Охота на Петунию

Что за человек смотрит из зеркала моей собственной ванной? Интересно, могло бы это лицо улыбаться с нового тиража «Пророка»? Вряд ли. У нас, метаморфов, есть правило: любое, даже самое красивое лицо может испортить идиотское его выражение. Поэтому сотри-ка свою глупую ухмылку, парень. Еще только шесть вечера, и пока не случилось удачной охоты, радоваться истинно нечему. Метаморф — звучит круто! Я могу сделать брови тоньше или гуще, отрастить себе член как на картинке по анатомии, менять цвет глаз по настроению, как дешевые колечки для детишек. Звучит — круто, а на деле — дно паршивое. Потому что, получая этот так называемый «дар», я был обделен в классической магии до нуля и ниже. Не могу превратить спичку в иголку, как конченый сквиб или третьекурсник второсортной школы. Вся магия, что живет внутри меня, ушла в грёбаную способность менять свое тело. Среди волшебников я — урод, даже с лицом Алена Делона. Но среди магглов… Держи нос по ветру и делай вид, что разбираешься хотя бы в чем-то, и тогда гарантирован хороший улов! В раковину скользнул бритвенный станок, дверь ванной захлопнулась. Звякнула пряжка кожаного ремня, прошуршал ряд жемчужного цвета пуговиц объемной рубашки из ситца с накрахмаленным воротничком, смазанным последней каплей пробника духов. Все девушки замирают внутри от восторга, когда видят парня в глаженой рубашке. Хакнуть жизнь оказалось так просто. Ветер уносит на запад остатки августовского тепла, закручивая пыль на брусчатке. В сером спокойствии на металлическом штыре светится давняя подруга, буква «М». Сегодня в считалочку выиграла оранжевая ветка. Это хороший маршрут, ведет мимо Букингемского дворца.

«Осторожно, двери закрываются».

Смахнув непривычную каштановую челку в сторону, я бегаю глазами по обнаженным коленкам, торчащим из-под подолов летних сарафанов. Вагон грохочет, унося всех нас в чрево земли, но для меня звук знаком, уютен и обещает награду. Сидит. Белое платьишко с маленькими птичками. Сама невинность и обаяние. Слишком скучно. Такая пороху не нюхала, будет крайне простая игра, а я не намерен лечь спать в восемь. Даже человеку без самоуважения иногда нужен приличный вызов. Укутанная темными кудрями, маггла махала ресничками вправо-влево по страницам, время от времени задерживая дыхание от захлестывающих чувств по поводу разворачивающихся в закрученном фантастическом сюжете перипетий. Серьезно? Нет, Серьезно? Мерлин, на кой ляд ты именно в день моего плохого настроения посадил напротив это недоразумение в форме женщины. Сразу видно: мозгов — на курицу. Только за ноги длинные, стройные, можно простить. Да и то… Резкий толчок вагона вместе с моргнувшим светом на мгновение вытащил девушку из читательского транса. Она уронила книгу. Я, уже было приметив более эффектную жертву, недовольно поморщился — ее чтиво угодило мне по ногам, больно ударив обложкой. Пришлось наклониться, поднять и протянуть растерянной девушке томик из фантазийной серии о волшебных приключениях какого-то парняги.

