А как же мой смысл?

— Я не думаю, что это хорошая идея. Слишком много людей, шумно… — тараторил я, помогая Кафке завязать синий галстук в голубую полоску, пока тот старается лишний раз не шевелиться. — Подумай ровно до тех пор, пока не поменяешь решение. Социализироваться надо. Ты только представь, все танцуют, смеются, блюют посреди зала. — Сато скорчил довольное лицо, пока я смог лишь поджать губы. Почему-то мне всегда казалось, что с ним спорить бесполезно. Нет, он просто слишком важен для меня, чтобы я терял его из виду больше, чем на день. — Т-тебе не идут прилично завязанные галстуки, — я резко сменил тему, даже не замечая, что опять начал заикаться. — Так нахуя ты мне завязываешь его, ошибка пролитой просто так кончи? — Сато убирает мои руки от своего галстука и снимает его со своей шеи. Его руки, как всегда, двигались быстро и лениво одновременно. Я даже не знаю, как это описать, но первое, что приходит на ум, — это скорость и осторожность. Ладно, кого я обманываю? Он не может быть осторожным. Кафка приподнимается на носочках, разматывая параллельно галстук. Он просто накинул его на меня, и теперь он глупо свисал с моей шеи. Я ожидал, что он опять вцепится в эту цветную ткань, чтобы попытаться завязать её уже на моём воротнике, но он лишь отошёл, оставляя галстук не завязанным. — Пидором точно назовут, — Кафка усмехнулся и показал мне палец вверх, а я лишь отвёл взгляд. — Надеюсь, не назовут… А если и назовут, то двоих… — бурчал я себе под нос, пока Кафка взял три небольших значка, которые валялись у меня на рабочем столе. Он нацепил два на галстук, а последний — на саму рубашку. Я не сомневался в том, что и на рубашке, и на галстуке останутся следы от булавок, но сейчас почему-то совсем не волновался. За годы нашей дружбы я успел внушить себе, что никогда уже не упущу Сато из виду. Я внушил себе, что его рука всегда будет лежать в моей, что я всегда буду слышать его голос, который иногда может говорить самые аморальные вещи в мире. Иногда в мою голову приходили мысли о том, что это внушил не я себе, а он мне. — Настолько любишь меня, что даже оскорблений только в свой адрес выдержать не можешь, да? — он подошёл почти вплотную ко мне и подмигнул. Я закатил глаза. Когда мы вышли из подъезда, весенний ветер обдал моё лицо прохладным потоком. Куртки никто из нас не надевал, ведь никто не видел в этом смысла. Конец мая, каникулы через неделю. Конечно, никто не отменит нам экзамены, но почему меня это должно волновать именно сейчас, когда, кажется, всё хорошо? Кафка рядом, Аня и другие тоже. И они сейчас уже ждут меня и Кафку у входа в школу, чтобы нам всем вместе пойти на эту школьную дискотеку. Кафка был сегодня как-то по-особенному улыбчив. И эта улыбка мало того, что заставляла сердце биться быстрее, так ещё вызывала точно такую же улыбку и у меня. Я мечтал о том, чтобы запечатлеть эту яркую улыбку в моменте. Чтобы она навсегда осталась в моей памяти, контрастируя с его фиолетовыми волосами и очаровательными чертами лица. Видимо, Сато увидел, что мои глаза пристально смотрят на него, и повернулся. Он подмигнул, отправил мне воздушный поцелуй, а затем развернулся и зашагал прямо по тротуару, изображая модельную походку от бедра. Ладно, получалось у него не плохо… Я пару раз моргнул и, опустив голову, направился следом. — А ты… Уже решил, где учиться будешь? — мы сравняли шаг, и тогда я решил задать ему этот вопрос. Мы не поднимали эту тему до этого. — Не-а. Сторчусь за той мусоркой, — Сато показал на пару мусорных баков, мимо которых мы прошли, кажется, полминуты назад. — И приду к тебе, весь грязный, с натуральным цветом волос, в одежде твоей матери, которую я нашёл, разрыв её могилу собственными потными ладошками. Голодный, холодный, буду проситься к тебе переночевать, — Кафка скорчил страдальческое лицо. Он опять уходит от разговора, и именно из этого фактора я мог сделать вывод, что у него планов на год больше, чем у меня на всю свою жизнь. Мы шагали минут пять. Шли мы молча, и поэтому Кафка решил, что хорошей идеей будет подать признаки того, что мы вообще-то не левые люди, которые первый и последний раз видят друг друга. — Я танцую до утра, на дворе почти лето, — Я сразу узнал песню, ведь она была выучена мной наизусть после того, как попала в наш с Кафкой общий плейлист. «КАКАЯ РАЗНИЦА — Почти лето». Я решил не отставать от Сато. — Я стою возле окна, в котором тебя больше нету, — В отличие от самого Кафки, я пел тихо. Не хотелось ловить на себе косые взгляды. Когда мы дошли до школы, песня была успешно спета, и мы зацепились даже за половину другой. Я заметил