ПОСЛЕДНИЙ ПОЕЗД

Пражский вокзал в одиннадцать часов вечера — это место, где время течёт иначе, чем в городе за его стенами. Под высокими сводами старого здания, построенного ещё при Австро-Венгерской империи, воздух кажется плотнее, тяжелее. Он пропитан запахом кофе из круглосуточных автоматов, дешёвых парфюмов, которые оставляют за собой пассажиры, и той особенной, ни с чем не сравнимой смесью угля, пыли и дизельного топлива, которая оседает на лёгких и напоминает, что ты не в аэропорту, а на настоящей железной дороге. Лина стояла у табло отправления, подняв голову к зелёным буквам, которые мерцали с ленивым спокойствием, будто им не было дела до сотен людей, застывших внизу с чемоданами и билетами в руках, и смотрела на строчки. Седьмая платформа, двадцать три пятнадцать. Двадцать минут до отправления, но она уже была здесь, потому что ненавидела спешку, ненавидела бег по перронам с чемоданом, который вечно норовит перевернуться, ненавидела чувство, когда сердце колотится где-то в горле, и ты молишься, чтобы поезд не ушёл без тебя. Она устала, той глубокой, въевшейся под кожу усталостью, которая накапливается от долгих переговоров, от бесконечных «давайте обсудим это позже», от улыбок, которые нужно надевать, как униформу. Три дня в Праге — три дня презентаций, обедов с клиентами, вечерних коктейлей в отелях, где все говорят слишком громко и слишком много, и ты должна кивать, улыбаться, запоминать имена, которые забудешь через час, и делать вид, что тебе это нравится. Она работала в отделе международных продаж крупной венгерской компании, которая занималась чем-то настолько скучным, что она перестала объяснять это людям, которые спрашивали. Она говорила «логистика» или «консалтинг», и этого обычно хватало, потому что никто не хотел знать подробности. И она была довольна, насколько может быть довольна женщина двадцати восьми лет, у которой есть своя квартира в Будапеште, приличная машина, абонемент в спортзал и череда коротких отношений, которые заканчивались быстрее, чем заканчивалась бутылка вина, купленная для первого свидания. Она была высокой — метр семьдесят два в туфлях на низком ходу, и это часто смущало мужчин, которые оказывались с ней на одном уровне. У неё были тёмные волосы, которые она сегодня заколола в низкий пучок на затылке, потому что на переговорах нужно выглядеть строго. Зелёные глаза, которые сейчас, в тусклом свете вокзала, казались почти чёрными, и лицо, красивое, но уставшее, с тенями под глазами, которые тональный крем скрывал только до обеда. Она была одета в то, в чём ходила на встречи: чёрные брюки из тонкой шерсти, которые мялись на коленях, когда она сидела, белая рубашка с длинным рукавом, расстёгнутая на две пуговицы сверху, и чёрный пиджак, который она держала на сгибе локтя, потому что на вокзале было душно. Объявили посадку, и она взяла чемодан за ручку, пошла к седьмой платформе, смешиваясь с потоком других пассажиров, таких же усталых, таких же спешащих, таких же мечтающих о том, чтобы поскорее сесть, закрыть глаза и провалиться в сон под стук колёс. Поезд стоял у платформы, старый, европейский, с тёмно-синими вагонами и жёлтыми полосами, с дверьми, которые открывались вручную, и с окнами, которые можно было опустить вниз, чтобы впустить ночной воздух. Вагон-купейный, как она и заказывала, с двумя нижними полками, чтобы можно было лечь и вытянуть ноги, не думая о том, кто спит сверху. Она нашла своё купе — номер семь, в середине вагона, открыла дверь, затащила чемодан внутрь, задвинула его под нижнюю полку и села, наконец-то выдохнув. Подушка пахла крахмалом и чем-то сладким, возможно, кондиционером для белья. Купе было маленьким — два нижние полки у окна, которые трансформировались в стулья, маленький столик, закреплённый на стене, и вешалка для одежды у двери. Всё было чистым, аккуратным, вытертым от времени, но уютным. Лина достала из сумки детектив, который ей посоветовала коллега, но который оказался скучным, и она застряла на странице семьдесят три, перечитывая один и тот же абзац по три раза, не запоминая ни слова, и положила его на столик, рядом с упаковкой крекеров, которые должны были заменить ужин. Она расстегнула пуговицы на рубашке, потому что в купе было душно, несмотря на открытое окно. Воздух, врывающийся снаружи, был тёплым, июльским, пахнущим полями и цветами. Лина откинулась на подушку, закрыв глаза. Поезд ещё не тронулся, но она уже чувствовала, как вибрация от двигателя передаётся