⊹──⊱✠⊰──⊹

— Сбегаешь от реальности в мир, где по взмаху волшебной палочки возможно всё? — они встретились взглядом, когда молодой человек опустился, чтобы поднять на вид очередную беллетристику. — Спасибо, — она засмущалась от внезапного внимания со стороны незнакомца и даже не вняла, какой вопрос он задал, засмотревшись в глубину его ярких лазурных глаз, подчеркнутых белоснежной улыбкой. Парень выглядел как любой (и даже каждый) из тех, кто никогда в жизни с ней не заговаривал: все его черты были графично очерчены, а сама Петуния выглядела скучным штампом типографии на его колдофоне. Живое воплощение книжного героя, непонятно как оказавшегося в подземке. А вдруг это тот самый случай, когда судьба сжаливается над тобой, давая один на миллион шанс сплести жизнь с неслучившимся принцем Уолта Диснея… Как его зовут? Наверняка у него сказочное имя. Непрошенная тоска по их несбыточной любви потянула в солнечном сплетении. — Робин, — мужчина дружелюбно протянул угловатую ладонь вслед за книгой, словно читая ее вопрос в глазах. — Петти, — девушка подала руку в ответ, но вместо закономерного пожатия Робин притянул ее к себе и оставил поцелуй на тыльной стороне. Тут же перед глазами, словно первые последствия опьянения, поплыли образы, как проявляется морщинка в уголке этого рта, когда он говорит «Доброе утро», и как славно пахнет его кожа, размазывая аромат по хлопковой простыне. Кажется, Петти слишком увлеклась чтивом, и теперь замыленный романами взгляд рисовал судьбу в каждом прохожем. Хотя… он не казался каждым. Мышка уже принюхалась к сыру в ловушке. Уже мысленно плавала по волнам его шевелюры, перебирая худыми пальцами прядки в комнате, где слышен шум моря. Или как там девчонки сейчас представляют себе красивую любовь? — Далеко едешь? — поезд замедлил ход, и Робин нырнул под поручень, когда бабуля с саквояжем, освободив место подле девушки, прошла к двери, чтобы сойти на следующей станции. — Литтл Уингинг, — Петти явно нервничала. Она поправляла подол своего платья, пыталась незаметно уложить волосы в определенном, выигрышном на ее взгляд порядке, глядела, не запачкались ли ее туфли, пока вокруг нее крутились другие пассажиры метро. Обычные люди. Безликие. Уставшие. Мысленно уже открывающие холодильник с пивом и держащие пульт, чтобы включить любимое телешоу. Мечтающие, чтобы поездка в метро сегодняшним вечером заняла хотя бы на несколько минут меньше времени, чтобы скорее оказаться дома. — Какое чудесное совпадение! — с явным возбуждением в голосе произнес Робин. Казалось, эта новость была лучшей за весь прошедший день. — Там живет мой друг, я вызвался помочь ему в гараже, боюсь, всю ночь провозимся… Ты наверняка знаешь — блок такой длинный из автоматических дверей, а напротив — Французский ресторанчик с самыми вкусными багетами в Лондоне. — Молодой человек покосился на сидящую напротив женщину элегантного возраста в соломенной шляпке: при словах о свежайших багетах она навострила уши. Петти тихо хихикнула. Никто не любит болтунов в метро. Все обычно едут, погруженные в нутро своих проблем и быта, но это явно не тот случай. Он такой красивый. И забавный. Отзывчивый. А еще, кажется, нередко бывает в ее краях, раз так подробно описал улицу в квартале от ее дома. Ну точно выбрался из сценария о сахарной вате и каруселях. Или просто из книги про хорошего парня и неудачные обстоятельства. Хотя Петти и по своей жизни могла бы написать подобную книгу: сестра — волшебница в семье, умница-красавица Лили, всё внимание — ей, все конфеты — ей, все похвалы — тоже. Конечно, какие у тебя могут быть достижения, когда ты — о боже — не умеешь колдовать. И сбежать из этой дьявольской сансары можно двумя способами, и оба назывались ВУЗ: либо Выйти Удачно Замуж, либо усердно трудиться и поступить в «Лигу плюща». А пока что — толстый палец папы, то и дело трясущийся перед носом: «Ну что ты опять, как маленькая, Петуния!». Он всегда называл ее «Петуния», как будто она не была самым простым ребенком, который хотел шалить, дружить и купаться во внимании. «Петуния» была ответственна за все, к чему баловень Лили теряла интерес. Она донашивала брошенные ею сарафаны, игрушки, даже хобби. В жизни не было ничего подлинно ее. По всему иному, к чему тянулись руки, били строгим «нельзя». Даже школьных друзей было не пригласить! Вдруг маленькая Лили решит перед ними прокатиться на своей новёхонькой заколдованной метле, и тогда «магглы точно ум потеряют» — так говорили родители, которые и сами, иронично, были магглами. Но на деле Петти подозревала, что мама с папой просто тайно боялись, как бы «магглы» не заразили святую Лили своей бездарностью. — Полагаю, мы теперь вместе пройдемся! — весело заключил Робин. В сердце Петти Эванс, простушки с Тисовой улицы из неблагополучной, по ее собственным меркам, семьи, кольнуло сомнение. То ли это дух приключений рвался наружу, то ли инстинкты пытались достучаться до ее черепной коробки, намекая на неладное. В любом случае адреналин попал в кровь. — Ты можешь проводить меня до поворота, — девушка нашла компромисс. Согласиться прогуляться с сошедшей в живой мир иллюстрацией к «Принцу Пустыни Алик’р», но не бежать со всех ног навстречу его предложению она, кажется, сумела. Да, это было отличным решением. — Договорились, — Робин улыбнулся с облегчением, будто ее отказ заставил бы его очень сильно расстроиться. Хотя, может и заставил бы: все прочие претендентки уже успели испариться из вагона, так что охоту пришлось бы начинать сначала, а у него уже не было на это ни времени, ни сил. Может, если бы бесконечная апатия и вечная бессонница не мучили его далеко за полуднем, даже жить эту жизнь хотелось бы больше. Но, поскольку они остались практически одни, наступило время утяжелить думы незнакомки пониженным, хриплым голосом, склонившись чуть ближе. — Так что насчет реальности? — Какой реальности? А… — Пет опустила глаза на книгу. — Я думаю, всем нам нужно место, где мы можем быть немножко больше собой, чем обычно. Знаешь, как говорят… «Танцуй так, будто на тебя никто не смотрит». — Девушка кинула взгляд в сторону явно заблудшего путника, похрапывающего на угловом сиденьи. — Или колдуй? — он неловко рассмеялся. Шутка вырвалась из фигурной арки его губ раньше, чем прошла цензуру. Правда, он сомневался, сможет ли она вообще играть в словесную игру, которую предполагает завуалированный флирт. — Ну, колдуй так, будто тебя никто не видит, — попытался Робин разжевать на всякий случай. — Или колдуй, — Петти легко поддалась, рассмеявшись невпопад. Если девушкам нравится парень, они готовы ржать за целый ипподром, так уж они устроены. — А ты куда сбегаешь? Сюда. Я сбегаю сюда. В Лондонское метро. Словно вся моя жизнь — один большой побег туда, где меня еще не было. Драматизирую ли я? Конечно! Меня же хлебом не корми, дай себя пожалеть, упиваясь тем, какими жалкими обстоятельствами меня наградила жизнь. Когда ты маленький, тебе говорят: «Вырастешь — поймешь». И многим действительно становится понятно. Родился магглом — учись на пятерки и не будешь мести дворы; родился волшебником — сиди и колдуй себе светлое будущее. А я родился волшебным магглом — ни туда, ни сюда. Я давно уже разменял третий десяток, и мне до сих пор непонятно, кем я должен был вырасти и что мне вообще делать! Они придумали работу для эльфов, для сквибов, для полувеликанов, и все они при деле. А я как таракан в муравейнике. Я не хочу тонуть в помойном ведре среди плевков и окурков, не хочу прислуживать, не хочу! — Робин?.. Ты в порядке? Извини, если это слишком личное… — уже слегка потонувшая в собственных фантазиях о предстоящей прогулке, Петти перепугалась такой резкой смене настроения своего нового приятеля, который чуть заметно посерел в лице, расфокусировав столь притягательный взгляд, как будто смотря сквозь нее. Словно ее не существовало больше. И ее напугало образовавшееся в это мгновение одиночество. — Прости, я зачем-то задумался о том, не сбежать ли мне вместе с тобой туда, в волшебный манящий мир, — уголки губ потянулись вверх, бессовестно скрывая за ложью истинные намерения. Эта пташка будет мною одурачена, как и все остальные. Да что там, она уже одурачена. Небось, сидит и думает, как бы типа случайно схватить меня за руку, когда вагон снова качнется. Пет тихо посмеялась собственным мыслям, обнажая выдающийся ряд передних зубов. — Хоть на край света, только я должна быть дома не позже десяти. Это устроило бы моего папу, — реплика прозвучала даже вполне себе как приличная шутка, так что Робин едва успел скрыть удивление. — Если он, конечно, уже будет дома, — добавила она, задумавшись. — О, да? Райские острова как раз закрываются в полдесятого! Они там подметают пёрышки с пола, проверяют, не свалился ли на землю самый красивый ангел. Ну, знаешь их небесные заморочки… Метаморф улыбнулся, но эта улыбка тоже была не тем, чем казалась. Папашка-то может и отсутствовать…

«Следующая станция: Литтл Уингинг. Конечная. Прежде, чем покинуть вагон, убедитесь, что не оставили свой багаж. При обнаружении подозрительных предметов сообщите машинисту».

