Красный свет

Я Руслан,но мне невыносимо.Я уже сбился со счету,сколько за неделю меня избил отец.Так уже невозможно жить.Мне больно.И всегда было больно.С ухода матери из семьи,каждый день становился все хуже и хуже.Отец не просыхая пил,отыгрываясь на мне.Захочет накричать-накричит,захочет ударить-ударит.Бесконечный круг ада.Нет смысла просить помощи у опеки,месяц назад мне исполнилось 19.Работа в красно-белом есть,но ее не хватает,чтобы я мог спокойно жить в квартире.Жить.Не выживать. Единственный луч света—который меня освещает.Свет не белого цвета,он не нагревает,не сгорает.Свет ярко-рыжий,с веснушками по всему телу.А голубые глаза словно отражение космоса,в котором я и не против потеряться.Даня.Только ради него после школы поступил в тот же колледж,что и он.Не знаю почему,не знаю зачем,но мне досталось роль быть с ним.Он никогда не говорил кто я для него—друг,одноклассник,груша для битья или… «Любимый»—подумал про себя Руслан, «Я хочу быть любимым для него.Уже давно.Уже долго» *** Вторник. Пара по экономике. Руслан сидит на последней парте, хотя обычно прячется у стены. Сегодня он опоздал — автобус сломался, пришлось бежать три остановки. Отец с утра не бил, только швырнул тарелку в стену за то, что Руслан «дышит слишком громко». Осколок застрял в ладони. Руслан вытащил его в туалете колледжа, замотал платком, сверху натянул чёрную толстовку с длинным рукавом. Он садится, стараясь не смотреть вперёд, но краем глаза видит рыжую макушку на третьем ряду. Даня Кашин сегодня в хорошем настроении — значит, Руслану будет плохо. Перемена начинается как обычно: Даня подходит сзади, хлопает по больной ладони так, что Руслан едва не вскрикивает. — О, Тушенцов живой? — Даня улыбается, веснушки на скулах собираются в весёлую россыпь. — А я думал, ты вчера после моего подкола про мамашу свалишь в окно. Группа смеётся. Кто-то добавляет: «Да он бессмертный, как таракан». Руслан молчит. Обычно он молчит. Иногда — выдавливает улыбку, потому что, если улыбаться, Даня быстрее устаёт. Но сегодня сил нет даже на это. Он просто смотрит в стол. И вдруг Даня делает неожиданное. Он садится рядом — на корточки, чтобы их лица были на одном уровне. Берёт руку Руслана (ту самую, раненую) и разжимает пальцы. Платком намотано плохо, видно кровь. — Дурак, — тихо говорит Даня. Так тихо, что слышит только Руслан. — Бинт нормально нельзя намотать? — Откуда у меня бинт, — сказал Руслан. Даня молча вытаскивает из кармана платок — белый, чистый, как у маменькиного сынка. Аккуратно перематывает ладонь. Пальцы у Дани тёплые, немного шершавые. Руслан не дышит. — На, — говорит Даня. И громко, уже для всех: — А то истечёшь кровью, мне будет скучно без урода отпущения. Группа снова смеётся, но как-то неуверенно. Слишком странно это выглядит: Даня Кашин, который никогда ни к кому не прикасался иначе как для удара, вдруг перевязывает рану. Руслан смотрит на перемотанную ладонь. Платок белый, но на нём уже проступает красное. Как на снегу. Как на чём-то, что было чистым и стало испорченным. Он пожалел меня, — думает Руслан. И сердце делает активные удары. *** Через три дня Даня находит Руслана в «Красно-белое», где тот работает вечером. Заходит под закрытие, когда никого нет. Руслан моет пол — копейки за переработку, но это хотя бы не дома. — Тушенцов, — Даня прислоняется к стеллажу с чипсами. — Ты сегодня какой-то зелёный. Руслан молчит. Сегодня отец пришёл с работы рано и с порога ударил — за то, что Руслан не купил хлеб. Хлеб был, просто лежал в другом месте. Это не имело значения. — Жрать хочешь? — вдруг спрашивает Даня. Руслан поднимает голову. В голове не укладывается: Даня Кашин, который обычно выбивает из него деньги на обед, предлагает еду? — У тебя зарплата копеечная, я знаю. Идём, я куплю. — Зачем? — голос Руслана выдает настороженность. Даня пожимает плечами. Веснушки на его лице в жёлтом свете магазина выглядят почти золотыми. — Ты в зеркало себя видел? На тебе лица нет. Мне надоело издеваться над доходягой. Надо тебя откормить — потом интереснее бить будет. И он смеётся. Смеётся по-своему — открыто, громко, но Руслан почему-то