Я принимаю тебя

Когда на кухне раздаётся звон стекла, Чан даже не дрогает. Феликс под его боком беспокойно жмётся ближе, словно защиты просит, и хотя прямой угрозы для него сейчас нет, Бан всё равно обнимает младшего чуть крепче, оставляя поцелуй в его волосах. Книга, что Чан читал ещё пару минут назад, остаётся забытой лежать на краю дивана, и Бан, оставив встревоженного Ли на Джисона, что обнимает его крепко сразу всеми конечностями, затягивая в поцелуй, поднимается на ноги и идёт в сторону нарастающих звуков борьбы и рыка. Это происходит практически ежедневно, так что Чан не выглядит удивлённым. Уже на протяжении месяца в их доме, что до появления Чанбина был тихим и спокойным, раздаются тяжёлые ругательства, хруст деревянной мебели и подавляющие руки двух альф, которые, кажется, ненавидят друг друга просто за само существование. Запах в моменты их ссор всегда густой, напряжённый, хоть ножом режь, а глаза у обоих светятся так ярко, так озлобленно, что страшно смотреть. Бан правда не знает почему, но Минхо невзлюбил Чанбина сразу же, как тот пришёл в их дом, а потом ещё несколько дней дулся на вожака, потому что тот привёл его. Возможно, это было из-за того, что они оба альфы. До Со в их маленькой стае было два альфы — Чан и Минхо — и двое бет — Феликс и Джисон. И они довольно хорошо сошлись и характерами и привычками, и как позже оказалось, чувствами. Они жили вчетвером больше двух месяцев, за это время успев и узнать друг друга, и открыться немного, но достаточно, чтобы понять, что небезразличны. Всё казалось так идеально, так гладко: беты всё больше доверяли альфам, позволяя окружать себя заботой и лаской, а старшие были рады тому, что их пара превратилась в нечто большее. А потом, одним холодным февральским вечером, когда на улице ветер гнул деревья к земле, присыпая их крупными хлопьями снега, Бан вернулся домой с охоты не один, а с ещё одним альфой. Тот выглядел хмурым, явно напряжённым, будто всё ещё ждал подвоха, и наверное именно поэтому Минхо он не понравился. Альфа представился Со Чанбином, а когда Чан сказал, что у него нет дома и стаи, Ли готов был наброситься на вожака за то, что приводит к ним всех, кто выглядит побитым щенком. Минхо свои мысли озвучил. Чанбину они не понравились. Их первая ссора быстро переросла в драку с выпущенными когтями и клыками, и закончилась громким, отрезвляющим рычанием Чана и всхлипами дрожащего Феликса, который наблюдал за этим, сжавшись на ступеньках лестницы. Минхо, увидев своего бету плачущим, в себя пришёл быстро — отцепился от Чанбина, который всё ещё рычал на него, пытаясь укусить за плечо, и рванулся к Феликсу, который от него только отшатнулся, ведь запах — злоба, горечь, усталость — достигли его раньше самого Ли, явно напугав. — Минхо, отойди — тихо попросил Чан, и в его голосе послышался рык — ты его пугаешь, не приближайся. — Но я же… — Ли явно хотел возразить, потому что Феликс его бета, его стая, а значит, он может позволить себе утешить его. — Я сказал уйди. Чан тогда взял всё в свои руки: разогнал драчунов по комнатам, пообещав зайти к каждому лично немного позже, Феликса успокоил, обнимая и тихо шепча о том, что всё хорошо и он в безопасности. Всё это заняло время, и следующие несколько дней, после беседы вожака с Со и Ли наедине, те вроде как затихли: ходили только друг на друга косились, но не трогали даже словом. А потом Чанбин — случайно или специально — сказал что-то резкое снова, и понеслось по новой. Бан снова разнял их, снова провёл беседу. Но это снова помогло лишь на время. В конце концов, все к их спорами привыкли. Их причины были иногда до глупого нелепыми, но всё равно приводили к рычанию и резким словам. Казалось, что