⊹──⊱✠⊰──⊹

— Знаешь, есть фраза такая: «А что делать, если каждый в этом вагоне — забытая вещь или бесхозный предмет?» — добавил я загадочно, поднимаясь. Эти тусклые девки прекрасно понимают язык одиночества. Ее глаза, я готов был поклясться, не просто заблестели, они увлажнились! Но мне ни к чему было слишком портить ей настроение. Все же, до поры она тоже должна получать удовольствие от моего спектакля, поэтому я следом кинул понимающий смешок. Похоже, она легко прыгала из состояния в состояние, как какое-нибудь железнодорожное реле. Мы встали напротив автоматической двери. Ближе, чем обычные пассажиры. Она старалась прижаться посильнее. Вообще-то я думал, что она будет пониже. Хорошо, что я всегда перестраховываюсь, не являя миру тело короче 190 сантиметров. Ни разу так и не решился опуститься на уровень среднего низкорослого англичанина. Может, потому, что мне нравится смотреть на них свысока. Ну, либо я просто не способен пережить боль от чужого равнодушия. Всё-таки было в ней что-то приятно нетронутое, словно маленькая драма пряталась под крылышками птичек на платье, а ночью она проливалась тихими слезами на страницы глупых книжек про волшебные миры и подростковые влюбленности. По пути наверх я заметил, что она немного косолапит. Дурнушка, больше ничего не скажешь. Шикарных женщин наотрез отделяют от меня две вещи: первая — они не ездят на метро, вторая — они не ведутся на мои трюки.

⊹──⊱✠⊰──⊹

— Тебе не холодно? — Робин потянулся в карман за сигаретами, но быстро осек себя: не надо портить впечатление. — А тебе? — с заметным волнением произнесла Петти. И зачем юлить, когда надо было сказать честно. Сказала бы «да» — он наверняка предложил бы свою куртку, но сам мог замерзнуть, «нет» — обломала бы всю романтику. Эванс мысленно корила себя за замешательство в таком очевидном вопросе. — Во мне течет южная кровь, мне никогда не холодно, — парень вытащил из рюкзака джинсовку и накинул на её плечи. Простая истина: хочешь помочь — просто сделай это, не жди одобрения. Женщины любят смелость. — А ты… чем занимаешься? — Петуния укуталась в куртку, незаметно пытаясь уловить, вкусно ли от нее пахнет. С каждым шагом ей казалось, что впереди Изумрудный город, а не скромное убежище Эвансов, в котором ее не очень-то и ждали. Хотелось, чтобы дорога не заканчивалась никогда. — Я учусь в академии. Буду ловить преступников и сажать их за решетку, — на ходу придумал Робин себе очередную новую жизнь. — Кстати, дамочка, вы арестованы! — За что? — хихикнула Петуния, уже зная ответ на свой вопрос. Тёплый ветер трепал ее темные локоны, вдоль аллеи рядком зажигались ранние фонари, а на фоне чирикала лесная мелкая живность. Ну прям иллюстрация к книге! — За злоупотребление служебным положением. Ангельскую красоту надо было оставить на небесах, — вильнул Робин, зная, что некоторые девчонки уже неприкрыто фыркают на словооборот «кража сердечка». И как же можно ее осуждать, когда при появлении злосчастного поворота Петуния остановилась в нерешительности. Еще каких-то сто шагов, и дом непременно покажется. Расставание неизбежно, так почему бы не подарить себе чуть больше скоротечной радости? Кто знает, может быть, за это время он даже сподобится попросить ее телефон… Но Робину не требовались инструкции. Деликатно подтолкнув ее за талию и ненавязчиво оставив на ней свою руку, он направил их обоих далее по тропе. — Уверена, что из нас двоих именно ты опытный сердцеед… — Петти всё равно нашла повод взгрустнуть, и это сильно насторожило Робина. Самое время было сбавить обороты и прикинуться неловким и неуклюжим простым парнем, иначе рыбка сорвется с крючка вместе с наживкой, и убитый на охоту день будет безбожно потрачен на целое ничего. — Не говори глупости, — он неуклюже убрал руку с ее талии, случайно мазнув ладонью по ягодице, что заставило резко одернуться и почесать затылок. Если бы в стране дураков был король, то его шутом точно стал бы именно Робин. — Признаться честно, у меня и времени-то на девчонок нет. А остальное… Воспитание, наверное, — он усмехнулся, пожав плечами, а затем перевел тему: — Мне очень приятна твоя компания. Держу пари, тебя частенько провожают до дома. — Ну, если тебе нравится так думать… — скокетничала Петуния, не скрывая того, как зарделись впалые щеки от такой очевидной лести. Когда Джеймс провожал ее сестру и они тискались у ворот, Петти готова была лопнуть от зависти, и каково же было огорчение от того, что именно сегодня, когда ее провожает такой красавчик, дом пустовал. — А вот и мой дом… — грустно вздохнула девушка, так и не сумев надолго оттянуть момент разлуки. Дом, небогатый, но добротный, сразу обрадовал черствое сердце соблазнителя: свет и не думал зажигаться ни в одном из окон. Расчет оказался верным. Тюфяк, подаривший миру эту кобылку, где-то загулялся. Ладно, ладно, следует хоть немного уважения проявить к той, которой он намеревался так грубо и бездушно завладеть. И до того, как Петти успела сообразить, как получше окончить прогулку, дав понять, что не прочь увидеться снова, он облизнул губы: — У тебя не найдется воды? Что-то голова кругом. То ли от поездки в метро, то ли… — глаза по зигзагу коснулись щеки, губ, плеча, груди, все еще скрытой джинсовкой и дурацким платьем. Но на этой точке остановились, а затем вернулись в помутненный взор Эванс. — Буквально два глотка. Один… — Робин показал пантомиму, словно пьет из одного стакана, его кадык реалистично дернулся, привлекая магнетический взор Петти. — И второй, — он вскинул вторую руку, повторяя движение, а «допив», пробежал кончиком языка по губам, словно собирая последние капли. Петунья поначалу замялась, мечась в потоках сознания между кадрами криминальных сводок и романтических ситкомов для домохозяек, словно кто-то очень быстро листал каналы на телевизоре. В конечном счете победило посредственное подростковое кинцо про маленький бунт и большую любовь, и девушка сделала уверенный шаг в сторону двери, еще крепче укутываясь в джинсовку Робина и потрясающий аромат его парфюма. — У меня есть содовая, домашний лимонад и даже папино пиво. Сам выберешь, что тебе больше по душе, — захваченная духом авантюризма, Эванс по-хозяйски громко щелкнула замком, включила свет сразу в целой половине дома и небрежно откинула босоножки рядом со стройным рядком выставленных по линеечке туфель своей матери. Робин с плохо скрываемым удовольствием наблюдал за тем, как сыплется ее песчаная Бастилия под его фертильными чарами.