через колёса, и это было приятно. Дверь купе открылась через несколько минут, когда она уже почти задремала. Звук был не громким, но он вырвал её из полусна, заставил сесть прямо, поправить рубашку, снова стать той Линой, которая была на переговорах. Она повернула голову к двери и увидела его. Он стоял на пороге с небольшим рюкзаком в руках, серым, потёртым, с нашивкой какой-то группы, которую она не узнала, и смотрел на неё с лёгким смущением, как человек, который только что открыл дверь в чужую комнату и не уверен, что его здесь ждут. Он был молодым, может быть, двадцать восемь, может быть, тридцать, и в нём было что-то от студента, от человека, который не привык к костюмам и переговорам. Его волосы были тёмными, кудрявыми, чуть длиннее, чем требовали правила приличия, и они падали на лоб, закрывая правый глаз, когда он наклонял голову. У него были карие глаза, тёплые, мягкие, с лёгкой сеткой морщинок в уголках, которые появляются у тех, кто часто улыбается, и сейчас он улыбался неуверенно, чуть виновато, как будто извинялся за то, что нарушил её одиночество. Его лицо было приятным, почти красивым. На нём был тёмно-синий свитер из мягкой шерсти, под которым угадывалась серая футболка, потёртые джинсы, и старые кеды, которые, наверное, помнили не одну поездку. На запястье дешёвые часы с кожаным ремешком. Он выглядел так, будто сошёл с обложки журнала про осознанную жизнь, про путешествия налегке, про счастье не в вещах, а в моментах. — Привет, — сказал он, и его голос был спокойным, негромким, с лёгким акцентом, который она не смогла определить сразу, может быть, венгерским, может быть, австрийским. — Похоже, это моё место. Он посмотрел на билет в руке, маленький прямоугольник бумаги, который держал за уголок, потом на номер купе, приклеенный на двери, потом снова на неё. — Семь, — сказал он, и в его голосе появилась нотка облегчения, как будто он боялся, что ошибся вагоном или номером, и теперь радовался, что этого не случилось. — У меня семь. — Да, — ответила Лина, и её голос был ровным, вежливым. — Ваше место напротив. Она показала на полку, которая была пуста, и он кивнул. Она заметила, как его кадык дёрнулся, когда он сглотнул, и как его пальцы сжались на лямке рюкзака, когда он шагнул в купе. В узком пространстве он казался ещё выше, ещё больше, но не пугающе, а как-то уютно. Его плечи были широкими, но не массивными, и когда он закинул рюкзак на полку для вещей, она заметила, как мышцы напряглись под тканью свитера. Он сел на свою полку, и его колени оказались совсем близко от её колен, разделённые только узким проходом между полками. Они сидели молча несколько неловких, напряжённых секунд, когда каждый ждал, что другой заговорит первым, и ни один не решался. Поезд ещё стоял на месте, но где-то в коридоре хлопнула дверь, и чей-то голос сказал что-то по-чешски, слишком быстро, чтобы разобрать слова. — Я Лукас, — сказал он наконец, и его улыбка стала шире, теплее, как будто он решил, что неловкость нужно преодолевать, а не ждать, пока она рассосётся сама. — Можно просто Лу. Он протянул руку, и Лина пожала её, чувствуя, как его ладонь, сухая, тёплая, уверенная, обхватывает ее руку. — Лина, — ответила она, и когда она произнесла своё имя, он повторил его, как будто пробовал на вкус, растягивая гласные, и её имя в его устах прозвучало иначе, мягче, длиннее, как будто оно было итальянским или французским. — Красивое имя, — сказал он, и это не было комплиментом, которым мужчины забрасывают женщин, чтобы получить то, что хотят. Поезд дёрнулся резко, неожиданно, и Лина схватилась за край полки, чтобы не упасть. Лукас тоже качнулся, но удержался, и они оба засмеялись, нервно, облегчённо, и напряжение, которое держало их в тишине, лопнуло, как мыльный пузырь. — Ты часто ездишь этим поездом? — спросил он. — Несколько раз в год, — ответила Лина, откидываясь на подушку. — Работа. А ты? — В первый раз, — сказал он, и его улыбка стала чуть виноватой. — Обычно летаю, но захотелось чего-то другого. Чтобы посмотреть на ночное небо и подумать. — О чём? — спросила она, и сразу пожалела, потому что вопрос был слишком личным для незнакомца в поезде, который едет в Будапешт и который, наверное, не хочет рассказывать о своих мыслях женщине, которую видит впервые. Но Лукас не смутился. Он посмотрел в окно, где уже проплывали огни Праги, и сказал тихо: — О том, правильно ли я живу. О том, не слишком ли много я потерял, пока думал, что всё правильно. Лина не