Аню, которая оглядывалась по сторонам, видимо, искала нас взглядом. Оля и Лука стояли рядом. В глаза сразу бросился небольшой букетик сирени в руках Долговой. Я невольно ускорил шаг. — Падайте на колени, мои нищие фанаты, которых я тут же запинаю, как ваших нищих матерей, — Кафка явно обращался только к лукавым, ведь к Ане он почти побежал и тут же кинулся ей в объятия. — Анька-а! Ебать букет! Где взяла? Тоже хочу! Долгова заулыбалась ещё шире и, взяв небольшую веточку из букетика, осторожно вставила её в прядь волос Сато около правого уха. Тот, в свою очередь, прямо просиял от этого действия. Смотрелось очень даже не плохо. Увидев, как Аня делится подарком с Кафкой, Оля тут же встала в ступор, будучи ошеломлённой и удивлённой, но явно не в положительном ключе. — Владика попроси. Он мальчик порядочный, добрый. Уверена, и тебе перепадёт, — Оля, широко улыбнувшись, подошла к Ане со спины и положила руки ей на плечи. Она тут же напряглась, это было заметно. Я знал, что она до сих пор не привыкла к нашей компании. Точнее, к компании Оли, которая постоянно стремилась загладить свою вину перед ней, даря подарки. Я знал, что Оля и правда чувствует вину за то, что пустила слухи про Аню, и ей правда стыдно за себя. Аня первые полгода воспринимала все попытки извиниться в штыки, а сейчас ей будто бы даже нравится компания Лукиной. — Я?.. А… П-п-почему я?! — я растерялся, если говорить честно. Цветы… Что будет, если я подарю Кафке цветы? Даже тот маленький букетик сирени, которую он так любит. Он обрадуется, погладит меня по голове, возьмёт за руку, которая по-прежнему пахнет какао, виноградом и сигаретами… Жалко, что это останется лишь в моём воображении. Он просто возьмёт у меня эту сирень и буркнет что-то о том, что я хренов романтик. Мы с Лукой переглянулись. За его плечами был рюкзак, который был набит чем-то. С его крепким телосложением вряд ли ему было тяжело. — Ну мы же лучшие друзья, Влад. Неужели тебе так трудно для любимого друга сорвать один жалкий цветочек? Что же ты за друг тогда?! — Сато надул губы, Оля и Аня захихикали, а Лука тяжело вздохнул. Мы оказались в спортивном зале школы через двадцать минут. Аня с Кафкой мило беседовали. У них явно было много общего, я это успел понять уже давно, но, несмотря на это, иногда всё же было обидно, ведь про меня словно забывали. Я не участвовал в их дебатах и дискуссиях, предпочитая уходить в свои мысли и помалкивать, шагая рядом. Спортивный зал был украшен гирляндами, и стояли небольшие столы, где уже разместили напитки и пару разных блюд. Я не думаю, что кого-то из нас хватит больше, чем до часу ночи, и разойдемся мы ближе к этому времени. В память врезался момент, как Кафка сидел у Луки на плечах и пытался повешать гирлянду, пока я вешал буквы, из которых должна была сложиться фраза: «Вперёд во взрослую жизнь!». Эта фраза вызвала у меня слишком много эмоций. Она и пугала, и вызывала рвотные позывы, и злила. Она не нравилась мне всем. Слишком длинная, слишком кричащая, вызывающая. Она настолько мозолила мне глаза, что мне хотелось сорвать эти большие печатные буквы, но я лишь сжал руки в кулак. Лука подошёл к одной из парт, которую одиннадцатиклассники из параллели таскали вчера вечером. Он достал из рюкзака бутылку пива, виски и водку. Я поморщился только от вида этих бутылок, а вот Кафка подошёл к Луке. — В одну харю ебанешь? — Сато принялся хихикать. — Я бы не сказал, что много могу выпить, наверное, — Лука пожал плечами и неопределённо повертел ладонью из стороны в сторону. — Зато я могу, — я уловил в голосе Кафки некую гордость, которой я ну никак не мог понять или разделить. Все, кажется, было хорошо. В зале было не мало людей. Ну, или же мне так казалось из-за моей антисоциальности. Оля безумолку тараторила что-то на пару с Кафкой, который ходил из стороны в сторону с одноразовым стаканчиком в руке. Он заверил меня, что много пить не будет. Я в очередной раз ему поверил и знал, что обещание он сдержит. Я перестал думать о времени, пока вокруг меня были друзья. В зале пахло алкоголем и сигаретами. На самом деле запахов было много, но эти два выделялись больше всего. Многие уже были пьяны и едва стояли на ногах, но я в сторону алкоголя даже не смотрел, как и Аня. Лукины, как и Кафка, позволили себе пару стаканов вина, которое притащил кто-то другой. На фоне играла спокойная музыка, но внезапно её сменила более резкая. Кафка, который до этого смеялся с Олей, прислушался и потом схватил меня за руку. Он потянул меня куда-то в центр зала, чего мне так уж и хотелось. Я упёрся, осознав риск того, что могу стать центром внимания. Конечно, там