⊹──⊱✠⊰──⊹

Сказать, что я не впечатлился, было бы преуменьшением. Дом изнутри был вылизан, но изо всех щелей сквозило старье — отбитые уголки мебели прикрывали нелепые кружевные салфетки. Петти заторопилась на кухню, все еще не снимая моей куртки. Приросла. Хороший знак. — Лимонад годится, — крикнул я в кухню, продолжая изучать гостиную, чтобы обеспечить себе больше информации, психологическую фору, переходя к активной фазе своего плана. Повсюду стояли рамки. Из них на меня смотрело в основном три человека: тучный усатый краснолицый мужчина, который в метро наверняка занимает сразу два места, лохматая рыжая женщина, довольно привлекательная, не считая искусственно нарисованных черным карандашом бровей, и милейшая девочка. На фото ей было то десять, то пять, то восемнадцать. Я остался совершенно заворожен. Густые рыжие волосы, аккуратный нос, усыпанный веснушками, и зеленые пронзительные глаза. Вот за кем я должен был охотиться. Вот кого я мечтал бы видеть в своих руках. Такую я бы не выпустил просто так, я бы, наверно, предпочел убить ее, чем потерять… — Лимонад готов! — Петуния, ни одной фотки которой не было в гостиной, стояла с подносом в дверях, счастливо улыбаясь. — Ох, Петти, это ты?! — я вскинул брови, тыча в семейное фото с явно посторонней девушкой. Ее улыбка тут же потухла. — Это сестра, Лили. Она больше с нами не живет. — Да ладно! Я не отличил! Думал, ты просто покрасила волосы. Эта лесть была слишком фальшивой, и я почти был готов себя за нее наказать. Топорность — низкопробный инструмент. Даже для таких негодяев, как я. Но она, наивность, расцвела. И мне стало ясно, что никуда она меня больше не выгонит. — А у вас есть сад? Задний двор? Может быть, отведаем твоего замечательного лимонада там и… поболтаем? Контрасты тона и языка тела никогда не подводят. Человек читает то, что ты ему показываешь, а не что говоришь. Но мозг только «слышит», поэтому сигнальные системы выключаются. Ведь все невинно. Лимонад. Сад. Болтовня. Закат, подыгрывая мне, загорался красным. Такого не было уже несколько месяцев! Багряное небо предвещало жаркий день, и… кто знает, возможно, жаркий вечер? Мы сели на огромную мягкую садовую качель, взяв по стакану с мутной водой и покрошенной мятой. Наши глаза изучали вершины деревьев. Мы были скрыты от всех высоким забором и рядом аккуратных туй. — Петуния, ты веришь, что жизнь за всю свою продолжительность раз за семьдесят лет дарит нам всего один подлинный шанс поймать за хвост счастье? — Я не был уверен, поймет ли она аналогию с кометой Галлея, которая, сияя, раз в семьдесят лет пролетает мимо Земли. — Верю, — конечно же, иного ответа последовать и не могло. Что ж, я все еще в форме. Я откинулся на широкую спинку качели. — Вот и я. Наивный. Каждый день думаю, что судьба устроит мне сюрприз. Отпив еще пару глотков, дал словам немного повисеть в воздухе. Начинали стрекотать сверчки. — Знал ли ты, что вечером будешь здесь? Уже немало для проделок судьбы. — Не просто здесь. А здесь — с тобой, — я склонился в ее сторону, прикрыв веки. Рука застыла на полпути к ее длинной шее. Всегда надо оставлять себе шанс списать все на неверно истрактованные мотивы. Я считал секунды до ее губ, — еще полторы, и надо откатываться. Неужели не возьмет за хвост свою комету? «Чмок», — ударили сухие уста по моим и тут же назад. Нет! Не тут-то было! Я дотянул руку и удержал Петунью за шею, не давая ей оторваться. Втолкнулся в ее рот, придав губам самой сочной мягкости, чтобы выглядело, как страсть, а не одержимость, и отпустил через еще одно точно просчитанное мгновение. Даже в сумерках было заметно, как ее лицо пылало. Она ошарашенно коснулась губ кончиками пальцев, а я приступил ко второму акту. Отодвинувшись на пионерское расстояние, там, где сиденье качели все еще было холодным, я уткнул глаза в газон, свел носы ботинок и пробубнил: — Прости, прости, Петти, я не знаю, что на меня нашло. Какой же я дурак… Я продолжал самоуничижаться, скукожившись, давая прохладе вечера пробраться до ее костей, пока я грел собой холодную качель поодаль. Теперь ей станет стыдно, когда совершенно не за что. А еще страшно. — Все в порядке, Робин, я понимаю… — Просто ты такая красивая. И интересная. Я давно хотел это сделать, а когда ты очутилась так близко… — я патетически вскинул глаза и руки к небу. — На меня что-то нашло, какое-то наваждение! Выждав, я кинул взгляд, полный уязвленного сомнения, на Эванс. Она сидела на краешке, и все в ней было обращено ко мне. Уверен, она убеждала себя не кинуться зацеловывать меня, чтобы облегчить мои муки, из последних сил. Но я должен был держать дистанцию еще чуть дольше, чтобы ее голод взмыл в такие небеса, с которых снять ее сможет только любовно заряженное мною ружье Купидона. — Я замерз, — сказал я жалобно. Вторая проверка на готовность жертвы служить. — Конечно, конечно! Пойдем внутрь, — и еще через несколько минут я уже сидел около девушки на диване гостиной, укрытом лоскутным пледом, а на столе дымился чай. — Чай, — я хохотнул коротко, — если бы не видел, решил бы, что ты подлила мне в него коньяка. Я как будто пьяный. Давай, Петуния, не тупи. Согретая чашкой, ее рука была теплой, когда я сжал ее двумя ладонями. — С