House of Wolves

Илья посмотрел на себя в зеркало и резко выдохнул через нос. Ему было противно от себя, но он все равно продолжал смотреть, и с каждой минутой его черты все больше искажались, пока он переставал походить на самого себя. В отражении мог быть кто угодно, и этому незнакомцу было все равно на то, что он сделает с этим телом, но каждый раз, когда его мысли заходили слишком далеко, подталкивая его к исполнению своих желаний, образ в зеркале собирался в кого-то, отдаленно напоминающего его маму, и он никогда не доводил дело до конца. Он не знал, существовала ли жизни после смерти на самом деле — он никогда по-настоящему не верил в Бога, даже несмотря на крест, который он носил большую часть своей жизни. Но это была вера его матери, и, если когда-нибудь им было суждено пересечься вновь, он не хотел предстать перед ней таким же несчастным, как и она в последние годы своей жизни. Он знал, что она всегда желала ему лучшего, даже несмотря на то, что своим уходом отняла у него возможность быть счастливым. Он винил ее до сих пор — как могла она поступить настолько эгоистично? Илья не нужен никому; его смерть расстроила бы только Свету, но она бы быстро пережила это. У нее была своя счастливая, насыщенная жизнь в Бостоне, и один из ее многочисленных друзей значил для нее едва ли больше, чем неудачно проданная машина, но у Ирины Розановой было за что бороться. У нее была семья — дети, которые нуждались в ней, зависели от нее, и она знала, но все равно выбрала сдаться, оставив их наедине с отцом. Ее смерть сломала их обоих. Каждый раз, сбрасывая входящий вызов от своего брата, он думал о том, что у Алексея был шанс стать другим человеком. Он не был идеальным сыном и всегда больше тянулся к жесткой руке отца, но Илья все еще помнил, как маленький Леша делился с ним игрушками, пока они копались в песочнице. Он видел его рисунки в комнате мамы и помнил, как он искренне радовался редкой, сухой похвале от отца. Алексей уже давно не был Лешей, а Илья давно перестал верить, что у них обоих есть шансы. Они все еще были израненными, сломанными детьми, но пока Илья растил себя сам, спотыкаясь и падая, кривые углы его брата умело сглаживали отец, наркотики и коррупция, глубоко укоренившаяся в его прогнившем мозге. Но Илья любил маму больше, чем винил ее. У него были годы, чтобы свыкнуться тем, что ее больше нет, и теперь ее светлый образ казался ему не больше чем призраком, напоминающим о том, что в его жизни когда-то существовало что-то по-настоящему хорошее. Иногда он начинал сомневаться, существовала ли она на самом деле, или это были лишь фантазии ребенка, пытавшегося цепляться за жизнь тогда, когда он вообще не должен был думать о смерти, но его руки всегда тянулись к кресту — и всегда находили его, единственное доказательство того, что его больной мозг его не обманывает. Хорошее не задерживалось рядом с ним, потому что он всегда все портил. Отталкивал от себя хороших людей, ломал хорошие вещи и извращал хорошие идеи. Он приучил себя ни к чему не привязываться, чтобы не было больно, когда все неизбежно закончится, и приказал себе сфокусироваться на хоккее — единственному, что все еще у него получалось. Хоть в чем-то в этой жизни он стабильно был успешен, и Илье не оставалось ничего, кроме как цепляться за свою славу и наслаждаться ей, пока у него еще есть возможность. Когда в его жизни впервые появился Шейн, он не думал, что их отношения станут чем-то серьезным. Они оба не были в этом заинтересованы, и Илья раз за разом убеждал себя, что его все устраивает. Общий секрет, такой же, как развлечения с Сашей в Москве — стоило кому-то проговориться, и оба пошли бы ко дну. Опасность возбуждала его так, как обычный секс уже давно перестал, а Шейн Холландер был самым опасной вещью в его жизни. Илья понимал, что чувствует к нему что-то. Он не был глупым, даже если из-за языкового барьера иногда создавалось такое впечатление, и он точно не испытывал такого к Свете или Саше. Они тоже были стабильными, приятными партнерами, к которым Илья возвращался ни один раз, но они никогда не снились ему. Мысли о Шейне терзали его голову не только при дневном свете, но и по ночам, и хуже всего было, когда сны не были эротическими. Несложно было догадаться, почему ему снился секс: Холландер был одним из самых привлекательных игроков во всей лиге и идеально подстраивался под все фетиши Ильи. Секс с Шейном был хорош и случался слишком редко, поэтому Илью не смущали утренние стояки и мокрые пятна на его трусах. Гораздо страшнее было просыпаться с удушающим, тянущим чувством одиночества, скучая по чему-то, чего никогда