где ты

#т҉, ##е҉ #####? Ф҉и҉р҉??, г҉#е҉ #####? Ф‌#р‌##, г‌#е‌ #а‌###?

х

Барыш, к слову, разрушал все, к чему прикасался. Жизнь Саваша, Бюге, Джана, мамы, свою уничтожил окончательно, мог бы пойти другим путем, всегда должна быть иная дорога, не залитая кровью и не заваленная костями и внутренними органами, но его туда просто тянуло, и в итоге дорога из желтого кирпича была навечно засыпана прахом, унесенным ветром с пути, что он выбрал или выбрал его. И, конечно же, жизнь Фирата. Жизнь маленькой девочки, втянутой в круговорот безумия Барыша, и жены Фирата, которая, пожалуй, еще легко отделалась. Саваш, пожалуй, тоже легко отделался от всех проблем с картелем. Он несет в себе хаос и сносит все на своем пути. В нем нет человека, в нем нет ничего хорошего, и он отравляет своим безумием каждую душу, которую тронет. Он все-таки жалкий. Никчемный и жалкий. Он давно должен был пустить себе пулю в голову, но слишком слаб для этого. Даже этого сделать не смог. Пусть теперь остальные страдают, за то, что он не умер. Только находясь уже бессчетное время под землей, Барыш думает, что…

х

Фират? ##е ##р##?

х

Барыш травил черную дыру алкоголем, дурью, вечеринками, музыкой и танцами, Барыш боялся на секунду оказаться наедине с собой, чтобы не встретиться единолично с монстром, который все равно выползал, которому мало было гнить внутри тела и нужно было показать себя. Монстр, которому все мало. Монстр. Барыш. Было холодно. Отсутствие окон и присутствие перебойно работающей блеклой лапочки поместили его в один бесконечный день, состоящий из пустоты и тишины, не слышно было даже ветра, или чтобы наверху кто-то ходил. Когда свет в очередной раз гас, становилось совершенно страшно. Барышу было страшно оставаться с собой. Этот паразит выедал его разум, пожирал здравомыслие и оставлял только отчаяние и боль, отчаяние и желание, чтобы это все уже прекратилось, потому что он просто устал. Устал от себя и этих замыкающихся кругов, что его не выпускают. По самоощущению, по внутренним часам он здесь уже дней пять, может больше, может меньше, но больше всего Барыш был уверен в том, что здесь он и останется. Фират захотел поместить его не в карцер, а в камеру смертника, в которой время идет до приговора, когда тебе отсекут голову. Самым неприятным было отсутствие подозрений в этом. В любом случае, не таким способом. Да, Фират отвез его черти куда, запер, но был здесь. Приходил поговорить, обработать рану, покормить и отвести в ванную. А теперь просто исчез. Наверное, он это заслужил. Заслужил, чтобы он умер здесь от голода или сепсиса и его никогда больше не нашли. Умер здесь, в одиночестве, как умирал Саваш, преданный и беззащитный, еще и разбив голову о стену в полете, перед тем, как разбиться окончательно. Умер здесь, брошенный и забытый, похороненный заживо, как он когда-то хотел похоронить Захида. Барыш думает, что пусть теперь он страдает за то, что не умер раньше. Что он выбрал сымитировать свое самоубийство, а не действительно покончить с собой. Чтобы все наконец убедились, что он жалок. И достоин только жалкой смерти. Самое время сдаться, не в руки полиции, а сдаться себе, когда, сумев отстегнуть наручники проволокой, открученной от кровати, до этого стерев запястье в кровь в надежде, что железная перегородка поддастся его усилиям и вывихнув палец, железную дверь открыть Барыш не был в силах. Петли старые и ржавые, ничем вытолкнуть их невозможно, выбить металл он не в состоянии. Только потерянно метаться по углам, потеряв физическую и психологическую свободу. Он всегда был в клетке своих действий, не осознавая этого. Он никогда не смог бы ее покинуть. Он идет по кругу, который пожирает сам себя. Горящее от инфекции тело снижает температуру холодом подземелья. Сладковатый запах гниения раны чувствуется все сильнее. Она не заживает, а начинает разлагаться, хотя, казалось, что все могло бы обойтись. Барышу просто мало везет по жизни. Везет не вырасти нормальным, везет сломаться с самого начала. Везет быть отродьем. Может, оно и правильно. Умереть здесь, от причинно-следственных действий Фирата. От его руки смерть для него подходящая. И Фират, наконец, запятнает руки. Только Фират это, пожалуй, не заслужил. Но заслужил Барыш. Должен же он хоть это заслуживать? Быть убитым тем, кого ты разрушил. Оставить за собой адское пламя и в нем сгореть.