каждой минутой мне все сложнее быть рядом с тобой, — сказал я правду, вкрадчиво глядя в янтарные глаза. Игра действительно впрыснула в мою кровь дофамина и адреналина, я был как на иголках, представляя, как она выглядит под платьем, как я сниму его с нее, а она, дурнушка из метро, не скажет ни слова. Ни одного. — Давай станем друг другу ближе, — а вот это уже шепот в ее маленькое ухо, которое я освободил от кудрей длинными пальцами. — Я просто не знаю, как уйти. Ты как маг…нит. Едва не сказал «магия», чертов идиот. Но пронесло. Фотография взрослой Лили смотрела на меня с ближайшей лакированной тумбы, и под этим взглядом мое тело испытало знакомый импульс. Тяжелое дыхание Петунии оставляло конденсат на моем ухе, тело требовало внимания вопреки воле девушки, которая все еще висела на волоске. У меня уже кончались идеи, а желание, как известно, прилично портит способность соображать. Я повернулся к ней нос к носу, перенося взор с одной детали лица на другую, любуясь: — Папе не обязательно знать. В яблочко. Злость на отца за ограниченность собственной жизни стала последней соломинкой. Петуния не ответила ничего, но я услышал практически наяву, как она переломилась. Да она мне еще спасибо скажет за такую шикарную возможность насолить ему! Откинув с себя плед, я взял ее за плечи и крепко сжал, снова целясь в губы. Сначала следовало закрепить ощущение, что мной движет любовь. А потом с чистой совестью побегут пальцы по молниям и пуговицам, потянут за бретельки, отстегнут застежки, исследуют карту кожи, отметят, где расставить губами блокпосты. Она легко дала мне оголить свои плечи, и я двинулся дальше руками, целуя кожу на выпирающих ключицах, приговаривая что-то из давно заученных наизусть поэтов. Неуверенное, нерешительное скольжение кончиками пальцев по моей ширинке, короткие резкие выдохи между поцелуями, словно боится не надышаться, подрагивание губ от моих смелых прикосновений — вот для чего из раза в раз заводится моя игра. Настоящие чувства, неподдельные эмоции, чистейшая пастушья невинность. Этого не купишь ни за какие деньги, особенно такому неудачнику, как я. Шлюхи с Кросс-роуд или даже легонькие девочки из баров не вызывают ни капли эмоций. Потому что они слишком на меня похожи: пустые, обреченные. Никчемные. Никому не нужные. Потерянные… — Петти… — её сердце заводило моё собственное, словно любезный путник остановился у заглохшей тачки с искоркой от прикуривателя. — Я уже говорил, как мне повезло тебя встретить? — Говорил… — девочка окончательно потерялась. Она набралась смелости и яростнее вжалась в мои губы, пальцами неловко вывернув пуговицу на моей ширинке. Язычок молнии пополз вниз, пока мой собственный скользнул мимо тонкой шеи к каемке бралетта. Птичье платье смялось на талии, а ведомая ее рукой за нижний край рубашка ползла вверх, оголяя впечатляющий рельеф моего сегодняшнего тела. Не найдя правильных слов для комплимента, Петти лишь закусила губу на открывшийся вид. Честно, я и сам не понимал, насколько хорош для нее, но по реакции понял, что сильно лучше, чем она думала, что заслуживает. Я одарил восхищенным взглядом ее фигуру и потянул ближе к себе за талию, и вот на крепких мышцах моих бёдер сидит гадкий утёнок, изо всех сил машущий крыльями, чтобы почувствовать себя лебедем. Чувствуя, что мы начинаем топтаться на месте, выцеловывая одни и те же траектории на плечах, я резво подхватил ее на руки и поднялся, не осознавая силы, которой сам обладаю. Обвив меня прохладными ногами, Петти спрятала улыбку предвкушения в еще одном поцелуе, разгоняя пульс приближением бёдер к паху. — Какая дверь? — на мгновение оторвавшись, спросил я на ходу, когда в коридоре за углом показалось несколько проемов. — Дальняя направо… — без промедления ответил внутренний бунт вместо Петунии, которую знали её родители. Скрипнув латунной ручкой, я толкнул ногой дверь и шагнул внутрь, навстречу заправленной кровати с цветочной россыпью на покрывале. «Какой колхоз», — буркнул я про себя в надежде, что это единственное аляпистое пятно в предположительно спокойном спальном интерьере, пока не заметил отблеск люрекса на занавесках. Под флагом безрассудства мы вместе упали на одеяло с тихим хлопком. Сделав вид, что любуюсь ее квадратной фигурой, я спустил штаны, а затем накрыл ее собой, оглаживая живот ладонями и щекоча горячим дыханием ее невыразительную грудь под полупрозрачным кружевом бралетта. Маленькие крючки между её лопаток отпрыгнули в стороны. Переспать со мной — для нее моральный подвиг. Не мимолетное развлечение, не одолжение, вызванное тем, что я оплатил с десяток ее коктейлей в баре. Теперь я действительно что-то значу для Петти. Милой Петти… Я не стал акцентировать внимание на том, что на тумбочке в изголовье валяются презервативы родителей, чтобы не смущать нецелованную девчонку, которая уже почти бесстыдно гладила мой член под тканью белья. Я остановил руки и сел поверх ее бедер, давая Эванс возможность еще раз восхититься моей формой, а себе — испытать от этого удовольствие. Но Петти переводила глаза с торса на ладони, желая таять от все более и более непотребных прикосновений. Не стерпев ожидания, когда я снова сделаю шаг ей навстречу, Петти стянула с