Студенты по обмену

К концу второй недели Люпин начал замечать, что устаёт не только Кира. Устаёт он сам. Не физически — физическая усталость была ему знакома и почти приятна, как память о полнолуниях, которые он научился переживать. Нет, усталость была другой — глубинной, выматывающей душу. Каждый день он просыпался с мыслью о них. Каждый вечер засыпал, прокручивая в голове одно и то же: как помочь, как достучаться, как не навредить. Он видел, как Кира медленно, по миллиметру, разрушает себя. После визита Леви она стала тренироваться ещё жёстче — будто хотела доказать кому-то (себе? генералу? мёртвым врагам?), что её не сломать. Рука заживала плохо. Мадам Помфри, которой Люпин всё-таки рассказал о ситуации — без подробностей, лишь упомянув, что капитан усугубила травму, — развела руками: — Я не могу лечить насильно, Римус. Она не приходит. А без осмотра я бессильна. — Но ей больно, — сказал Люпин. — Я вижу. Каждое движение. — Я знаю. Но пока она сама не попросит — я ничего не сделаю. Люпин вышел из больничного крыла с чувством глухого раздражения. Все они — мадам Помфри, Дамблдор, даже Порко с Ильёй и Марком — говорили одно и то же: «Она сама». Как будто эта девятнадцатилетняя девочка, прошедшая плен и пытки, вообще умела просить. На восьмой день он попытался поговорить с Дамблдором о генерале Леви. Директор выслушал его, поглаживая бороду, и ответил: — Я понимаю твою тревогу, Римус. Но генерал Леви действует в рамках своих полномочий. Формально он не нарушает правил. — Он сломал ей пальцы! — Люпин повысил голос, сам того не ожидая. — Формально — это физическое насилие над студентом! — Она не студент, — тихо сказал Дамблдор. — Она военнослужащая. И её отношения с командованием — это не наша юрисдикция. Мы можем только создать условия. Остальное — не в нашей власти. Люпин вышел из кабинета, хлопнув дверью — чего не позволял себе никогда за все годы преподавания. В коридоре он прислонился лбом к холодному камню и простоял так несколько минут, пытаясь успокоиться. «Не в нашей власти, — повторил он про себя. — Как удобно. Как чертовски удобно — умыть руки и сказать, что это не наше дело». На девятый день атмосфера в отряде сгустилась. Люпин заметил это на завтраке. Обычно они сидели молча, спокойно — каждый на своём месте, привычный полукруг. Сегодня же между ними ощущалось напряжение. Марк был мрачнее тучи, Илья ещё глубже ушёл в себя, Порко не улыбался своей обычной ироничной улыбкой. А Кира… Кира выглядела так, будто не спала всю ночь. После завтрака Люпин перехватил Марка у выхода из Большого зала. — Что случилось? — спросил он прямо. Марк дёрнул плечом, отводя взгляд. — Ничего, профессор. — Я же вижу. Вы все на взводе. Марк помолчал, потом процедил сквозь зубы: — Кира запретила нам говорить с вами. О чём-либо, кроме учёбы. Сказала, что вы слишком… — он запнулся, подбирая слово, — слишком вовлечены. И что это опасно. Люпин замер. — Опасно? Для кого? — Для вас, — ответил Марк и ушёл, не прощаясь. В тот же день на уроке Защиты случился первый открытый конфликт. Студент-старшекурсник, самоуверенный и гриффиндорец до мозга костей, решил испытать новеньких. Он подошёл к Кире после занятия — та собирала свои записи здоровой рукой, левая привычно висела вдоль тела, — и громко, так, чтобы слышали все, спросил: — А правда, что вас пытали? Говорят, вам все пальцы переломали. Покажите? В аудитории повисла тишина. Люпин, находившийся у доски, замер с палочкой в руке. Кира подняла голову. — Отойди, — сказала она тем самым голосом, которым разговаривала с первокурсником в столовой. Холодным, как лёд. Пустым, как смерть. Но старшекурсник не отступил. Он усмехнулся — видимо, принял её тихий голос за слабость — и протянул руку, чтобы коснуться её перебинтованной ладони. Люпин не успел вмешаться. Кира перехватила его запястье здоровой рукой — одним молниеносным движением, которому позавидовал бы любой дуэлянт. Пальцы её сжались с силой, непропорциональной её хрупкой фигуре. Старшекурсник побледнел и осел на колени, тонко заскулив от боли. — Ещё раз, — сказала Кира ровно, без единой эмоции в голосе, — и я сломаю тебе руку. Понял? — П-понял… — выдавил студент. Кира отпустила его, взяла свои записи и вышла из аудитории, не оборачиваясь. Парни двинулись