нашлась, что ответить. Она смотрела на его профиль, чёткий, с немного острым носом и полными губами, и чувствовала, как что-то в её груди сжимается, как будто он сказал что-то, что она сама думала много раз, но никогда не произносила вслух. Поезд набирал скорость, и стук колёс становился ровнее, быстрее, гипнотичнее, и огни Праги постепенно редели, становились реже, темнее, пока не остались только редкие фонари на окраинах и далёкое зарево города, которое ещё долго будет светиться на горизонте. — У тебя есть что выпить? — спросил Лукас, нарушая молчание, и его голос был почти извиняющимся. — У меня есть виски во фляжке. Настоящий, шотландский. Он полез в рюкзак и достал маленькую серебряную фляжку, потёртую, с царапинами, с инициалами, которые она не смогла разобрать, и протянул ей. — Не бойся, — сказал он. — Я не маньяк. Я просто люблю выпить с хорошей компанией. Лина взяла фляжку, открутила крышку, и запах ударил в нос — дымный, торфяной, тёплый, как шотландские болота под дождём. Она сделала глоток, и виски обжёг горло, разливаясь теплом по груди. Она почувствовала, как напряжение, которое держало её в плену последние три дня, начинает понемногу отпускать. — Хороший, — сказала она, возвращая фляжку. — Знаю, — ответил он, делая глоток, и его кадык дёрнулся, когда он проглотил. Они передавали фляжку туда-сюда, и поезд стучал колёсами. За окном была темнота, и Лукас рассказывал о том, что он преподаёт литературу в университете в Будапеште, что пишет диссертацию о Кафке и что он терпеть не может Кафку, но диссертацию нужно закончить, потому что это единственный способ получить должность и перестать жить на стипендии, которые едва хватает на аренду комнаты и кофе.

***

Фляжка опустела быстрее, чем Лина ожидала, или быстрее, чем она хотела признаться себе, потому что виски был не просто алкоголем, а поводом продолжать разговор, поводом сидеть ближе, чем нужно, поводом не замечать, как их колени соприкасаются, когда поезд входит в поворот, как тепло его тела проникает сквозь ткань брюк. Лукас открутил крышку в последний раз, вылил остатки себе в рот, и его кадык дёрнулся, когда он проглотил. Она смотрела на его шею, на то, как играют мышцы под кожей, на лёгкую щетину, которая темнела на подбородке, и думала о том, что он красивый. — Ты смотришь на меня, — сказал он, и в его голосе не было удивления, только спокойная констатация факта, как будто он ждал этого, и не собирался отводить взгляд первым. — Да, — ответила она, и не отвела глаза, потому что виски сделал её смелее. — Ты красивый. Я не ожидала, что в моём купе окажется красивый мужчина с фляжкой виски. Он улыбнулся не той вежливой, дежурной улыбкой, которую дарят незнакомцам, чтобы соблюсти приличия, а настоящей, тёплой, которая заставила её сердце биться быстрее, потому что в его карих глазах, мягких, с золотистыми искрами в свете лампочки над дверью, появилось что-то, чего не было раньше. Интерес. Желание. Вопрос, который он пока не решался задать, но который уже висел в воздухе между ними, тяжёлый и сладкий, как запах виски, смешанный с запахом её духов и его одеколона. — А я не ожидал, что в моём купе окажется красивая женщина, — сказал он, и его голос стал ниже, почти шёпотом, и она почувствовала, как этот шёпот касается её кожи, как мурашки бегут по позвоночнику, как дыхание сбивается, как сердце пропускает удар. — И с книгой, которую она не читает. — Откуда ты знаешь, что я не читаю? — спросила она, и её голос прозвучал хрипло, она ненавидела себя за это, потому что не хотела, чтобы он знал, как сильно он на неё действует, как её тело реагирует на каждое его слово, на каждый взгляд, на каждое случайное прикосновение, которых становилось всё больше по мере того, как пустела фляжка и таяло расстояние между ними. — Ты заложила страницу, — сказал он, кивая на книгу, которая лежала на столике, заложенная каким-то старым билетом, который она сунула туда и забыла. — И не открывала её с тех пор, как я вошёл. Даже не посмотрела в её сторону. Значит, она тебе не интересна. Или я интереснее. — Ты интереснее, — призналась она, и это было правдой, и она удивилась тому, как легко эти слова слетели с языка, как будто она ждала момента, чтобы сказать их. Он коснулся ее руки, лежавшей на коленях, сжал её пальцы, и его большой палец начал гладить её запястье, медленно, лениво, почти небрежно, но в этой небрежности было столько внимания, столько желания изучить её кожу, её пульс, который участился от его