предплечий щекочущие бретельки и откинула в сторону бралетт вместе с платьем, явив наконец миниатюрные, но аккуратные груди моему голодному взору. Как бы показывая пример, она взяла холмики в свои же ладони и сжала их к центру. К сожалению, они были недостаточно аппетитны, чтобы возбудить меня своим видом, с ними даже особо не поиграешься… Зато кое-что другое, способное развлечь меня, было у каждой девушки. Осталось только придумать, как побудить милашку сделать это по собственной воле. Я встал и отдалился, снова давая ей ощутить, как одиноко в мире, где нет меня, и взялся за резинку трусов. Надо было делать все постепенно, давая ей время на привыкание. Петуния приподнялась на локтях, чтобы наконец лицезреть меня во всей красе. Она даже вздрогнула, когда я стянул с себя Ральф Лорен (с рынка, конечно же) и сделал шаг навстречу, виляя своим анатомическим идеалом практически перед ее лицом. Она исступленно смотрела на него. На меня. И ждала. Ждала, что я встану на колени, подтяну ее под себя и избавлюсь наконец от остатков ее белья. Я коснулся его рукой, на секунду зажмурившись и представив перед собой Лили. Она оказалась достаточно везучей, чтобы никогда не попасться мне в проклятом метро. Петти придвинулась ближе к краю кровати, опуская ноги на ковер с ворсом из петелек. Понимая, что я в ожидании, она подняла на меня покорный взгляд и протянула руку. Я обхватил ее ладонь и положил себе на бедро, второй запутавшись пальцами в темных волосах ее макушки. Решайся, девочка… Твои руки мне не интересны. Петти в последний раз отчаянно посмотрела мне в глаза, постепенно понимая, к чему я, в прямом и переносном смысле, клоню, и наконец качнулась ниже. Её тёплое дыхание обожгло мой напряженный конец, и удовольствие предвкушения ее мокрых губ разлилось от низа живота во все стороны. Не каждую можно было уговорить на орал, тем более на такой ранней стадии. Я чуть подался вперед, врезаясь плотью в инстинктивно разомкнувшиеся губы, и почувствовал ее уже было откинутую робость: она замерла. Неужели это ее первый раз? Но вскоре Петти, кажется, оклемалась, вспоминая, что бунт не подразумевает сдачи позиций. Язычок медленно пополз вперед, и я с протяжным стоном сжал ее волосы. Плевать на технику, малышка, ты всё делаешь правильно. Подари мне свою первую оральную ласку, и я пообещаю, что не забуду этого. С каждой фрикцией погружая его глубже в рот, Петунья как будто даже нашла это занятие приятным. Я ласково поглаживал ее пряди, влюблённо глядя на приложенные старания. — Если почувствую зубки, мне придется тебя отшлепать, дорогая, — сказал я полусерьезным тоном, однако четко давая понять, что такое происшествие не будет спущено с рук. Она лишь хлопнула глазами, обволакивая его еще гуще. Шумный выдох разоблачил мое возбуждение, достигающее точки невозврата. Возможно, малышка и не осознает, какими талантами обладает? Потеря для мира — запирать ее дома, когда она могла бы радовать пацанов на дискотеках уже добрых года три. — Проклятье, Петти, что ты со мной делаешь… Стоп, рано кончать. Я потратил слишком много времени, чтобы оказаться в этом царстве безвкусицы, и не уйду отсюда, пока не получу всё. Освободившись от влажного плена, я медленно склонился и, приподняв двумя пальцами ее подбородок, мягко поцеловал зардевшуюся щёку. Не в губы же. Только после чистки зубов. Но она и на это купилась за милую душу. Как только Петти секундой позже полезла навстречу моим губам в страстном порыве, я прервал ее движение, крепко обхватив рукой талию и затащив подальше на кровать, чтобы наконец стянуть с нее трусики и окунуться в долгожданную негу. Мне крайне хотелось их порвать, но ткань была слишком плотной, поэтому я даже не предпринял попытки, а просто потянул вниз по длинным костлявым ногам, замечая завороженный собственной порочностью мерцающий взгляд Петунии. Пристроившись сверху, доминируя тяжестью своего тела над ее, я дал ей время привыкнуть к новой позиции, но неожиданным образом оказалось, что привыкать надо мне: лошадиное лицо Петти было теперь слишком близко к моему. Чувствуя, что еще немного и я рискую потерять эрекцию, я надавил собой, впервые погружаясь в девушку. Она пискляво вскрикнула, что лишь усилило мое неприятие, но стенки плотно обжали меня, оставляя в тонусе. — Доверься любви, — сморозил я, пряча лицо в ее плече. Лили, это Лили… да… Рыженькая, бесоватая, тугая и сладкая. Я принялся раскачиваться внутри Петунии, уже полностью забив на тонкое ведение манипуляции чувствами. Она мне дала. Я снова нормальный, снова достаточный. Она никуда не уйдет, пока я не завершу. Если потребуется, я заставлю ее выпить себя до капли. Еще пару суток, может, трое, мне будет небесно хорошо. Сны снова ненадолго будут яркими, а замороженные рыбные котлеты по скидке не будут вызывать тошноту. Была девчонка, и она была готова умолять. Я просто не просил ее, поэтому она не умоляла. Но она была готова, я клянусь. Она сделала бы все, что я скажу. Лили. Умненькая волшебница. Я трахнул тебя этой ночью. За все унижения, которые мне принес магический мир. Позорная маленькая шлюха. — Ли… — я осекся, вталкиваясь особенно глубоко, пригвождая запястья Петунии по сторонам от ее лица. Ее острые скулы и