не существовало в реальности. В этих снах Шейн был рядом. Они занимались скучными бытовыми делами: готовили и убирались, меняли постельное белье и гуляли с собакой, которую Илья никак не решался завести из-за нестабильного расписания. Они лениво целовались, лежа на диване в их общей квартире, и Шейн оставался рядом, а потом Илья просыпался в пустой кровати, потому что в реальности Холландер только и делал, что уходил, и Илья ненавидел его за это. На самом деле, он ненавидел его по многим причинам. Шейн заставлял его кровь кипеть от смеси возбуждения, раздражения и чего-то, слишком похожего на нежность, которая была ему совсем несвойственна. Он терял контроль над собой и своими чувствами, и никакое количество алкоголя и использованных презервативов не могло это остановить. Илья начинал привязываться к человеку, с которым никогда не смог бы по-настоящему быть вместе. Было так много причин, начиная от их многолетнего соперничества и разрушенных карьер, и заканчивая тем, что Холландер был мужчиной. Он думал, что давно принял свою ориентацию. Пол партнера нисколько не смущал его, когда ему в шестнадцать лет впервые отсосал Саша. Было так легко забыть про это и никогда больше не повторять — ни оба были пьяными и просто экспериментировали, спрятавшись в ванной комнате во время очередной вписки, но какая разница, чей язык облизывает его член, если рты у всех одинаковые? Илья ни разу не отталкивал Сашу и никогда не думал об этом дважды. Да, он был с мужчиной, но он нагибал этого мужчину. Он был главным, не раздвигал ноги и не умолял, а значит, он не был педиком, как любил его называть Алексей. Каким-то образом он оказался достаточно наблюдательным, что догадаться о его предпочтениях, и никогда не упускал шанса напомнить ему об этом, даже если теперь их разделяли тысячи километров. У него не было никаких доказательств, но одно слово, невзначай брошенное рядом с отцом, все еще могло значительно подпортить Илье жизни. Алексей ничего не говорил отцу, потому что он боялся его, даже несмотря на все те годы, которые он ходил перед ним по струнке, выполняя каждое поручение, но кто, как не его сыновья, понимали, что Григорий Розанов не постесняется убить не только виновника, но и гонца. Илью не волновало мнение ни Алексея, ни кого-либо из тех, кто кидался гомофобными оскорблениями в раздевалках, но каждый раз, когда они напоминали ему, кто он такой, у него вставал ком поперек горла. Он проглатывал свой стыд, пряча его за толстым слоем самоуверенности, и притворялся, что он нормальный. У него получилось, пока секс с Холландером не начал ощущаться слишком личным. Дыра перестала быть всего лишь дырой, а Илья больше не узнавал себя. Он становился слишком сентиментальным, инфантильным — он терял голову от чувств настолько, что ему приходилось напоминать самому себе, что он пока не собирался остепеняться. Не сейчас, когда он стал капитаном и его карьера была на своем пике, и точно не вместе с Холландером. Он всегда находил отговорки, позволяющие ему быть тем, кто он есть. Он оправдывался за себя — да, он шлюха, но он мужчина и он горячий и он богатый, а значит он может себе позволить иметь кого захочет. Да, он ведет себя как мразь, срывается на других, но это его образ, он зарабатывает на своем вызывающем поведении, а значит все прощается. В нем не было ни одной черты, не требующей прощения, очищения, оправдания, потому что Илья был грязным человеком во всех смыслах этого слова. Если даже он не мог найти в себе ничего по-настоящему хорошего, то как мог кто-то другой? Он смотрел на Шейна, на его отчаянное желание принадлежать, и ему было противно от этого. Это было унизительно — настолько хотеть, чтобы тебя отымели, и даже не скрывать этого. Шейн переставал сдерживать себя, как только они с Ильей оставались вдвоем в одной комнате, превращаясь из напряженной горы мышц в жалкое, податливое месиво, которое Илья мог вертеть так, как ему хотелось, и это возбуждало его в той же степени, что и раздражало. — Что, насколько соскучился по моему члену? — усмехнулся Илья, когда Шейн упал на колени через секунду после того, как за ним закрылась дверь. Он даже не посмотрел ему в глаза, и это было нечестно: Холландер вел себя так, будто он ни капли не привязался к нему за все эти годы, как будто ему нужен был только член, и не важно, кому он принадлежит, а Илья просто удачно подвернулся под руку, но это Илья использовал его, а не наоборот. — Отъебись, — беззлобно пробормотал Шейн, поспешно стягивая с Ильи штаны. Они даже не поцеловались. Холландер застонал, когда Илья ударил его, почти не сдерживая силы. На его щеке