прикосновения, её реакцию, которая не заставила себя ждать. Он не смотрел на её запястье, он смотрел в её глаза, и его взгляд был тяжёлым, тёплым. Она чувствовала, как её тело отвечает на этот взгляд, как соски твердеют под тканью рубашки, как низ живота становится влажным, как внутренние мышцы сжимаются в ожидании, как будто они уже знали то, чего её разум ещё боялся признать. — Лина, — сказал он, и её имя прозвучало как приглашение, от которого нельзя отказаться, как дверь, которая открылась и ждёт, войдёшь ты или останешься снаружи, но если останешься, то пожалеешь об этом всю жизнь. — Что? — прошептала она. Её губы были сухими, и она облизнула их. Его взгляд проследил за движением языка, и она увидела, как его зрачки расширились, как дыхание стало глубже, как его пальцы на её запястье сжались чуть сильнее. — Я хочу тебя поцеловать. Он сказал это так просто, так прямо, без игр и намёков, без тех дурацких «можно я кое-что спрошу?» или «у меня к тебе один вопрос», которые только портят момент, делают его неловким, пошлым, театральным. Он сказал это как то, что не требует обсуждения, как то, что уже решено, и осталось только получить согласие или отказ, но она уже знала, что отказ не придёт, не сегодня, не с ним. Она кивнула, потому что кивнуть было легче, чем сказать «да», и потому что она боялась, что если откроет рот, то скажет что-то глупое, что-то, что выдаст её волнение, её желание, её страх перед тем, что это может значить. Он наклонился к ней, его лицо приблизилось, и она закрыла глаза, потому что смотреть было слишком трудно — видеть его глаза, его губы, его щетину, которая, наверное, будет царапать её кожу, и чувствовать, как её сердце колотится где-то в горле, как её руки тянутся к нему, не дожидаясь разрешения. Она почувствовала, как его губы касаются её губ, мягко, почти невесомо, как будто он пробовал её на вкус, как будто не был уверен, что она не исчезнет, если нажать сильнее, как будто она была сделана из сахарной ваты или из утреннего тумана, который рассеивается от первого дуновения ветра. Его губы были тёплыми, сухими, с привкусом виски и чего-то сладкого, и он целовал её медленно, не спеша, как будто у них была вся ночь впереди, как будто поезд никогда не приедет в Будапешт, и они могут оставаться здесь, в этом купе вечность, и никто не придёт их будить, не постучит в дверь, не скажет, что пора выходить. Его язык скользнул между её губ, и она впустила его. Их языки встретились, и Лина почувствовала вкус дыма и торфа и его, Лукаса, уникальное и непохожее ни на что. Его рука отпустила её запястье и скользнула выше, к её плечу, к её шее, к её затылку, пальцы запутались в её волосах, которые выбились из пучка и падали на плечи, и он сжал их, не больно, а собственнически, как будто хотел запомнить, как они чувствуются, какие они мягкие, какие тёмные, какие длинные. Она застонала в его рот тихо, сдавленно, как будто боялась, что кто-то услышит, хотя в коридоре было тихо, и в соседних купе, наверное, уже все спали. Он углубил поцелуй, и его другая рука легла на её талию, притягивая её ближе. Ее бедро скользнуло меж его ног, и она почувствовала, как его член, уже твёрдый, готовый, упирается ей в колено через ткань его джинсов. Он отстранился первым, тяжело дыша, с расширенными зрачками, с раскрасневшимися губами, которые блестели от её слюны, и посмотрел на неё так, будто видел впервые, будто поцелуй открыл что-то, чего он не ожидал, будто она была не просто красивой женщиной в поезде, а чем-то большим, чем-то, что может изменить его жизнь, если он позволит. — Ты хочешь этого? — спросил он, и его голос был хриплым, сорванным, почти неузнаваемым. Она поняла, что он не спрашивает о поцелуе, он спрашивает о том, что будет дальше, о том, что уже началось и не может остановиться, о том, что повернёт их ночь в другую сторону, от которой нет возврата. — Да, — ответила она, и это «да» было самым лёгким словом, которое она произносила за последние годы, потому что оно не требовало обдумывания, не требовало взвешивания «за» и «против». Оно было просто ответом на вопрос, который её тело задало ей ещё час назад, когда он вошёл в купе и улыбнулся, и она поняла, что эта ночь не будет похожа на другие ночи в поездах, когда она читала скучные детективы и засыпала под стук колёс, чтобы проснуться в Будапеште уставшей и опустошённой. Он встал со своей полки и теперь возвышался над ней, и в узком пространстве купе он казался ещё выше, ещё больше, чем