коровьи глаза вызывали тошноту. Она смотрела на меня обожающе, любовалась точеными чертами моего ненастоящего торса, — …лишь ты мне подходишь, — выкрутился я, всаживая снова, но черт! Фантазии перестало хватать, особенно, когда я слышал этот протяжный вой. Петти явно была на седьмом чертовом небе. Бездарность. Маггла. Легла под первое красивое лицо. А ведь я маг… теоретически. Почему я довольствуюсь этим отребьем? Пусть кишат в своих дымных пабах, сношаются в грязных туалетах, а не с подобными мне, великими, избранными созданиями. В порыве ярости я сжал запястья Петунии добела, но она не способна была уже ничего прочитать на голубом глазу. Это страсть, как в книгах пишут. Дай ей волю, мы бы перекатились на ободранный ковер, потому что так это делают в ее второсортных книженциях. Я почувствовал, что слабею. Кажется, переиграл в ненависть. Срочно требовалось что-то предпринять. — Знаешь, я очень хочу быть к тебе еще ближе… Ты на боку, я со спины. Говоря это, я вынул, надеясь, что она не обнаружит мою заминку попыткой прикрыть потерю мужской силы. Она выглядела запутанно, и я решил не углубляться в дальнейшие описания, потому что каждая минута простоя отдаляла меня от возможности снова собраться с мыслями. Я слез и подтолкнул ее в плечо, обозначая бок, на который следует лечь. Разморенная моими приемами, Петти и не думала спорить. Я пристроил поближе к себе ее зад и снова прицелился. Дела сразу пошли на лад. Тонкая талия идеально вписывалась в мечты о старшей сестренке моей несчастной жертвы. Иди ко мне, Лили… вот так, словно ты действительно могла бы хоть раз в миллион лет захотеть меня. Меня, Робина Шеллоу, без безупречных анимагических форм, с волосами цвета… Я понял, что не помню свой настоящий цвет волос. — Робин, быстрее! — неожиданно выкрикнула Петуния. Ах, если бы я только мог назвать тебя вслух «Лили», я уже сейчас курил бы по пояс голый на балконе, а ты вытиралась бы салфетками. Я обнял девчонку сзади. Ну что, как оно там, на Гриффиндоре? Кто из них так хорошо тебя отдерет, Лили? О, Мерлин, это был один из лучших разов за мою охоту, однозначно. Я чувствовал, как с каждой новой картинкой перед глазами снова становлюсь тверже. Правая рука сжимала кожу на ее плоском животе. Судя по конвульсиям, Петуния была так же близка, как и я. — Не жалеешь, что связалась с таким хулиганом? — О, Робби, д… д… — она хрипела, как подстреленная лосиха, но тремор в теле не мог солгать: оно пришло, и это моя заслуга. Петти выгнулась в спине, ища меня губами, сотрясаясь, но я стал собой в тот же момент, как понял: я победил. И ничто уже не могло заставить меня целовать эти пересушенные губы. Я втолкнулся жадно в сокращающиеся стенки и почувствовал, как контроль сползает и с меня, мутируя в ослепительные красные вспышки чего-то, похожего на заклинание «Перикулум», которое не удалось мне ни разу, а теперь словно дразнило меня. — Лили… — я прошептал, затапливая внутренности Петунии. Когда последние искры погасли и я блаженно открыл глаза, она ошарашенно смотрела на меня, замерев с лицом, полным отвращения. Брови были сдвинуты, Эванс словно всматривалась сквозь полумрак. — Что ты сказал? Я вынул и откатился. Подобрал трусы и джинсы и принялся быстро одеваться. — Повтори, что ты сказал! — она крикнула, подтягивая одеяло к груди, и я удивился тому, каким властным может быть ее голос. — Ты правда думала, что такой, — я повернулся вокруг своей оси, — парень мог захотеть тебя? — Я схватил футболку с пола, но повременил натягивать. — Ты думала, мне интересны твои глупые сказки про магию? Под кожей зачесалось так, словно меня атаковала банда жуков-кожеедов. Я хотел снять с себя магию, показать, кто я на самом деле. Я никогда не делал этого ранее, предпочитая оставаться красавцем до того, как переступлю порог своей убогой квартиры, но тут ее злость просто вывела меня из себя! Ты должна восхищаться, кланяться и кусать локти, а ты рычишь?! — Полюбуйся же, кто на самом деле тебя поимел! — я зажмурился, сбрасывая с себя магическую оболочку. Пресс опух и обвис, на груди заколосились редкие клочковатые волоски, бока вышли из берегов пояса джинс. Я ощутил, как потеряло тонус лицо и даже в трусах стало просторнее. Я хотел победно едко улыбнуться, но мое лицо онемело, потому что Петунию тоже перекосило, но вовсе не от волшебной метаморфозы. Ее лицо выражало такое отвращение, которого я не видел никогда в своей жизни. На его фоне злость на имя сестры казалась милой детской открыткой. Ее глаза медленно скользили по лицу, груди и животу, она закусила губы, словно пыталась не вывернуть наружу желудок. Я мгновенно пожалел. Мне тут же захотелось скукожиться, прикрыться дерьмовой пыльной люрексовой шторой. Петти не просто ненавидела меня. Она считала меня уродом. Вне себя от смятения и ярости, я, забив на предосторожности, вылетел из дверей дома, оставляя где-то в коридоре свою обувь, как гребаная золушка без феи-крестной, которая, должно быть, сторчалась в какой-нибудь богадельне и никогда ко мне не пришла. Когда я оказался дома, перед глазами все еще стоял исчерченный отвратительным потрясением лик Петунии. Я нашарил в ящике зелье сна без сновидений, выпил его залпом и, как был, упал на кровать.