за ней — как всегда, строем. Люпин вышел следом, оставив остальных студентов перешёптываться и возмущаться. В коридоре он догнал её. — Капитан, вы не можете так обращаться с учениками. Кира остановилась. Обернулась. В её глазах — впервые за всё время — горела не пустота, а холодная, сдерживаемая ярость. — А вы не можете заставить меня играть в студентку, профессор, — ответила она. — Я не студентка. Я солдат. И если кто-то лезет ко мне руками, я отвечаю. Так, как умею. — Здесь не поле боя! — Для меня — везде поле боя. Она развернулась и ушла. Люпин остался стоять в коридоре, сжимая кулаки, чувствуя, как внутри закипает бессильная злость. На одиннадцатый день всё пошло к чёрту. Вечером, когда Люпин проверял работы третьекурсников в своём кабинете, дверь распахнулась без стука. Вошёл Порко — впервые без обычной иронии на лице, с побелевшими губами. — Профессор, Кира не вернулась с тренировки, — сказал он. — Она ушла вечером, сказала, что хочет позаниматься одна. Прошло три часа. Мы обыскали двор, тренировочную комнату, гостиную. Её нигде нет. Люпин вскочил, отшвырнув стул. — Когда она ушла? — В восемь. Сейчас почти одиннадцать. На улице метель. — Почему вы отпустили её одну?! Порко отшатнулся, словно от пощёчины. — Вы не понимаете… Мы не можем её удержать. Она капитан. — Плевать мне на ваши звания! — взорвался Люпин. — Вы её товарищи! Вы должны были её остановить! — Вы не знаете, что такое война! — вдруг крикнул Порко. — Вы не знаете, что такое приказы! Если она сказала «я сама», значит — сама! Мы не смеем ослушаться, потому что это единственное, что у неё осталось! Право решать за себя! Понимаете?! Люпин замолчал, тяжело дыша. Правда ударила его, как кулак в грудь. — Прости, — сказал он тихо. — Я не должен был кричать. Идём. Найдём её. Он накинул мантию, схватил палочку и вышел в коридор, где уже стояли Илья с Марком — бледные, напряжённые, готовые хоть сейчас идти в бой. — Обыскать всё. Двор, теплицы, восточную башню, крышу. Двигаемся. Они разошлись — быстро, слаженно, как и привыкли. Люпин побежал к восточной башне. Сердце колотилось где-то в горле. На крыше её не было. В гостиной — тоже. В тренировочной комнате горел свет, но она была пуста — только манекены стояли вдоль стен, немые свидетели. Люпин спустился во двор, щурясь от колючего снега. И увидел её. Кира лежала на снегу у стены теплиц, свернувшись в клубок. Левая рука была неестественно вывернута, лицо — белее снега, глаза закрыты. Рядом валялся тренировочный меч — деревянный, тяжёлый. Видимо, она пыталась отрабатывать удары одной рукой и упала, потеряв сознание. — Нашёл! — крикнул Люпин, опускаясь на колени перед ней. — Она здесь! Он стащил с себя мантию, укутал Киру, осторожно приподнял её голову. Она была ледяной. Пульс на шее бился слабо, но бился. Порко, Илья и Марк прибежали через минуту. — Она дышит? — выдохнул Марк, падая рядом. — Дышит. Нужно в больничное крыло. Быстро! Они подняли её вчетвером — Люпин держал за плечи, Порко и Илья несли ноги, Марк придерживал больную руку, стараясь не потревожить её больше необходимого. Кира не шевелилась, только ресницы чуть дрогнули, когда её несли через порог замка. Мадам Помфри встретила их в ночной рубашке, но мгновенно оценила ситуацию. — Положите сюда. Живо. Киру уложили на койку. Мадам Помфри зажгла палочку, провела над ней диагностические чары и нахмурилась. — Переохлаждение. Обезвоживание. Истощение. И рука… Мерлин, что она делала с этой рукой? Здесь всё воспалено, кости смещены. Она что, тренировалась с переломами?! — Да, — тихо сказал Порко. — Она всегда так делает. Целительница покачала головой и начала колдовать. Люпин стоял у стены, глядя на бледное лицо Киры, на её заострившиеся скулы, на синяки под глазами. «Девятнадцать лет, — в который раз подумал он. — Ей девятнадцать». Через час мадам Помфри закончила. — Я сделала всё, что могла. Руку пришлось заново фиксировать. Ей нужен покой — полный, абсолютный покой, минимум неделя. Никаких тренировок, никакой физической нагрузки. Иначе она может потерять руку навсегда. — Она не согласится, — сказал Марк. — А вы заставьте, — отрезала мадам Помфри. — Вы её товарищи или кто? Парни переглянулись. Люпин видел на их лицах беспомощность — ту самую, которую они так старательно