раньше. Его голова была в нескольких сантиметрах от потолка, и она чувствовала его присутствие как физическую силу, как давление, которое не давило, а обволакивало, как тепло, которое исходило от его тела и смешивалось с духотой июльской ночи, проникающей через открытое окно. Он начал раздеваться, не спеша, не сводя с неё глаз, как будто знал, что она смотрит, и хотел, чтобы она запомнила каждое движение, каждый сантиметр открывающейся кожи. Сначала свитер, который он стянул через голову, и его кудрявые волосы встали дыбом от статического электричества, и она улыбнулась, потому что это было так по-домашнему, так по-человечески, что весь пафос момента рассыпался. Под свитером оказалась серая футболка из тонкого хлопка, которая облегала его грудь, поджарую, спортивную, с чёткими мышцами, которые проступали, когда он двигался, когда поднимал руки, когда снимал футболку, открывая тело, которое было создано не для показухи. Он снял и футболку, и Лина увидела его торс, смуглый, с тёмными волосами, которые спускались от пупка ниже, туда, где начинался ремень джинсов, становясь всё гуще. Его плечи были широкими, но не массивными, и его руки, сильные, жилистые, с выступающими венами, которые вздувались, когда он сжимал кулаки, были покрыты лёгкими тёмными волосками, и на правом предплечье у него была маленькая татуировка, которую она не могла разобрать в тусклом свете. Он расстегнул джинсы, и они упали на пол. Лукас остался в одних боксерах, серых, простых, без рисунков и надписей, под которыми угадывался его член, твёрдый, пульсирующий. Когда он снял и их, Лина увидела его полностью — большой, пропорциональный его высокому, поджарому телу, с идеально очерченной головкой, которая блестела в свете лампочки, и с тёмными курчавыми волосами у основания. Он стоял перед ней голый, и она сидела на нижней полке, одетая, с расстёгнутой рубашкой, из-под которой виднелся чёрный кружевной лифчик, и с брюками, которые всё ещё были на ней, и это неравенство создавало странную динамику, игру власти, которая возбуждала её больше, чем она ожидала. — Твоя очередь, — сказал он, и в его голосе не было требования, но она подчинилась, потому что подчиняться ему было легко. Она расстегнула пуговицы на рубашке, одну за другой, медленно, потому что её пальцы дрожали, и потому что она хотела растянуть этот момент, запомнить его, запомнить, как он смотрит на её пальцы, которые открывают её тело, как его глаза становятся темнее с каждой пуговицей, как его дыхание становится тяжелее. Рубашка упала на пол, и она осталась в одном лифчике, чёрном, кружевном, с маленькой серебряной застёжкой спереди, между чашечками. — Продолжай, — сказал он, и его голос был низким, почти грубым. Она расстегнула лифчик — одно движение, серебряная застёжка поддалась, и кружево упало. Ее грудь оказалась большой, полной, с широкими ареолами и сосками, которые уже затвердели от напряжения и желания. — Чёрт, — выдохнул он, и это было единственное слово, которое он смог произнести, и она услышала в этом слове такое искреннее восхищение, такое голодное желание, что почувствовала, как её тело становится влажным. Она встала, стянула с себя брюка, затем потянулась за трусиками, но он остановил её, положив руки на её ягодицы. Его ладони, горячие, сухие, с длинными пальцами, накрыли её бёдра почти полностью, и она почувствовала, как его пальцы впиваются в её плоть, оставляя отпечатки. — Нет, — сказал он, — оставь. Я хочу снять их сам. Он взял её за руку и потянул на себя, садясь на свою койку. Лина оказалась на его коленях, голая выше пояса, в одних лишь трусиках, прижатая к его обнажённой груди, чувствуя, как его кожа касается её кожи, как его член упирается ей в живот, как его руки скользят по её спине, сжимают её ягодицы, гладят её бёдра. — Ты хочешь попробовать кое-что? — спросил он, и в его глазах горел огонь удовольствия от того, что он знает то, чего она не знает, от того, что он может показать ей что-то новое, что-то, что она запомнит навсегда. — Что? — спросила она, и её голос был хриплым, почти шёпотом, и она чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле. Он откинулся на койку, уместив голову на подушку, и она оказалась сидящей на нем. — 69, — сказал он, и это прозвучало так просто, так обыденно, как будто он предлагал ей чашку чая или ещё один глоток виски из фляжки. — Ты сверху. Она не стала спорить. Она не стала спрашивать, почему он хочет именно так, почему именно она сверху. Она просто