х

Фират. Фират, где #####? х Барыш звал его. Срывая горло, лишаясь последних сил и трезвости разума. Его всегда кто-нибудь спасал в последний момент – этот что-то слишком затянулся. Фират не должен отречься от своих слов, что не хотел его смерти. Фират не мог играть в такую долгую игру, убеждая, что ничего не сделает с Барышем такими словами, а потом просто запереть в подвале и уйти. Он не мог уйти. Не мог же. Все уходят, и он ушел. Все тебя бросают, и он бросил, на смерть заключенного концлагеря, потому что ты этого достоин. Он вернулся к дочери, у которой нет больше матери, он вернулся к нормальной жизни, оставив тебя в той, которую никогда не хотел. Оставил тебя там, где тебе место, но не ему. Сделал так, чтобы ты больше никогда ему ничего не сделал, оставил там, где ты долго прятался, как крыса, и умрешь как крыса, в холодном подвале. Из которого ты никогда не выберешься и не вернешься к нему. Добродетельный Фират мог быть таким, потому что Барыш сделал все, чтобы он смог стать таким. Фират не играл в игру, Фират просто следовал правилам, принял ее новые правила, что Барыш выписывал кровью. Фират сделал максимум из своей пыточной. Барыш совершает аутоканнибализм и ничего после себя не оставит. Фират так и хотел.

х

Фират, где &#+\&? Он не знает ни одного лица, что обращаются к нему. Он не понимает, как он здесь оказался, кто эти люди и кто вообще он. Он помнит, что было две минуты назад, и это была вылазка из машины, на которой он откуда-то приехал или куда-то ехал. Может, он ехал сюда. Может… – Фират? В голове не было ничего. Чистый лист, окропленный прокуренным смехом и запахом крови. Звуком металла, касанием кожи. В голове не было ничего. Ни одной мысли, ни одной крупицы памяти. Холод стен и черная бездна. – Фират, где Барыш? – Кто это? Лица выглядят испуганно и потрясенно. Лица переглядываются, разговаривая друг с другом глазами, что-то понимая без слов, а он не понимал ничего. Лица выглядят потерянными и сопереживающими. Они расстроены. Они расстроены, а в его голове назревает паника. Так быть не должно. – Твою мать. – Что происходит? Лица представились и отвели его в дом. Лица обложили его бумагами о смертях и трупах, фотографиями живых и мертвых, лица задавали один и тот же вопрос. – Это Барыш Йесари, – перед ним оказалась фотография с черными, бездонными глазами. – Фират, он убил твою жену, похитил дочь и посадил тебя в тюрьму. Он убил своего брата и притворялся им много месяцев. Ты пытался засадить его все время, и когда мы его поймали, ты его похитил и куда-то увез. Где он? Почему ты приехал один? Где вы были трое суток? Ты с ним что-то сделал? Он жив? Он ничего из этого совсем не помнит. Лица не выглядят врагами, лица хотят помочь, но он чувствует, что доверять может только себе и совсем немного – им. Он облит кровью от самых корней волос с пробивающейся сединой и не знает этого. У него есть дочь, и он должен многое вспомнить. – У тебя какая-то болезнь, из-за которой ты периодически теряешь память. Это обостряется стрессом. Когда ты был в тюрьме часто просыпался с амнезией, но со временем ты все вспоминаешь. В данный момент нам надо понять, где Барыш и что с ним. Они искали Фирата еще когда он только уехал с Барышем, но Фират попадал в слепые зоны камер и потерялся на трассе через двадцать минут от начала. Они сейчас, втроем, поехали по началу этого маршрута и заехали на заправку, предположив, что то же мог сделать Фират. Заправщик долго ругался на угнанную машину и угрожал полицией, но лица разобрались, а они нашли машину Фирата. По камерам было видно, что Фират был здесь с Барышем. Куда они поехали после, они не узнали. На Фирате не числилась никакая недвижимость в пределах Турции, где можно было бы спрятать человека. Фират понятия не имел, что он сделал с Барышем, мог ли он его убить и забыть об этом, как об упомянутом стрессе, что добивал его разум раз за разом. Лица говорили, что вряд ли Фират его убил. Лица говорили, что они его найдут. Фират им немного верил, но чувствовал нарастающий страх.