Минхо Чанбина люто ненавидит, но никто не знал на это конкретной причины. Да и была ли она? А Со просто отвечал на бесконечные выпады, словечки, придирки так, как умел. Конечно, в ответ он тоже задирался: делал что-то Ли на зло, просто, чтобы выбесить, вещи его брал, хотя тот не разрешал, замечания делал дурацкие, но раздражающие. — Мне он не нравится — однажды сказал Минхо прямо, смотря Чану в глаза — какой-то он, не знаю… Закрытый, мрачный, будто скрывает что-то. — Ты даже не пытался его узнать — лишь ответил Бан, тихо цыкая — только задираешься. — Он первый начинает! — Хо, пожалуйста… Он одинок и несчастен. И я понимаю твоё отношение, но чёрт, ты тоже таким был. — Решил упрекнуть меня в этом? — Я просто к тому, что я дал тебе шанс, я поверил тебе. А ты, между прочим, при первой встрече расцарапал мне лицо. Так что не тебе говорить о том, что кто-то ведёт себя странно. — Чан, но… — Чанбин останется. Феликс и Джисон хорошо поладили с ним, как и я. Пожалуйста, постарайся быть чуть менее подозрительным. И возможно, дело было именно в этом. Или в том, что Чанбин тоже альфа. Или в том, что Чан так легко ему доверился, приведя к ним в дом. Или ещё в какой-то неизвестной причине, которую Минхо не мог понять. Но Ли, даже спустя месяц, действительно не мог назвать Чанбина своим. Он кто угодно — альфа, парень, волк. Но не его щенок. И Со, вроде бы, был того же мнения. Лишь иногда в его взгляде было заметно что-то, напоминающее печаль. Впрочем, остальные Чанбина приняли быстро и относились к нему как к родному. Остальная стая смотрела на них как на театр двух, совершенно бездарных актёров, которые зависли на одной постановке. Они не вмешивались: ни в драки, ни в споры. Сдался даже Чан, который в очередной раз просто отводил глаза, а потом собирал осколки посуды, мебели или лоскуты порванной одежды. Феликс перестал реагировать так остро: он всё ещё вздрагивал, потому что ссоры вообще не любил — они заставляли вспоминать о прошлой стае, где подобное было обычным делом — но теперь не плакал, лишь прижимаясь к Чану или Джисону или закрываясь в своей комнате. А Хана это, кажется, забавляло даже: он видел Чанбина и Минхо в своём свете, где те — двое упрямых ослов, не способных уступить друг другу. Джисон даже ставки делал. Чан, правда, за такое ему быстро отвесил подзатыльник. Когда пришло полнолуние в доме сильнее стало ощущаться напряжение: стая ещё не знала, как ведёт себя Чанбин, когда полная луна восходит на небо, освещая лес тусклым светом. Утро началось как всегда с запаха яичницы с кухни, травяного чая и первой оттепели — весеннее солнце растапливало сосульки на крыше и сугробы возле крыльца. День был тихий и ленивый: кто-то занимался уборкой, Чан читал книгу, лёжа на диване в гостиной, Феликс вырезал фигурку из куска дерева, а Джисон с Минхо кололи дрова в амбаре. Влияние Луны ещё ощущалось не так сильно, но уже отдавалось лёгким зудом под кожей и скачками эмоций. — Хён… Чан оторвался от книги, загнув страничку в уголке, потому что то, каким тоном его позвал Чанбин, и какими эмоциями от него веяло — смятение, неловкость, волнение — заставило думать, что разговор будет долгим. Бан переводит на него внимательный взгляд, принимая сидячее положение, и похлопывает ладонью по местечку рядом, приглашая. — Всё в порядке, Чанбин-а? — спрашивает мягко, касаясь чужой ладони, когда Со садится. — Я хотел попросить… — тихо отзывается тот, от волнения теребя заусенец на пальце — знаешь, в полнолуние я очень… нестабилен. Не могу контролировать себя. Мне стоило сказать раньше, знаю, но я не хотел вас пугать. А сейчас понимаю, что если не скажу, то могу навредить. — Разве твоя семья не учила тебя контролю? — удивляется