развернулась на его коленях, и теперь её лицо оказалось на уровне его члена, а её бёдра на уровне его лица. Лина чувствовала его дыхание на своей промежности, оно было горячим, влажным, и она сжалась от этого ощущения, от того, как близко он был к тому месту, где она хотела его чувствовать. — Подожди, — сказал он, и его руки потянулись к её трусикам. Он отодвинул тонкую полоску чёрного кружева чуть в сторону, и она осталась почти полностью обнажённой перед ним. Она чувствовала, как его взгляд скользит по её телу, как он рассматривает её, как запоминает каждую родинку, каждую складочку, каждую тень, и этот взгляд был таким тяжёлым, таким голодным, что она почти закричала от нетерпения. — Теперь можно, — сказал он, и она опустила голову и взяла его член в рот, одновременно чувствуя, как его язык коснулся её клитора. Это было странное ощущение — быть одновременно наполненной и дающей наполнение, получать удовольствие и доставлять его, быть активной и пассивной, быть сверху и снизу, и она застонала вокруг его члена. Вибрация этого стона заставила его застонать в ответ, и они замерли на секунду, привыкая к этому новому ритму. Она сосала его медленно, глубоко, как могла, и её рука работала у основания, сжимая то, что не помещалось в рот. Она водила языком по венам, которые вздувались на его члене, чувствуя их текстуру, пульсацию. Он лизал её широкими движениями языка, захватывая всё, от входа до клитора, и его пальцы скользнули внутрь — один, потом два, — изогнулись, нашли ту самую точку, о существовании которой она почти забыла, и нажали на неё в такт движениям языка. Они двигались в унисон — её рот на его члене, его язык на её клиторе, его пальцы внутри неё. Она чувствовала, как его член пульсирует у неё во рту, как он становится твёрже, как он приближается к грани, и одновременно чувствовала, как её собственное тело сжимается вокруг его пальцев, как оргазм нарастает где-то глубоко внизу живота, как волна, которая поднимается всё выше и выше, и вот-вот накроет её с головой. Она кончила первой, неожиданно, резко, как удар, и её крик застрял вокруг его члена. Её тело выгнулось, и её внутренние мышцы сжались вокруг его пальцев, выжимая из него то, что он ещё не готов был отдать. Она кончала долго, дольше, чем когда-либо в жизни, и он не останавливался, продолжал лизать её, продлевая её удовольствие, растягивая его на бесконечность, и каждый его толчок языком отзывался в ней новой волной, новым спазмом. Он не кончил. Когда последние судороги затихли, и она обмякла на нём, тяжело дыша, мокрая от пота и слёз, он отстранил её голову от своего члена. — Ты не кончил, — сказала она, и её голос был удивлённым, почти виноватым. — Я не хотел, — ответил он, и его голос был низким, хриплым, почти рычащим. — Я хочу кончить внутри тебя. Он помог ей подняться — его руки были такими сильными, такими уверенными, что она почувствовала себя почти невесомой, — и развернул её лицом к двери купе. Той самой двери, которая выходила в коридор, где кто-то мог пройти в любую секунду, кто-то мог постучать, кто-то мог попросить зарядку для телефона или стакан воды. Дверь была старой, деревянной, с матовым стеклом в верхней части, за которым виднелся тусклый свет коридора, и с металлической ручкой, которая блестела в полутьме. Она упёрлась руками в гладкую поверхность двери, и её лоб коснулся прохладного дерева. Она почувствовала, как её грудь прижимается к двери, как её соски трутся о гладкую поверхность, как её бёдра раздвинуты, и как он стоит сзади, и его член касается её влажной плоти, но не входит, дразня, мучая, сводя с ума. Она чувствовала его дыхание на своей шее и его руки на своих бёдрах, которые сжимали её, раздвигали, подготавливали. Его рука скользнула по позвоночнику, по рёбрам, пересчитывая их, остановилась на волосах. Он провел пальцами по ним, а затем накрутил их на кулак так, что она невольно запрокинула голову назад. Он вошёл в неё одним движением, резко, глубоко, и она вскрикнула, потому что не ожидала такой силы. Он был большим, не настолько, чтобы причинять боль, но настолько, чтобы она чувствовала каждый миллиметр. Её пальцы вцепились в дверь, и она услышала, как дверь слегка подрагивает от их движений, и эта мысль, что кто-то может услышать, кто-то может понять, что происходит за этой дверью, заставила её сжаться вокруг него. — Тише, — прошептал он ей в ухо, — нас услышат. Ты же не хочешь, чтобы нас выгнали из поезда? Она не могла ответить, могла только