слышит в этом не только насмешку. Ему кажется, что Даня пришёл специально. Что он искал его. Они идут в дешёвую шаурмичную рядом с колледжем. Даня заказывает две шаурмы, себе и Руслану, и платит не глядя. Руслан ест медленно, потому что отец два дня почти не кормил, и желудок забыл, что такое нормальная еда. — Тебя дома что, вообще не кормят? — Даня смотрит пристально. Глаза — голубые, как лёд на Байкале, но Руслану кажется, что они тёплые. — Не очень, — Руслан не хочет врать, но и правду говорить страшно. — Понятно, — Даня откидывается на стуле. И вдруг говорит: — Слушай. Я буду тебе иногда покупать обед. А ты мне будешь должен. Не деньгами. Руслан замирает. — Чем? — Увидишь, — Даня улыбается. И в этой улыбке есть что-то такое, от чего Руслану хочется плакать. Потому что это первое «забота» за последние пять лет. Потому что это говорит Даня. Потому что он рыжий, и у него веснушки, и он смотрит так, будто Руслан для него — не просто мусор. Я согласен на что угодно, — думает Руслан. Вслух говорит только: — Хорошо. *** Через неделю Руслан понимает, что попал в ещё более хитрую ловушку, чем домашнее насилие. Даня покупает ему обед три раза. На четвёртый говорит при всей группе: — Тушенцов, ты мне должен уже полторы тысячи. На карту кинешь? У Руслана нет полутора тысяч. Вся зарплата уходит на коммуналку и кредит отца. Он краснеет, бормочет что-то про «потом». — Потом так потом, — легко соглашается Даня. И шепчет ему на ухо, когда все отворачиваются: — Тогда сегодня после пар зайдёшь ко мне. Отработаешь. Руслан идёт. Потому что надо. Потому что Даня единственный, кто вообще заметил, что он жив. Потому что если он откажется, Даня перестанет с ним разговаривать, и тогда вообще ничего не останется. В общежитии Дани — одноместный блок, родители платят. Комната в полубардаке, но пахнет дорогим табаком и ещё чем-то сладким. Даня кидает ключи на стол, садится на кровать и хлопает по месту рядом. — Садись. Руслан садится. Сердце колотится так, что, кажется, рёбра треснут. — Слушай, — Даня смотрит в потолок. — Ты ведь меня ненавидишь? — Нет, — Руслан отвечает слишком быстро. — Почему? Я над тобой смеюсь, деньги вымогаю. Нормально? Руслан молчит. Как объяснить, что Даня — единственный цвет в чёрно-белом мире? Что даже когда он бьёт — это хоть какие-то эмоции, хоть что-то живое? Что отец делает больно, потому что ненавидит, а Даня делает больно, потому что... потому что замечает? — Я люблю тебя, — вдруг вылетает из Руслана. Тихо, почти беззвучно. Тишина. Даня медленно поворачивает голову. В его глазах — удивление, а потом что-то новое. Что-то, чего Руслан никогда не видел. Интерес. Опасный интерес хищника, который понял, что жертва не убегает, а сама идёт в зубы. — Любишь? — переспрашивает Даня. И улыбается — не насмешливо, а почти нежно. — А я и не знал. Интересно. Он кладёт руку Руслану на затылок. Пальцы перебирают короткие волосы на шее. Руслан дрожит. — Тогда отработаешь долг по-другому, — говорит Даня. — Не бойся. Я не про секс. Хотя... потом может быть. Он притягивает Руслана к себе и просто обнимает. Крепко, как будто они друзья. Как будто Руслан — человек. Как будто он не Тушенцов-побитый-мальчик, а кто-то важный. — Замри, — шепчет Даня в макушку. — Ты весь трясёшься. Неужели тебя никто никогда не обнимал? Руслан плачет. Тихо, в плечо Дани. От стыда, от боли, от того, что это единственное объятие, которое он помнит за взрослую жизнь. И от того, что он знает: Даня делает это не потому, что любит. А потому, что теперь точно знает — Руслан никуда не денется. Он на крючке. И крючок называется «доброта». *** Через месяц Руслан живёт в аду, который называет раем. Даня кормит его. Иногда даёт деньги — немного, но честно. Иногда пишет в мессенджере просто «как ты?». Один раз принёс в колледж бинты и антисептик — мол, «чтобы не позорил меня своим видом». Но цена растёт. Теперь Руслан не может отказать Дане ни в чём. Если Даня говорит «принеси кофе» — Руслан бежит, даже если сам не спал третьи сутки. Если Даня при всех называет его «псиной» — Руслан молчит и даже улыбается, потому что Даня потом на ухо шепчет: «Ты знаешь, я не всерьёз». Потом Даня говорит: «Ты должен мне три тысячи, продай свой телефон, я тебе потом новый куплю» — и Руслан продаёт. Остаётся без связи, но Даня разрешает ему пользоваться своим старым. И Руслан чувствует благодарность. Потом Даня говорит: «Твой отец завязал бы пить, если бы ты ему не мешал. Это ты виноват» — и Руслан верит. Потом Даня впервые бьёт его не насмехаясь, а со злостью — за то, что Руслан задержался в магазине на пять минут. А через час Даня приходит с айфоном в коробке, целует в висок и говорит: «Прости, я дурак. Не хотел. Ты же знаешь, я без тебя не могу». Руслан знает. Он принимает синяки на рёбрах как плату за объятия. Он верит, что Даня изменится. Что Даня его любит — просто не умеет иначе. Однажды ночью, сидя в ванной и заклеивая разбитую губу пластырем, Руслан смотрит на своё отражение. Синяки под глазами, худоба, испуг. И думает: Всё правильно. Я это заслужил. Я слабый. Я никому не нужен, кроме него. А в соседней комнате Даня Кашин пьёт энергетик, листает переписку с другом и пишет: «Тащиться с него. Говорит, что любит. Представляешь, сам признался. Думаю, можно брать. Полгода — и будет ходить за мной как собачка. А если нет — всегда есть запасной вариант». И ставит смайлик. *** Руслан возвращается домой после смены в «Красно-белом». Дверь не заперта — это странно. Отец всегда запирался, даже когда пил, даже когда ждал сына, чтобы продолжить вчерашнее. В коридоре пахнет перегаром и ещё чем-то сладковатым, тяжёлым. Руслан включает свет. Отец лежит на кухне, лицом вниз, на линолеуме. Рука вытянута к пустой бутылке. Пальцы синие. Глаза открыты, но смотрят в никуда. Руслан стоит и смотрит пять минут. Потом садится на корточки, трогает шею — холодный, твёрдый, как воск. Он не знает, сколько времени прошло. Может, час. Может, отец умер ещё вчера, а Руслан ушёл на работу и даже не заметил. Вот и всё, — думает он. И ждёт облегчения. Ждёт, что сейчас разрыдается от счастья или упадёт на колени с криком «свобода». Ничего не происходит. Просто тишина. Новая тишина, в которой больше некому кричать «ублюдок». Нечем дышать. Он звонит в скорую. Потом в полицию. Потом, когда приезжают и составляют протокол, он даёт номер Дани, потому что больше некому. — Приезжай, — говорит Руслан в трубку. Голос ровный, как у робота. — Отец умер. Трубка молчит три секунды. Потом Даня произносит: — Серьёзно? — И в его голосе нет жалости. Только любопытство. — Ты где? — Дома. — Жди. *** Даня появляется через час. В чёрной куртке, с красным шарфом — яркое пятно в сером подъезде. Он обводит взглядом квартиру, морщит нос от запаха, потом смотрит на Руслана. Руслан сидит на табуретке в прихожей. Он не плакал. Не спал. Не пил. Просто сидит, сцепив пальцы так, что костяшки белые. — Тело уже увезли? — спрашивает Даня, заходя внутрь как к себе. Раздевается, вешает куртку на вешалку, где до сих пор висит отцовская старая дублёнка. — Да. — А ты чего сидишь? Документы собрал? Похороны? — Даня говорит об этом так, будто речь про заказ пиццы. Он садится напротив Руслана, кладёт ногу на ногу. Голубые глаза рассматривают — не с сочувствием, с интересом. — Ты вообще как? Сильно убит? Руслан поднимает голову. Веснушки на лице Дани в тусклом свете кухонной лампы выглядят как ржавчина. Красивая ржавчина. — Я не знаю, — говорит Руслан честно. — Я думал, обрадуюсь. А мне... пусто. — Пусто — это нормально, — Даня кивает. — Отходняк такой. Пройдёт. — Дань, — Руслан смотрит на него, и в глазах — та самая слепая надежда, которую Даня так любит. — Можно, я у тебя сегодня побуду? Я не хочу здесь. Просто... побуду. Молча. Можно? Даня молчит. Секунда. Две. Потом улыбается — медленно, по-кошачьи, и в этой улыбке нет ничего утешительного. — Конечно, Тушенцов. Побудешь. Они едут в общежитие. Всю дорогу Руслан смотрит в окно и не говорит ни слова. Даня не трогает его. Не обнимает. Просто иногда поглядывает искоса, как охотник, который знает, что дичь сама забежит в капкан. *** В комнате Дани тепло. Пахнет табаком и тем самым сладким — кондиционером для белья, который мама Дани покупает в Ашане. Руслан садится на край