много людей, но пару взглядов мы с Сато точно получим. Толпа смеющихся, пьяных людей окружила нас, и тогда Кафка уложил мне на плечо свою ладонь. Вторую руку он не отпустил и лишь сжал в своей ладони немного крепче. Я стоял, стараясь не двигаться. — Не зависай в такой ответственный момент! — Кафка убирает руку с моего плеча, берёт мою правую руку и кладёт себе на талию. — Не под такую музыку вальс танцевать нужно! — почти кричу я, наклоняясь ближе к Кафке и стараясь перекричать других ребят и саму музыку, которая играла на всю громкость. Кафка меня уже не слушал, и поэтому мы начали кружить в танце. Я слышал только отдельные слова из песни: «Моя судьба. Спать. Умирать. Рано. Пусто». Когда наши взгляды встречались, я отводил глаза. Это, несомненно, останется в моей памяти тёплым воспоминанием на долгие годы нашей дружбы, или… быть может, чего-то большего. Я пока не мог говорить об этом наверняка, но уже понимал, что чувствую к этому моменту неуклюжему, но такому притягательному парню. — У тебя такие пружинистые движения, когда танцуешь, — фыркнул Кафка, усевшись на самом краю школьной крыши. — Нельзя как-то расслабленнее? А то я чувствовал себя так, будто тащу за собой огромный камень. Он сделал затяжку и медленно выдохнул дым мне в лицо. Я даже не поморщился. Уже было всё равно. Я привык к этим ежедневным «раковым палочкам», которые, вероятно, приближали мой конец на пару лет. По крайней мере, для моих лёгких. — Ты же сам утащил меня в центр зала. О чём мы вообще говорим? — усмехнулся я в ответ и забрал у него сигарету. Сделал затяжку, выпуская горький дым в сторону. — О том, что у нас нет будущего, — Сато свесил ноги вниз и принялся раскачивать ими из стороны в сторону. — Откуда такая уверенность? — Ты и сам это знаешь. Ты не понимаешь, чего хочешь. Не знаешь, кто ты и к чему стремится твоя душа. — А ты? У тебя же есть план, я знаю. — Так я и сдохну где-нибудь за мусоркой, — он по-птичьи склонил голову набок и покосился на меня с улыбкой. Комок подкатил к горлу. Кафка подсел ближе. — Но перед этим я хотел бы сказать тебе "спасибо" за то, что был рядом. Ты скрасил мои серые будни. Тебе я доверяю, пожалуй, больше всех. — Я знаю о тебе слишком мало, — хотя я отчаянно пытался ему понравиться. — Радуйся, что знаешь хоть немного. Кому-то и этого не светит, — Сато вдруг оказался слишком близко. Он смотрел мне в глаза, опираясь левой рукой на холодный бетон. Между средним и указательным пальцами другой руки он держал сигарету. Он подался ближе. — Тебе ведь не всё равно на меня. — Не всё равно. Это же понятно, ты мой лучший друг. — И всё? — я замолчал. Вряд ли он хотел услышать другой ответ. — Подумай хорошо, прежде чем потерять меня из виду. Я уже хотел начать что-то мямлить о том, как он мне дорог, как я хочу быть рядом с ним всю жизнь, пусть и только как друг. Как хочу, чтобы он продолжал быть смыслом моей жизни. Но вдруг Сато оттолкнулся от парапета и полетел с третьего этажа школы. Не случайно. Специально. Я видел, как он оттолкнулся руками и подался вперёд, но уже не ко мне, а к пустоте под собой. Мне хотелось полететь рядом, но я замер, наблюдая, как стремительно он приближался к холодному асфальту. Там стояла пара человек, поэтому когда Кафка упал головой на торчащий железный штык, который мгновенно пробил ему череп, раздались визги. Я молча смотрел вниз, на распластанное на асфальте тело моего лучшего друга. Он не дышал. Череп превратился в месиво, волосы слиплись под обильным слоем красной жижи. Сердце бешено колотилось, к горлу подступил комок. Глаза начали застилать слёзы. Фонарь, стоявший неподалёку, освещал его тело холодным светом. Руки задрожали. Я хотел закричать, побежать вниз, к нему. Хотел упасть рядом на колени, обнять его, сказать, что всё хорошо. Но тело меня не слушалось. Я не мог этого сделать, как бы ни хотел. А как же мой смысл? Кто теперь заменит мне Сато? Что теперь будет? Пожалуйста, вставай. Кафка, вставай. Вставай и скажи, что пошутил. Скажи, что снова солгал, а потом рассмейся, а я заплачу. Пожалуйста, пошевелись. Ты же молодец, ты же сильный. Тебя же не могла убить простая арматура, на которую ты неудачно упал… Ты же должен был сломать пару костей, но никак не умереть. Ты же говорил, что никто не имеет права лишать жизни. Почему ты сделал это с собой? Ты же говорил, что никакой смерти нет, и надо мучиться до конца. Ты врал мне во многом, но я не мог подумать, что ты врешь мне даже в таком. Я почувствовал, как мне стало плохо. Перед глазами поплыло, а на языке ощутил что-то кислое — сигнал, что скоро меня вырвет. Дальше… Дальше я ничего не помню.