стонать в его ладонь, чувствуя, как его член двигается внутри неё, быстро, ритмично, как его другая рука сильнее сжимает её волосы. Он двигался быстро, грубо, без нежности, и ей это нравилось, нравилось, что он не спрашивает, нравилось, что он берёт, нравилось, что он делает с ней то, что хочет, и что она позволяет ему, потому что в этом было что-то освобождающее, что-то животное, что-то, что заставляло её забыть о том, кто она и где она. Его рука на её рте сжималась в такт его толчкам, и она чувствовала, как её крики умирают в его ладони, как его дыхание становится тяжелее, как его член пульсирует внутри неё. Он кончил резко, неожиданно, заполняя её горячей спермой, которая смешалась с её влажностью. Он замер на секунду, прижавшись к ней, и она чувствовала, как его сердце бьётся у её спины, как его дыхание постепенно выравнивается, как его рука отпускает её волосы. Он вышел из неё медленно, и она ощутила, как его сперма потекла по её бедру. Он отошёл на шаг, и его руки легли на её талию, разворачивая её к себе. — Ложись, — сказал он, кивая на полку. — На живот. Она легла на полку, и её тело оказалось прижатым к свежему белью, которое пахло крахмалом и чем-то сладким, и этот запах смешивался с запахом пота, секса, виски и его парфюма, создавая коктейль, который кружил голову больше, чем любой алкоголь. Её щека касалась подушки, и она смотрела в окно, за которым была чернота. Он не вошёл сразу. Вместо этого он наклонился и поцеловал её спину между лопаток, где кожа была особенно тонкой и чувствительной, и она вздрогнула, потому что не ожидала нежности после грубости у двери. Он целовал её позвоночник, позвонок за позвонком, медленно, как будто считал их. Его губы были сухими, тёплыми, и его щетина царапала её кожу. — Ты такая красивая, — прошептал он. Его поцелуи спускались ниже к пояснице, к крестцу, к ягодицам, и она вцепилась пальцами в подушку, потому что каждое прикосновение его губ отзывалось где-то глубоко в животе, хотя он ещё даже не касался того места, где она хотела его чувствовать. Его язык провёл по её позвоночнику, и она застонала в подушку. — Лукас, пожалуйста, — прошептала она, не зная, о чём просит — чтобы он продолжал или чтобы остановился, чтобы вошёл или чтобы ласкал вечность. — Пожалуйста, что? — спросил он, поднимая голову, и в его голосе была усмешка, которую она не видела, но чувствовала. — Ты такая нетерпеливая. Он вошёл так медленно, что она чувствовала каждый миллиметр, и это было совсем не похоже на то, как он входил в неё у двери. Теперь он был нежным, почти ласковым, и она чувствовала, как его член раскрывает её, заполняет её, становится частью её, и как её тело принимает его. Он вошёл полностью и замер, давая ей привыкнуть, и она чувствовала, как его член пульсирует внутри неё. Лукас начал двигаться медленно, глубоко, как волны, накатывающие на берег, и каждый его толчок отзывался в ней новым удовольствием, новым «я не знала, что так бывает». Она лежала на животе, прижатая к полке, с его телом на себе, тёплым, тяжёлым, и чувствовала, как его грудь касается её спины, как его сердце бьётся у её сердца, как его губы целуют её плечи, её шею, её затылок, как его руки гладят её бёдра, её живот. Он двигался медленно, но глубоко, и она ощущала, как его член касается самого глубокого места, куда только можно дотянуться, как он заполняет её до краёв, до отказа. — Ты чувствуешь меня? — Да, — ответила она, и это было правдой — она чувствовала его так, как не чувствовала никого никогда, может быть, потому что последние годы она старалась ничего не чувствовать, а может быть, потому что он был особенным. Оргазм нарастал где-то глубоко внизу живота, медленно, тягуче, как мёд, который растекается по тёплому хлебу, и она не хотела его останавливать. — Я сейчас кончу, — прошептала она, и её голос был умоляющим, почти жалким. — Кончай, — сказал он и ускорился. Его толчки стали глубже, пальцы впились в её бёдра, а дыхание сбилось. Он тоже приближался к грани. Она кончила, и её тело выгнулось. Крик застрял в подушке, и она почувствовала, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг его члена. Она кончала, а он не останавливался, продолжал двигаться в ней, доводить себя до пика. Он кончил через несколько секунд. Горячая струя ударила в её стенки, и его стон, низкий, гортанный, смешался с её дыханием. Он кончил в неё, и она почувствовала, как его сперма заполняет её, тёплая, густая, обильная, и как вытекает из неё, тёплая и липкая.