кровати, не раздеваясь. Он чувствует себя чужим в чужой жизни. Даня возится у стола, наливает что-то в стакан — виски, кажется. Протягивает Руслану. — Пей. Расслабишься. Руслан пьёт. Горло обжигает. Он никогда не пил крепкое — отец не оставлял в доме ничего, кроме пустых бутылок. Даня садится рядом. Близко. Плечо касается плеча. — Рассказывай, — говорит он. — Как он умер? — Врачи сказали — сердце. Цирроз, плюс алкогольная кардиомиопатия. — Руслан повторяет слова как выученный урок. — Просто лёг и не проснулся. — Жаль, — говорит Даня. И пауза. — Что не ты его прикончил. Было бы справедливее. Руслан вздрагивает. Смотрит на Даню. Тот не шутит — на его лице спокойная, почти философская усмешка. — Я бы не смог, — шепчет Руслан. — Слабохарактерный, — Даня пожимает плечами. — Ты поэтому от меня не уходишь, да? Не потому что любишь. Потому что боишься остаться один. А теперь он умер, и ты только мой. — Дань, прекрати, — голос Руслана ломается. — Пожалуйста. Я хочу просто побыть с тобой. Не надо сейчас... — Что не надо? — Даня резко поворачивается. В его глазах мелькает что-то острое, опасное. — Правду не надо? Что ты ко мне пришёл, потому что больше не к кому? Что ты никому не нужен, кроме меня? Руслан молчит. Губы дрожат. — Я люблю тебя, — выдыхает он. В сотый раз. Как молитву.— Я правда люблю. Даня смотрит на него долго. Потом его лицо меняется — жёсткость уходит, и на её место приходит что-то другое. Что-то, что Руслан принимает за нежность, но это нежность хирурга перед разрезом. — Бедный Руслан, — тихо говорит Даня и проводит пальцами по его щеке. — Сиротка. Ни мамы, ни папы. Один я. Он наклоняется и целует Руслана в уголок губ — мягко, почти ласково. А потом шепчет в самые губы: — Я так хочу тебя сейчас. Ты даже не представляешь. *** Руслан не сопротивляется. Он не может. Потому что когда Даня говорит «хочу», внутри всё переворачивается — не от желания, а от благодарности. Кому я ещё нужен? Никому. Только ему. Он позволяет себя раздеть. Толстовка летит на пол. Футболка. Даня смотрит на его тело — худое, в старых и новых синяках. Некоторые — от отца. Некоторые — от Дани. Уже не различить. — Красивый, — говорит Даня без намёка на нежность. Скорее с удовлетворением владельца, который осматривает свою вещь. — Жалко только, что всё в синяках. Как бродячий пёс. Руслан закрывает глаза. Потому что не хочет видеть веснушки. Не хочет видеть голубые глаза. Не хочет знать, что Даня смотрит на него как на мясо. Но Даня не позволяет закрыться. Он берёт Руслана за подбородок, сжимает пальцами так, что останутся следы. — Смотри на меня, — командует он. Голос низкий, почти злой. — Я хочу, чтобы ты видел, кто тебя трахает. Кому ты принадлежишь. Всё происходит грубо. Без подготовки. Без «больно?» и «потерпи». Даня даже не целует больше — только кусает плечо, оставляя багровые круги. Руслан не стонет. Он закусывает губу до крови и смотрит в потолок, считая трещины. Он не возбуждён. Он не хочет этого. Но он не говорит «нет». Потому что «нет» — это потерять единственного человека, который остался. — Ты мой, — выдыхает Даня ему в шею, двигаясь резко, почти жестоко. — Ничей больше. Мой. Слышишь? — Слышу, — шепчет Руслан. И плачет. Тихо, чтобы Даня не заметил. Когда всё заканчивается, Даня откатывается на другой край кровати, закуривает. Руслан лежит неподвижно, глядя в стену. Между ног саднит, плечо горит от укуса, на шее — синяки от пальцев. — Ну чего ты? — Даня выдыхает дым в потолок. В его голосе слышится лёгкое раздражение, будто Руслан испортил ему вечер. — Сам же хотел. Сам пришёл. Сам сказал «люблю». Чего теперь нюни распустил? — Ничего, — Руслан вытирает лицо о подушку. — Всё хорошо. — То-то, — Даня тушит сигарету, поворачивается на бок и через минуту засыпает. Ровно дышит. Ему хорошо. Руслан лежит рядом, смотрит на рыжие волосы на подушке и думаёт: Я мог бы уйти. Сейчас. Прямо сейчас. Он не уходит. Он переворачивается на другой бок, прижимается спиной к тёплому телу Дани и закрывает глаза. Потому что завтра похороны. Потому что больше никого нет. Потому что если Даня — это ад, то Руслан уже научился в нём гореть.