⊹──⊱✠⊰──⊹

Робин нехотя открыл глаза в тесной душной комнате, вперив взгляд в новое плесневелое пятно, словно выросшее на стенке всего лишь за ночь. Будь проклята Англия с ее влажным климатом! Будь проклята уборка, которую нужно делать регулярно, чтобы жить как цивилизованный человек. Будь проклято утро!.. Утро? Парень покосился на электронные часы, стоящие в углу прямо на полу: короткий шнурок до розетки заставил бросить их там. Четвёртый час дня… Навечно сломанный режим. Робин и сам забыл, как он ненавидит себя по утрам даже в лучшие дни охоты. Забывая очередной перепихон, он уже перепробовал все виды быстрых удовольствий: пиво, травка, порно. Последнее — самое сложное из бесплатных, а оттого самое действенное — запикапить следующую глупенькую девчонку. Но сегодня был другой день, когда не помогло бы ничего, даже если бы ему на голову отгрузили всех старлеток Голливуда разом. — Блять! — он брезгливо ругнулся, сплюнув в жирную раковину прогорклый кофе, а затем швырнул турку туда же, даже не попытавшись что-то исправить сливками, которые наверняка опять скисли. Проигнорировав урчание пустого желудка, Робин закурил сигарету, усевшись в дряблое кресло напротив окна, чтобы сочинить себе новый облик. И никогда больше из него не выходить. Руки бессильно сжимались, словно он мечтал увидеть в кольце пальцев тонкую шею осмелившейся невзлюбить его дурнушки с Литтл Уингинг. Шеллоу знал — если только он даст себе сидеть тут и жалеть себя, реальность сожрет его и не подавится. Хоть вылазки в метро и казались теперь бесполезными, из дома всё равно надо было валить, пока старуха Брентон не ломилась в дверь, требуя оплаты за комнату. Надо было успеть, пока она не притащится с пятой или какой там, семнадцатой, работы, чтобы прокормить свое брошенное потомство. Робин хотел презирать и ее, воображая кого-то более несчастного, чем он сам, но правда была в том, что он даже завидовал. Брентон не повезло только иметь такого гадкого арендатора, как он. А в остальном она счастлива так, как не счастлива половина земного шара — ей есть, ради чего жить. В собственном доме ее любят, и эту любовь она не должна заслуживать. Робин нашел себя в кресле с влажной дорожкой от слезы на щеке и брезгливо смахнул ее, по рутинной привычке мысленно перебирая модный оттенок волос, на который ведутся самки. Чтобы успокоить себя, он даже задумал, что надо бы еще подпортить жизнь Брентон, так сказать, назло. У старухи нет права, ни у кого нет права радоваться, пока он несчастен! Ведь разве может ей быть хуже, чем ему? Несчастному одиночке, неполноценному неудачнику… Которому, тем не менее, надо как-то дальше жить. Неважно как. Просто жить дальше. Новое лицо. Узкий изогнутый нос, темные глаза, волосы цвета мазута, зачесанные назад. Карикатурный герой мелодрамы, как на заказ! Робин попробовал взбодриться: если опустить финал, то он отлично справился вчера, потрахался что надо. Следовало бы сосредоточиться на этом. А еще вычеркнуть оранжевую ветку метро из своих маршрутов. Однако, сил на выполнение мучительной рутины по обслуживанию своего тела и того, во что оно одето, не осталось. Джинсы с запыленными сзади штанинами, футболка с полоской на животе от веревки, на которой она сушилась… И рубашка в клетку из шкафа, чистая, будто это что-то меняло. Смех! Он ходил по комнате в поисках носков, запинаясь о засаленный пододеяльник, слетевший с кровати, откидывая в сторону пустые пивные банки и все сильнее и сильнее раздражаясь. В конце концов из шкафа полетела вся мятая одежда, постель была свернута в гнездо, а корзина для белья встала вверх дном. Заебись! Либо я иду в мокрых стиранных носках, либо придется сесть в вагон с бомжом, чтобы никто не подумал на меня! — Робин подхватил с пола первую попавшуюся пару и вновь поплелся к раковине. А еще следовало найти другие ботинки взамен тех, что остались у Эванс. Сука! Переполненный гневом, он взял в руки тяжёлый кусок дегтярного мыла и посмотрел в зеркало. Раньше он всегда шарахался от зеркал, как от чумы, яростно бросался на них, если видел настоящего себя, замирал с восторгом, когда научился меняться… Мама говорила, что в зеркалах живет магия. С тех пор он избегал собственных зрачков, потому что в них всегда было видно истинное лицо. Жалкое. Прыщавое. Вечно недовольное. Магии лишенное. В отражение полетело мыло, и стекло растрескалось калейдоскопом всех Робиновских лиц, красивых и не очень, истинных и лживых. Маленький осколок отлетел и рассек небольшую полоску на коже, снова сделав ее неидеальной. В этот день все шло не так больше, чем обычно. Не заботясь о первой помощи, он нашел в пепельнице окурок и попытался вытащить из него последнюю тяжку. Сумев благодаря этому немного взять себя в руки, Робин окончательно привел себя в относительный порядок и наконец вышел из дома. Зной от уже спускающегося по дуге солнца тут же прилепил рубашку к пояснице — погожий денек для дурачков, любящих жарить свои булки, а к полтиннику схватить рак кожи. Благо, в метро всегда прохладно, нужно только поскорее до него добраться. Проходя мимо магазина с товарами для спорта, Шеллоу по привычке повернул шею, чтобы полюбоваться готовым результатом в зеркальную витрину, но теперь ее заменило рекламное фото парочки накачанных спортсменов, чьи лица сверкали эндорфиновой улыбкой. «Мы построили себя сами, и ты сможешь!» — гласила надпись. Робин фыркнул и ускорил шаг. Он уже себя построил. И не так, как эти недолюди, а по-настоящему, искусно. Жетон метро свалился в лунку приемника, щелкнул турникет. Какую ветку выбрать сегодня?.. Плевать, можно доехать до развилки, а там — куда ноги понесут… Замызганная платформа как всегда гудела топотом сотен ног. Робин остановился у края желтой линии и взглянул на таймер обратного отсчета до следующего поезда. Оставалась минута. Со спины послышался характерный угасающий гул приходящего поезда, и хлынул вон очередной людской прилив. Воздуха сразу стало меньше, и он завонял потом, чужими духами, пылью, осевшей было в щелях, но снова вздымающейся от воздушных потоков подземки. Минута казалась тягучей, как мазут, прилипший к подошве. В висках стучало от противного шума из смеси остывающего металла, обрывков голосов и шарканья. Колеса нужного поезда наконец заскрипели о рельсы, тормозя. Напротив Робина остановился вагон. Почему сегодня именно этот? По ту сторону стекла стояла влюбленная парочка — нескладная костлявая дылда с картофелиной вместо носа и патлатый жирдяй с огромной щербинкой промеж передних желтоватых зубов. Они смотрели друг на друга так, будто кто-то приоткрыл занавеску в Эдемов сад и позволил любоваться им. Трепет и теплота в их взглядах, наивный, неслышимый сквозь толщу стекла, смех и нежные касания — наверное, так и выглядит любовь. Хотя Робину искренне было невдомек, как можно полюбить такое безобразие. Он замешкался у двери, передумав входить, чтобы не наблюдать этих двоих добрые двадцать минут, и вдруг ощутил острое желание взглянуть на свое настоящее лицо. Пришлось совершить над собой усилие, чтобы его вспомнить, но Робин постарался, правда… Он вспомнил лучший день, который у него был. Тогда он нравился себе первый и последний раз — вечеринка в честь приема в Хогвартс, когда темненькая девочка улыбнулась ему. Двери съехались обратно, следующая станция была объявлена, а Шеллоу смотрел на свое отражение… Настоящего себя. Поезд тронулся и поплыл, но на толику слишком поздно: Робин заметил, как два влюбленных недоразумения скривились в отвращении, таращась прямо на него. В последних вспышках окон уже набирающего скорость поезда червилось его истинное лицо. Теперь не просто уродливое, отражающее всю сущность его души, но и пустое, потерянное и мокрое от слез. От ушедшего вагона остался лишь воздушный вихрь, а собственный омерзительный образ так и стоял болью в глазницах. Сморгнув ее, Шеллоу опустил голову и зашагал к противоположной платформе. Таймер был на исходе. Восемь… Семь… В груди саднило, в памяти замелькали тысячи лиц, которые зачеркнула ограничительная полоса. Шесть… Пять… Четыре… Шаг в пустоту. Инстинктивно вытянутые вперед руки ударились о деревянную шпалу. Три… Два… Фары приходящего поезда мелькнули яркой вспышкой перед вечной темнотой. Таймер снова заполнился цифрами. На следующий день от Робина Шеллоу осталась только короткая заметка в метрополитеновском вестнике:

«На станции Уайтчепел мужчина сорвался с уступа и попал под приходящий поезд. Личность погибшего не установлена».