Чан, точно зная, что Со оборотень врождённый. — Учила, но… Их методы были жестоки. Мой отец бил меня, когда я обращался, что злило только больше. Почти каждое полнолуние я проводил в глубокой яме под открытым небом, и это было ужасно: я калечил себя, потому что не мог сдержать обращение, не мог контролировать это. Мне было страшно, очень страшно, хён, и Луна была такой яркой, что всё во мне просто вопило. — О, Луна… Чан жмурится болезненно как-то, будто представляет всё то, что рассказывает Чанбин. И это действительно жестоко, совершенно бесчеловечно и непохоже на нормальные методы обучения контролю. Бан двигается чуть ближе, чтобы прижать младшего к себе в объятия, и хотя тот тихо ворчит, отстраниться всё же не пытается. — Спасибо, что рассказал мне — шепчет мягко Чан, оставляя поцелуй на щеке младшего — и мне действительно жаль, что ты прошёл через подобное. Обещаю, здесь тебе никто не причинить такую боль. — Не знаю, может именно это повлияло на моё состояние… — вздыхает Со тяжело, утыкаясь носом в шею старшего — но теперь в каждое полнолуние я чувствую такую ярость, такую злобу… Мне самому от себя страшно, хён. — Ты прошёл через травмирующий опыт, который оставил свой след. Не удивительно, что теперь это так влияет на тебя: ты подсознательно ждёшь боли, ждёшь страха, поэтому твоё тело и разум вынуждают защищаться. Это нормально, Чанбин-а, и нужно время, чтобы перебороть такое. — Я не знаю, как поведу себя сегодня… — тихо говорит Чанбин, вдыхая утешающий запах вожака — боюсь навредить кому-то из стаи. — У нас есть подвал — отзывается Чан спокойно, медленно перебирая чужие волосы — а там бетонные стены и прочные цепи. Я могу заковать тебя в них — это безопасно и для тебя и для остальных. Если хочешь, с тобой может остаться кто-нибудь и помогать держать всё под контролем. — А если я смогу вырваться? — Не думаю, что ты настолько силён. Всё будет хорошо, детка. Ох, как же Чан ошибался. Он сам лично приковывает Чанбина к стене цепями, когда на лес опускается сумрак. Тот тихо рычит уже, не в силах нормально контролировать обращение, сверкает своими глазами красными, рычит на вожака несдержанно, но Бан только спокойно проверяет крепления, целует мягко в лоб и уходит наверх, плотно запирая дверь. Со не захотел, чтобы с ним кто-то оставался — возможно испугался, возможно просто захотел пережить это в одиночестве, потому что сейчас он тот, кто хуже всех контролирует обращение в стае. Джисон почти научился: лишь иногда может кинуться на кого-нибудь, но быстро приходит в себя, пряча клыки и когти. Феликс выяснил, что ему в такие моменты помогают объятия, поэтому теперь каждое полнолуние они проводят вместе, обнимаясь и целуясь в чьей-нибудь постели. Сам Ли, как и Чан с Минхо — оборотень врождённый и хорошо обученный контролю, поэтому проблем с этим у него не возникает, и он всё время уделяет Хану, который иногда, не сдерживаясь, может и укусить случайно. Так происходит и в этот раз: Феликс мягко прижимает Джисона к себе, медленно лаская его губы своими, пока тот обвивает его всеми конечностями, получая необходимое утешение и тепло. Чан на первом этаже читает недавно пришедшую почту, а Минхо занимается ужином, тихонько напевая что-то себе под нос. Эту привычную идиллию нарушают только редкие звуки, доносящиеся из подвала: сквозь две толстых двери иногда пробивается чужой рык, вой, скулёж даже, а ещё лязг цепей, который в один момент звучит как-то особенно громко, а потом вдруг обрывается вовсе. Минхо выглядывает из кухни как раз в тот момент, когда внизу раздаётся оглушающий грохот. Они не успевают понять, что произошло: просто в какой-то момент дверь, ведущая в подвал, буквально слетает с петель, с