остался след, а на глазах выступили слезы, но не он на секунду не отвлекся от своего занятия, заглатывая член Ильи с таким усердием, будто это могло загладить его вину за то, что Монреаль забил решающий гол в последние три минуты игры. — Посмотри на себя, — Илья надавил стопой на пах Холландера. Его член полностью затвердел, и его очертания было видно через джинсы. Илья готов был поспорить, что он уже был мокрым, протекая настолько, кто к тому моменту, как Илья снимет с него штаны, на его трусах останется огромное пятно. Он всегда был таким — мокрым и нуждающимся, как маленький девственник, и Илье нравилось портить его. Он хотел уничтожить Холландера, и его садистская часть наслаждалась, причиняя ему боль. В конце концов, Шейн тоже этим грешил. — Ползаешь передо мной на коленях, как маленькая послушная сука. Что скажут твои фанаты, если увидят, как ты течешь от того, что я бью тебя, а, Холландер? Они подумают, что ты забиваешь все эти голы только для того, чтобы разозлить меня. Чтобы я выебал тебя, поставил тебя на место у моих ног. Они узнают, какое ты ничтожество, недостойное своей славы. Ты всего лишь шлюха, которой нравится, когда ее дыры наполняют спермой. Слова давались Илье легко, какими бы жестокими они не были. Он понятия не имел, почему Шейну они доставляли такое удовольствие. Может, золотому мальчику нравилось, когда его опускали с небес на землю, а потом фанатично втаптывали в грязь, наслаждаясь каждой секундой унижения, но сколько бы Илья не пытался испортить его, Шейн всегда оставался собой — чистым, непорочным канадским мальчиком с его идеальной тихой жизнью. Он впитывал оскорбления, словно губка, наслаждался каждым извращенным кинком, который пробовал на нем Илья, не спрашивая разрешения, но каждый раз, когда за ним закрывалась дверь, он отмывался от всей грязи и оставлял ее Илье, в котором и так больше не было для нее места. Когда он назвал Шейна шлюхой в первый раз, он испугался. Замер на месте, словно олень в свете фар, напряженно ожидая его реакции. Он так боялся, что все испортил, что спустя годы это казалось смешным: ничего в жизни не заводило Шейна сильнее. Он застонал, закатив глаза, его член дернулся, и с того момента в Илье зародился нездоровый интерес — насколько далеко ему позволено зайти? Как много Шейн готов выдержаться, прежде чем он сломается? С каждым разом он становился все агрессивнее, оскорбления переставали быть абстрактными, пустыми словами — они начали обретать форму, и чем более личными они были, тем сильнее Холландер кончал, тем дольше он лежал в кровати безвольной куклой, отходя после оргазма. Илья позволял себе растворяться в этих моментах, проявляя нежность только тогда, когда Шейн не осознавал происходящее вокруг. Было легко не придавать чувствам значения, если они существовали только в те редкие моменты, когда тревожный мозг Холландер не закручивался в спирали, анализируя каждое его слово или действие. Илья ненавидел надежду. У него не было на нее никакого права — он прекрасно понимал, что Шейн ничего к нему не чувствует, что их встречи — просто секс, ни к чему не обязывающий и ничего не значащий. Два профессиональных атлета с забитым под завязку расписанием снимали стресс, если им везло оказаться в одном городе. Между ними сложились простые, почти что деловые отношения, и это все, что они могли себе позволить, но это не мешало Илье надеяться. Шейн видел самые прогнившие части его сознания, которые Илья боялся показывать даже самом себе. Холландер не осуждал его — наоборот, он принимал его испорченность, наслаждался ей, оставаясь единственным светлым пятном в жизни Ильи, и он не мог перестать надеяться, что Шейн смог бы принять его полностью. Ему было противно он себя, от своей жажды быть любимым, особенным для человека, которому было не все равно. Даже если они раз за разом ранили друг друга, Илья был готов попытаться, если бы Шейн ему позволил. Он ненавидел его в той же степени, что и хотел сделать своим, и впервые в жизни не мог найти себе оправдание. Он чувствовал, что тонул, а Шейн был единственным спасательным кругом, способным удержать его на плаву, и Илья готов был цепляться за него. — Я так не могу, — сказал Шейн и сбежал, оставив Илью наедине с недоеденными сэндвичами, и он снова обнаружил себя перед зеркалом. Фигура в отражении не принадлежала ни ему, ни кому-то другому — пустая оболочка из тьмы и одиночества не был нужна никому, и когда Холландер подтвердил все его опасения, Илья очень, очень хотел сделать кое-что глупое. Что-то в нем окончательно сломалось, и он надеялся, что в этот раз его мама не придет, чтобы остановить его.