***

Она проснулась от того, что поезд замедлял ход. Стук колёс стал реже, глуше, и где-то вдалеке послышался голос диктора, объявляющий прибытие на вокзал Келети. Будапешт. Она открыла глаза и увидела, что лежит на боку, прижатая к его груди, с его рукой на своей талии, с его членом, который выскользнул из неё, пока они спали, оставляя после себя пустоту. За окном было серо-голубое небо, то самое время между темнотой и светом, когда город ещё спит, но уже просыпается, и первые лучи солнца окрашивают шпили базилик и крыши домов в розовый и золотой. Она повернула голову и посмотрела на него. Он спал, и его лицо во сне было совсем другим — не тем, напряжённым и сосредоточенным, которое она видела, когда он входил в неё у двери, а новым, расслабленным, почти беззащитным, открытым, как у ребёнка. Его кудрявые волосы разметались по подушке, и одна прядь упала на лицо, закрывая правый глаз, и ей захотелось убрать её, но она боялась разбудить его. Поезд дёрнулся, и за окном поплыли первые здания Будапешта: старые, с облупившейся штукатуркой, с высокими окнами и коваными решётками, с балконами, на которых сохло бельё, и с котами, которые сидели на подоконниках и смотрели на проходящий поезд. Вокзал Келети приближался, и Лина знала, что через несколько минут они будут стоять на платформе, и она возьмёт свой чемодан, и он возьмёт свой рюкзак, и они разойдутся в разные стороны, и, возможно, никогда больше не увидятся. — Просыпайся, — прошептала она, касаясь его щеки кончиками пальцев. — Мы приехали. Он открыл глаза и посмотрел на неё. В его взгляде было то же, что и у неё: сожаление о том, что это кончается, благодарность за то, что это было, и надежда, которая боялась себя назвать. — Приехали, — повторил он, и его голос был хриплым, сонным. Он улыбнулся той самой тёплой улыбкой, которая делала его лицо почти нежным, почти домашним, почти безопасным. Он поцеловал её нежно, долго, как будто прощался, как будто хотел запомнить вкус её губ. — Ты дашь мне свой номер? — спросил она, и в голосе была неуверенность. — Конечно. Они оделись в тишине, быстро, потому что поезд уже стоял на платформе, и пассажиры в коридоре гремели чемоданами. Когда Лина застегнула последнюю пуговицу на рубашке и собрала волосы в хвост, она посмотрела на Лукаса и увидела, что он уже одет и стоит с рюкзаком на плече. Такой же, как вчера, когда вошёл в купе, но другой — его глаза были другими, его улыбка была другой. Они вышли на платформу, и утренний воздух Будапешта ударил в лицо, тёплый, влажный, пахнущий Дунаем, кофе и выхлопными газами. Лина сделала глубокий вдох, чувствуя, как город входит в её лёгкие, как новая жизнь начинается. Она достала из кармана телефон и протянула ему. Он вбил свой номер, сохранил контакт, и когда она посмотрела на экран, увидела: «Лукас 🚂». — Поезд? — Поезд, — ответил он, улыбаясь. — Чтобы не забыла, где мы познакомились. Он взял её за руку, и его пальцы сжали её пальцы. — Напиши мне. — Напишу. Он отпустил её руку, развернулся и пошёл к выходу с вокзала, смешиваясь с потоком других пассажиров, таких же усталых, таких же спешащих, таких же мечтающих о том, чтобы поскорее попасть домой. Она смотрела ему вслед, пока он не исчез за стеклянными дверями, и когда он исчез, она почувствовала, как её губы растягиваются в улыбке. Она взяла чемодан и пошла к выходу. Будапешт встречал её рассветом, и впереди был новый день, и новая жизнь, и, возможно, новая любовь. Но это уже совсем другая история.