грохотом падая на деревянный пол. Чан вскакивает с дивана так быстро, что немного кружится голова, а Минхо оказывается рядом с ним за секунду, цепляясь за руку и во все глаза пялясь на стоящего в проёме Чанбина, который выглядит действительно разъяренным. Кажется, он стал ещё больше: его мышцы рук выглядят ещё более массивными, глаза горят красным, почти алым даже, клыки и когти вытянулись, а взгляд такой дикий, что по коже мурашки бегут. — Чан-а… — шепчет Минхо тихо, немного дрожаще, но это скорее от неожиданности и растерянности, чем от реального страха. Минхо в своей жизни видел так много, что это его не напугает. И всё же, никто до этого не мог порвать цепи в их подвале. — Я возьму его на себя — тихо говорит Чан, срываясь на короткий рык — а ты ступай наверх, будь с младшими. — Он же тебя убьёт… — Ли сильнее сжимает чужую ладонь, будто боясь отпустить — не геройствуй. — Минхо, иди наверх. Живо. В следующую секунду Чан рычит — громко так, используя голос вожака и главного альфы — и отталкивает Минхо от себя в сторону лестницы, бросаясь на Чанбина. Со рычит в ответ — разъяренно, совершенно неконтролируемо — и бросается вперёд, быстро оказываясь поваленным и прижатым к полу. Ли смотрит на них всего секунду: двое альф катаются по полу, рычат, рвут одежду, прежде, чем всё же побежать наверх, перепрыгивая через одну ступеньку. Минхо отмечает, что рык Чана на Со не действует — видимо, тот ещё не воспринял его как полноценного вожака, а может, его мозг слишком затуманен яростью, чтобы сосредоточиться и пропустить его. Кажется, внизу слышится хруст костей, но Минхо предпочтитет думать, что ему показалось. В комнате Феликса так сильно пахнет теплом и покоем. Этот запах создаёт сильный контраст с тем, что творится за закрытой дверью, и Минхо на секунду даже дышать перестаёт. Он смотрит на лица встревоженных бет, которые жмутся друг к другу, сидя на кровати, и чувствует такое сильное желание защитить их, что почти сводит внутренности. Потому что они — члены его стаи, его щенки, его любимые мальчики, а там внизу — его альфа, его Чан, который борется с озверевшим чудовищем, чтобы обеспечить им безопасность. — Что там случилось? — тихо спрашивает Джисон, сильно сжимая ладонь Феликса в своей — было так громко… — Чанбин порвал цепи и выбрался — отзывается Минхо немного запыхавшись — всё хорошо, мы разберёмся. Сидите здесь тихо и заприте дверь. — Мы можем помочь? — подаёт голос Феликс, смотря так наивно, что Ли тихо вздыхает. — Нет, щенки. Ваша помощь — это оставаться здесь, в безопасности. А потом он подходит ближе, чтобы поцеловать обоих бет в щеки мягко и немного впитать их запах нежности. — Я вернусь и помогу Чану, ладно? — Будь осторожен, хён. Минхо только кивает и уходит, потрепав их по волосам. Когда он выходит из комнаты, нижние ступени лестницы отдаются тихим скрипом. И судя по концентрации злобы в воздухе идёт по ней явно не Чан. Ли внутри буквально леденеет. Ярость, желание защищать щенков, влияние полнолуния — всё это смешивает в какой-то взрывной коктейль, бурлящий внутри, и буквально толкает его вперёд, навстречу Со. Он выпускает когти и клыки, больше не пытаясь контролировать обращение, и встречается с Чанбином аккурат на середине лестницы, только чтобы со всей силы толкнуть его вниз, неожиданно полетев следом, потому что тот успел зацепиться за край его футболки. Они падают с таким грохотом, что дрожат стены. Минхо тут же подскакивает на ноги, немного шатаясь от удара, и хотя большая участь досталась Со, который явно приложился и спиной и головой, Ли всё равно чувствует боль во всем теле. Но это совсем не мешает ему наброситься на Чанбина сразу же, как тот с рыком и кряхтением пытается подняться