прятали за военной выправкой и молчанием. — Мы попробуем, — сказал Порко. Кира очнулась ближе к утру. Когда Люпин зашёл в больничное крыло, она уже сидела на койке, спустив ноги на пол, и пыталась расстегнуть фиксирующий ремень на левой руке. — Немедленно лягте обратно, — сказал он резче, чем собирался. Кира подняла голову. В её глазах была та же пустота, что и в первый день — но теперь к ней примешивалось что-то новое. Усталость. Настоящая, глубокая, почти нечеловеческая усталость. — Мне нужно к отряду, — сказала она. Голос был хриплым. — Ваш отряд в порядке. Они все здесь, ждут за дверью. — Я должна провести тренировку… — Вы должны лежать, — отрезал Люпин. — Вам нельзя двигаться. Мадам Помфри сказала: ещё одна нагрузка — и вы потеряете руку. Кира усмехнулась — криво, горько. — Это всего лишь рука, сэр. У меня есть вторая. Люпин почувствовал, как внутри что-то обрывается. — «Всего лишь рука»? — переспросил он, и голос его дрогнул. — Вы правда так думаете? Что ваше тело — это просто инструмент, расходный материал, который можно ломать и выбрасывать? — Я солдат, — сказала Кира. — Моё тело — это оружие. Оружие не должно жалеть себя. — Вы не оружие! — Люпин сорвался на крик — впервые за всё время. — Вы живой человек! Девятнадцатилетняя девочка, которая должна ходить на свидания, спорить с родителями из-за цвета волос, а не тренироваться до потери сознания на снегу! Вы понимаете это?! Вы — не оружие! Вы — человек! В палате повисла тишина. Кира смотрела на него расширенными глазами — в них, впервые, не было ни холода, ни пустоты. Только удивление. — Вы не знаете, кто я, — прошептала она. — Я знаю, — сказал Люпин, уже тише. — Я читал досье. И наплевать мне на досье. Я смотрю на вас и вижу. Вижу человека. Сломанного, измученного, но человека. Не машину. Он замолчал, переводя дыхание. Потом добавил: — Если вам нужно разрешение, чтобы быть человеком — вот оно. Я даю вам это разрешение. Вы имеете право на боль. На слабость. На отдых. Ясно? Кира ничего не ответила. Она опустила голову, и её плечи — впервые — дрогнули. Она не заплакала. Она не умела плакать. Но что-то в ней сломалось — не кости, нет, что-то глубже, что-то, что она строила годами. Стена дала трещину. Люпин вышел в коридор, где ждали Порко, Илья и Марк. Они слышали каждое слово. — Вы накричали на неё, — сказал Порко без осуждения, просто констатируя факт. — Да, — ответил Люпин. — И если понадобится, накричу снова. Кто-то должен. Марк неожиданно усмехнулся. — Знаете, профессор, — сказал он, — на нас никто никогда не кричал. Кроме командиров, с приказами. А вы… вы кричали на неё, потому что волнуетесь. Это другое. — Я волнуюсь за всех вас, — сказал Люпин. — За всех четверых. И я больше не позволю вам притворяться, что вы в порядке. Он посмотрел на Порко. — Ты сказал, что вы не смеете ослушаться её приказов. Это неправильно. Вы её товарищи. Если она приказывает вам позволить ей умереть — вы обязаны ослушаться. Иначе какая вы тогда семья? Порко отвёл взгляд. Илья — впервые за всё время — заговорил. — Спасибо, — сказал он глухо. — За то, что сказали это. За неё. Мы не могли. — Теперь можете, — сказал Люпин. — Я вам разрешаю. Он развернулся и пошёл к себе в кабинет. Ноги дрожали, горло перехватывало. Он сорвался. Потерял контроль. Накричал на девятнадцатилетнюю девочку, которая прошла через ад. И, возможно, впервые сделал что-то правильно. В своём кабинете он сел в кресло, уронил голову на руки и закрыл глаза. «Я не могу быть просто наблюдателем, — подумал он. — Я не могу просто ждать. Я должен делать что-то. Даже если это что-то — глупое, неосторожное, безрассудное. Даже если это „что-то“ — просто быть рядом и иногда кричать». За окном занимался серый декабрьский рассвет. Снег перестал, и над Хогвартсом висело низкое, тяжёлое небо. Но где-то там, в просветах между тучами, уже угадывалось солнце. Люпин поднял голову, посмотрел на фотографию Киры из досье и впервые за долгое время улыбнулся. «Трещина, — подумал он. — Первая трещина в стене. Это начало. Может быть, когда-нибудь я увижу ту, другую Киру — дерзкую, живую, с искрой в глазах. Не сейчас. Не скоро. Но когда-нибудь». Он взял кружку, налил себе чаю и стал ждать. Ждать, когда она захочет поговорить. Или хотя бы просто придёт.