прав, - согласился Юдхиштхира. – И нам обоим придется решить, как жить дальше. Ты и я, без дядюшек, советников, без чьей-то помощи. Скажи, ты правда меня ненавидишь? Дурьодхана промолчал и даже отвернулся, но именно молчание и было ответом. Не ненавидел – не видел другого пути в достижении своей цели. Не ненавидел – не знал, как жить рядом. И не мог противостоять дяде Шакуни. Тигр жил в клетке, на его шее был ошейник, у тигра не было свободы. - Тогда я отвечу, - произнес Юдхиштхира. – Ты мой брат. Мне больно видеть, как ты мучаешься. Я люблю тебя и нуждаюсь в твоей помощи. Тигр фыркнул, но навострил уши. Хищника можно было запереть в клетке, можно было бить, калечить, но он не перестал бы быть собой, тигром, хищником. Дурьодхана не мог перестать быть подозрительным, но он бы хотел перестать быть таким. - Ты просишь помощи? – уточнил Дурьодхана без издевки. – Ты – у меня? - Я – у тебя, - подтвердил Юдхиштхира. – У меня нет никого ближе тебя. - У тебя есть братья и мать. - У тебя есть отец, мать, дядя, братья и сестра. Но когда тебе больно, перед кем ты можешь показать свою боль? Кто ее увидит, кто исцелит, кто не осудит, не упрекнет и не станет делать больнее? Мы старшие, мы обязаны все держать в себе, чтобы никому не причинить страданий – младшие не должны видеть нашу слабость, чтобы не испугаться, старшие не должны видеть нашу боль, чтобы гордиться нами. Дурьодхана, я всегда готов выслушать тебя, а ты всегда можешь помочь мне. Я всего лишь прошу подумать, не давлю, не настаиваю. Ты мой брат, а я твой брат. Услышь меня. * Однажды тигр устал бороться и лег на пол клетки, отказываясь от еды и воды. Однажды тигр сдался не от старости или болезни, а потому что понял, что он вырос, а его клетка – нет, что ему даже не развернуться, не вытянуться во весь рост. Что он, наконец, никогда не покинет свою тюрьму и умрет в ней вот так – никому не нужным. Нет смысла грызть прутья, ломая зубы. Нет смысла сдирать в кровь когти – металл не поддастся. И однажды Юдхиштхира увидел Дурьодхану сломленным окончательно. Яд пропитал его тело и душу, отравил разум и высосал все соки. Но если тигр был всего лишь животным, Дурьодхана был человеком. И у человека всегда был выбор. - Мамашри хочет убить вас всех в Варнаврате, - глухо сказал он, придя в покои Юдхиштхиры. – Дворец построен из смолы, сена, жира и воска. Он вспыхнет от одной искры. Вам нельзя туда ехать. Юдхиштхира еще никогда не видел, как умирает душа. Или как умирает тигр. Дурьодхана мучился преданностью дяде и нежеланием совершить страшный грех убийства братьев и тети. Но все же он сделал выбор – отказался принимать отравленную пищу и воду, чтобы либо умереть от голода и жажды, либо же очиститься от яда и возродиться. Этот тигр хотел жить, хотел быть на свободе. - Иди сюда, - тихо позвал Юдхиштхира, раскрыв объятия, и когда Дурьодхана подошел, крепко его обнял, ломая прутья клетки тигра и выпуская его, слабого, измученного, на свободу. И услышал грозный рык зверя, впервые вкусившего свободу. * Дворец был проверен и сожжен, все причастные – наказаны, царь Гандхара заключен в темницу. - Как ты мог! – кричал он, с ненавистью глядя на Дурьодхану. – Я жизнь положил ради тебя, а ты меня предал! Ты мог бы стать царем, но теперь ты станешь никем! - Я выбрал лекарство из рук брата, а не яд из рук палача, - ответил Дурьодхана, уходя из темницы и поднимаясь наверх, где его ждал Юдхиштхира, снова молча обнявший его. * С тигром было проще, понял Юдхиштхира, приложив все усилия для спасения брата. Тигра не нужно было приручать, ему нужна была свобода и ненавязчивое наблюдение, чтобы он сам подошел, когда был бы готов. Дурьодхана ничуть не изменился, все так же поддевая младших братьев Юдхиштхиры, скаля зубы и выпуская когти, но для Юдхиштхиры тигр был не опасен. И все же осталась другая проблема – приручить тигра было возможно, но нереально было приручить жар солнца. Карна, даже став Ангараджем, даже приняв изменения в своем друге Дурьодхане, не стал терпеливее относиться к Юдхиштхире и его братьям. Впрочем, как подумал Юдхиштхира, тигр и солнце – хорошее сочетание. В солнечном свете шкура тигра выглядит ярче. В конце концов, тигр – это большая кошка, а кошки любят нежиться на солнце. Юдхиштхира обладал многими качествами, но главным было терпение. И Юдхиштхира был уверен, что однажды приручит и ярость солнца. И возможно, что тигр в этом ему поможет.