на ноги. Краем глаза Ли замечает лежащего возле дивана Чана — на нем порваная, испачканая в крови одежда, волосы похожи на ёршик, а в глазах столько боли, что смотреть страшно. Он тихо-тихо скулит, наверное ожидая, пока срастётся его рука, кости которой сейчас выгнуты под неестественным углом. Вид такого беспомощного, раненого вожака заставляет ярость внутри подниматься ещё сильнее. Они катаются по полу, что напоминает очередную ссору, вот только сейчас раны более глубокие и болезненные, а эмоции бьют через край, буквально душа. Минхо действительно не осознаёт, куда именно бьёт: лицо, тело, голова — его когти царапают кожу до кровавых ран, рвут одежду и волосы, пока чужие так же беспорядочно ранят его. Это больно, а Со ещё и тяжёлый очень, и Ли чуть не задыхается, когда тот, оказавшись сверху, давит на грудь и сжимает шею, сверкая своими безумными глазами. Это действительно страшно — Минхо никогда не видел Чанбина настолько яростным и беспощадным. Никакая их ссора не шла и в сравнение с тем, что происходит сейчас. Крови так много, что пол становится скользким, а эмоции мешаются в общую неразборную кашу, оседая в лёгких тяжестью. Больно даже не от полученных ран, а от того, что их наносит Со — да, ведь Ли хоть и всё ещё не считал его частью стаи, не считал своим щенком, они проводили вместе почти каждый день, жили под одной крышей, и хоть немного, но сблизились. А потом, в какой-то момент оказываясь сверху на чужом теле, Минхо понимает, что не может ударить в полную силу. Не может расцарапать чужое лицо, что сейчас выглядит пугающе в приступе неконтролируемой ярости, не может придушить, чтобы Со хоть немного угомонился. Он не может ничего, кроме как уворачиваться от его ударов, блокировать их, пытаться хоть как-то избежать того, чтобы ему выцарапали глаза. А потом он внезапно смотрит на Чана. Поймав его взгляд, Минхо читает в нём немую просьбу, которую не сразу может разобрать. Чанбину его заминки хватает, чтобы вырваться и наброситься вновь. Он прижимает Ли к полу с такой силой, что у того, кажется, сплющивается голова. Минхо издаёт тихий стон, но всё же находит в себе силы хотя бы перевернуться на спину, и перехватить чужие руки за запястья, не дав им пронзить себя когтями. Они встречаются взглядами горящих алых глаз, и эта секунда длится, по ощущениям, вечность, пока Со вдруг не взрыкивает громко, снова пытаясь напирать. Его эмоции такие яркие, несдержанные, и Минхо даже задыхается на секунду просто от того, как много в них ярости, которая почти застилает всё остальное. И всё же, у Ли очень хорошее обоняние. Наверное, только поэтому он чувствует чужой холодный страх. А за ним боль. И в эту секунду Минхо будто в грудь бьёт осознание: Чанбин боится себя. Боится того, что делает, боится чего-то, о чем Ли не знает, но это что-то, видимо, оставило ещё не затянувшиеся шрамы. И та боль в глаза Чана была не из-за полученных ран — она была для Чанбина, из-за Чанбина, потому что Со сейчас пытается уйти от чего-то, что причиняет ему дискомфорт. И это не только про полнолуние — это намного глубже, серьёзнее, нечто травмирующее настолько, что выливается не в слезах и страхе, а в неконтролируемой агрессии ради собственной безопасности. Теперь многое встаёт на свои места, вообще-то. И отстранённость Чанбина, и его холодность, и напряжённость при каждом действии стаи, и эта мрачность. Он будто подвоха ожидал подсознательно, поэтому всегда был на готове. А Минхо только нервировал своими комментариями, шуточками, замечаниями, и Со срывался, решая проблемы так, как привык — силой и грубостью в ответ на грубость. И сейчас Чанбин выглядит так, будто действительно готов убить его. Что ж, теперь Минхо его понимает. — Держи его — одними губами шепчет Чан, наконец поднимаясь на ноги незаметной тенью. Ли только кивает и ловко перехватывает Со так, чтобы тот не мог двигаться хотя бы пару секунд. Этого достаточно — Чан оказывается рядом так быстро, что Минхо понять не успевает: опускается на колени, выпустив клыки, и хватает Со прямо за шею, резко дёргая на себя и впиваясь укусом рядом с затылком. Чанбин взвывает так громко, что на секунду закладывает уши — дёргается, махает руками, лишь бы вырваться из хватки вожака, да вот только тот сильнее оказывается, и клыки ещё глубже вгоняет, заставляя заскулить и вмиг затихнуть. Ли смотрит снизу вверх, видя, как от боли искривляется чужое лицо. Он смотрит на него с опаской ещё, но в тоже время взволнованно, потому что то, что делает Чан — вожак — сильно влияет, вообще-то. Чанбин тихо-тихо скулит, всё ещё иногда дёргаясь в чужих сильных руках, а потом совсем обмякает, опустив голову и едва слышно хлюпая носом. В миг он кажется Ли таким жалким и маленьким, что хочется просто обнять, прижать к себе и пожалеть, наплевав на всё нанесенные раны. Бан, заметив, что Со больше не сопротивляется, разжимает челюсть, наконец отстраняясь от него, и младший после тихо выдыхает, распахивая свои влажные, теперь снова карие глаза. Минхо инстинктивно вытягивает руки, видя, как чужое тело совсем безвольно держится только на руках вожака, и Чан, поймав его уверенный взгляд, осторожно отпускает Чанбина, передавая его в руки Ли, что сразу прижимает к себе, крепко обнимая. — Я о нём позабочусь — тихо обещает Минхо, прижимая голову младшего к своей шее под его тихий всхлип — проверь щенков, они наверняка напуганы. — Уверен? — вытирает губы от чужой крови Бан, всё ещё не двигаясь с места. Ли только кивает коротко, поглаживая Со по волосам. Чан уходит, тихо скрипя ступенями лестницы, и на втором этаже вскоре хлопает дверь комнаты, погружая дом в тихое бормотание. Наверное, Феликс и Хан очень взволнованы, и Минхо надеется, что Бан сможет утешить их как можно быстрее, подарив немного ласки. Сам же он устало прикрывает глаза, подбородком утыкаясь в макушку Чанбина, и мягко гладит его дрожащую спину и плечи, пытаясь утешить. От Со теперь пахнет только болью, усталостью и непониманием — словно тот совершенно потерян и не знает, что думать или чувствовать. — Хён… — хрипит он в шею Минхо, судорожно цепляясь за его обнаженные из-за порванной футболки плечи — хён, хён, хён… — Т-ш-ш, я здесь… — шепчет Минхо, едва касаясь пальцами следа от чужих зубов, что уже начинает затягиваться — твой хён здесь, прямо здесь… — Мне больно, мне так больно… — Я знаю, детка, знаю. Потерпи немного, скоро всё закончится, обещаю, малыш. — Минхо… Минхо, пожалуйста… — Т-ш-ш… Всё хорошо, малыш, это просто полнолуние. Я здесь, я тебя держу, Чанбин-а. Ты в порядке, хён рядом… Он прижимается губами к виску Со совсем не думая, но полностью уверенный, что это правильно. Парень в его руках горит, кажется, что-то бормочет тихо в шею, всё продолжая плакать совершенно обессиленно, сломленно, и Ли может только покачивать его немного из стороны в сторону, словно младенца, и шептать что-то глупое, но утешающе нежное, спокойное, пытаясь хоть как-то отвлечь. Минхо прижимает его ближе, когда тот неконтролируемо дёргается, когтями до боли впиваясь в плечи старшего. Он называет его десятками милых прозвищ, хотя до этого не произносил в его сторону ни одного. Он гладит Со по спутанным влажным волосам, по спине, что немного липкая от пота и крови, целует его в висок, в лоб, в скулу, и это впервые, когда Минхо вообще касается его так откровенно и ласково. Ещё вчера Ли даже руку бы ему не подал. А сегодня, сейчас, когда Чанбин так доверительно жмётся к нему, когда тихо скулит от боли, от переполняющих ощущений, от каких-то пугающих воспоминаний, что всплывают в голове в момент слабости, Ли просто не может оставить его. — Минхо… — у Со губы сухие и горячие, а шёпот такой сломленный, что старший губы кусает от сожаления. — Я не причиню тебе боль, детка — обещает Ли шёпотом, оставляя ещё один поцелуй возле виска — больше не причиню, обещаю. Хён будет рядом, Бини, рядом с тобой, мой хороший… — Я не могу, не могу… — скулит Чанбин жалобно, и Минхо не видит, как то загораются, то гаснут его глаза — это много, хён, слишком много… — Я знаю, детка, я знаю… Хён рядом, я позабочусь о тебе, мой щенок… Чанбин тихо, разбито воет ему в шею, сжимая в объятиях так сильно, что хрустят кости. Но Минхо не отстраняется. Эту ночь они проводят в гостиной, в объятиях друг друга. Чан спускается к ним лишь раз, да и то замирает посередине лестницы, просто убедившись, что младшие в порядке, и уходит обратно в комнату бет, видимо, решив переночевать с ними. Минхо провожает его усталым взглядом покрасневших от невыплаканных слёз глаз, и снова прикрывает их, продолжая мирно баюкать Чанбина, который в его объятиях наконец перестал плакать, но всё ещё явно не собирался отстраняться. Со тихо дышит старшему в шею, иногда крупно вздрагивая всем телом, словно вспоминая что-то плохое, но тут же забывая это, и обнимает его в ответ крепко-крепко, временами срываясь на тихий скулёж, когда Минхо целует его. Они не говорят почти, не обсуждают — нет ни сил, ни желания. В сумраке ночи, когда из света только блеклая Луна, что робко заглядывает в окно, не хочется нарушать эту впервые за несколько часов мирную, уютную тишину. Минхо всё ещё гладит Чанбина по спине, словно это что-то обычное, привычное даже, а Со робко касается губами его шеи всего один раз, но этого достаточно, чтобы старший от неожиданности вздрогнул мелко, а краешек его губ дёрнулся в слабой, усталой улыбке. — Постарайся поспать — шепчет Ли хрипло, приглаживая чужие волосы — ты очень устал сегодня. — А как же ты? — тихо спрашивает Чанбин, но глаза послушно прикрывает, чувствуя рядом с кончиком носа чужую пульсирующую венку. — А я буду оберегать твой сон — отзывается Минхо мягким шёпотом — мой маленький щенок. Чанбин от этих слов урчит совсем неслышно. Но Ли это чувствует. — Спасибо… альфа. У Минхо на секунду дрогает сердце. Со это тоже отлично слышит. Этой ночью Минхо не спит — слишком много мыслей. Посреди хаоса, устроенного ими же: выбитая дверь, заляпаный пол, криво стоящая — хорошо, что целая — мебель, он чувствует себя на удивление спокойно. Ли просто вглядывается в окно, рассматривая диск Луны, что хорошо в нём виден, и думает о многих вещах и поступках, о своём и чужом прошлом, о том, как оно влияет на настоящее и будущее. Мысли текут одна за другой, словно волны, и даже уйдя в них с головой, он всё равно мягко водит ладонью по спине Чанбина, словно утешая его даже во сне. Со не потребовалось много времени, чтобы отключиться: слишком уж он был вымотан и полнолунием, и обращением, и эмоциями. Во сне он иногда вздрагивал и что-то бормотал, но как бы Минхо не пытался разобрать — не мог. Когда Чанбин повалился в сон, его тело совсем расслабилось, и Ли осторожно уложил его головой на свои бёдра, сам прислонившись к спинке рядом стоящего дивана, на которой висел скомканный тёплый плед. Укутать им младшего показалось хорошей идеей, как и прикрыть глаза всего на минутку, провалившись в неглубокую дрёму уже на рассвете. Они не обсуждали друг с другом случившееся на следующий день. Но Минхо стал невесомо целовать Чанбина с утра. Они не обсудили это и через неделю, но Со стал менее мрачным и колючим, оставив в прошлом почти все придирки. Ту ночь они не обсуждали друг с другом никогда — только с Чаном, и то по отдельности. Но на следующее полнолуние Чанбин, немного нервничая и робея, попросил Минхо быть с ним рядом. Ли сам закрепил его цепи, а потом оставался рядом до самого рассвета, обучая младшего контролю. После освобождения Со выглядел жутко уставшим, и Минхо позволил ему спать рядом с собой, крепко обнимая, пока тот размеренно сопел в его шею. Наверное, глупо, что они не обсуждали. Но через несколько недель Чанбин сам рассказал Ли о своём прошлом. Всё рассказал — от начала до конца — и Минхо только понимающе кивнул, и вместо слов утешения или каких-то обещаний, лишь обнял, даря утешение и тепло. Со вцепился в него так, словно тот уйти собирался, и снова робко коснулся губами шеи, почувствовав, как дрогнуло чужое сердце. — Ты так чувствителен к подобному… — Чанбина действительно удивляет, как легко Минхо можно тронуть подобными вещами — по тебе и не скажешь. Со ожидал, что старший начнёт спорить или скажет что-то привычно резкое, немного грубое даже, лишь бы последнее слово осталось за ним. Вот только Минхо лишь отстранился немного, заглядывая в чужие глаза, а потом приблизился настолько, чтобы коснуться губ Со своими. В первый раз. Сердце Чанбина тогда бу́хало так, что Ли его потом неделю дразнил. Их отношения менялись медленно, шаг за шагом. Но их взгляды теперь были другими. Кажется, их волки наконец приняли друг друга

***

— Хён? Дверь комнаты приоткрывается с тихим скрипом, и Минхо думает о том, что её надо бы смазать. В проёме лицо Чанбина разглядеть немного сложно из-за полумрака, однако полоска света из коридора кажется слишком яркой, чтобы смотреть без прищура. Ли тихо кряхтит, переворачиваясь на кровати так, чтобы быть лицом к двери, и смотрит на вошедшего с немым вопросом, пока тот как-то неловко мнется возле двери, будто не решаясь что-то сказать. — Детка? — мягко зовёт Ли, уголками губ дрогая в улыбке — иди ко мне, ну же. Со только улыбается немного в ответ и закрывает за собой дверь, следуя к чужой кровати, чтобы сразу прошмыгнуть под одеяло и прижаться к телу старшего. Минхо мягко целует его в макушку, обнимая в ответ, и прикрывает глаза на минутку, просто впитывая чужой запах. Чанбин пахнет приятно: мылом немного, деревом, потому что дрова сегодня рубил, и чем-то своим, неповторимым, отчего Ли, кажется, уже словил зависимость. Младший утыкается носом ему между ключиц, доверительно прижимаясь ближе, и в его запахе Минхо сразу чувствует тихую нежность. — Я могу поспать с тобой сегодня? — шёпотом спрашивает Со, кончиком пальца водя по чужим рёбрам. — Конечно, детка, тебе не нужно спрашивать — мягко отзывается Минхо, целуя младшего в висок. — Просто, вдруг Чан будет против… — Эй, с чего бы ему быть против? — Муж же… — Объелся груш… Ты мой парень. Моя любовь, мой маленький щенок. И тебе не нужно спрашивать, если хочешь моего тепла и присутствия, ладно? — Да, хён… — А Хёнджин то тебя не хватится? Вы же постоянно вместе в последнее время, совсем не оторвать. — Я слышу в твоём голосе ревность, хён. — Не выдумывай давай. Минхо чуть отстраняется и, будто в подтверждение, касается губами чужих губ, затягивая Со в медленный поцелуй. Он не даёт надежду на что-то большее — лишь тепло, что разливается внутри, прямо в сердце, и легкое головокружение просто от того, как это приятно. Чанбин гладит чужие щёки, и Ли улыбается прямо в поцелуй, разрывая его лишь для того, чтобы чмокнуть младшего в кончик носа. Тот тихо фыркает, немного хмурясь, а Минхо только усмехается, прижимаясь лбом к чужому, чтобы после затихнуть, наслаждаясь близостью. — Минхо… — Да? — Я тебя люблю. — Знаю. Это взаимно, мой маленький щенок.