х

Барыш пытался больше спать, репетируя свой уход из жизни, но завывания длительно пустующего желудка и ощущение ломающей насквозь пустоты давали сомкнуть глаза все меньше. Ему стали мерещиться тени, похожие на него, только со стеклянным блеском перед глазами и окровавленной головой. И Саваш действительно не приходил, просто оставлял след своего отсутствия. Видимо он понял, что Барыш сам справляется с самоненавистью. Барыш навсегда останется здесь один. Барыш все еще немного верит, что Фират придет, но думает о том, сможет ли он повеситься на простыни, обмотав ее за спинку кровати. (Кровать оказалась слишком легкой и переворачивалась) Без воды он чувствовал, что протянет еще недолго. Была мысль пить свою кровь, но он знает, что так водный баланс не восстановить, а кровоточащую рану он не остановит. Здесь стало душно, но из-под двери скользит свежий воздух, не дающий задохнуться еще трое суток назад. Жаль.

х

Они отвезли Фирата домой, забрав с заправки его машину и сказав, что будут разбираться сами, а его задача – разобраться с собой. В помещении было пусто – Назлы сейчас у Бюге – у жены убийцы его жены, играет с Джаном – с ребенком, чей отец убил мать Назлы. Фират ходил кругами по комнатам и этажам, смотрел на счастливые фотографии, нашел фотоаппарат со своими посланиями в будущее. Фират на записи говорил, что ничего больше не вспомнит. Фират, смотрящий записи чувствовал тревогу от неизвестности. И немного тепло от того, как он поздравлял дочь с новым днем рождения, но сердце разбивалось с каждой секундой. Он нашел свои записи. Они почти все были про Барыша. Фират вспоминает запах горящей плоти и крики. Фират вспоминает худые ноги и кожаные ботинки. Фират вспоминает труп Зейно у своих ног, светлые волосы дочери и кровь на руках. Фират вспоминает, как холодно было в карцере. Как он царапал ладонями на стене чужое имя, и как потом это имя царапало его имя на деревянном полу. Как они оба, через боль, вспоминали друг друга. Фират не помнит, где сейчас Барыш. Фират не помнит Барыша и как сильно он хочет его убить. Фират много читает свои мысли, не имея ни одной в голове, и чувствует, что должен посмотреть в глаза бездне, чтобы она посмотрела на него в ответ. Фирату снится сон, где он тонет, пока его держат за руку. Снится граненый стакан виски, черные волосы, сначала растрепанные, облизанные гелем, затем по-джентльменски идеально убранные в сторону. Синие солнечные очки. Красная шуба. Желтый ламборгини. Очки для зрения. Бинты. Бабочка. Худая фигура в черном. Психопатический, больной оскал. Он складывает это с увиденными фотографиями, но все не ложится в цельный образ. В человека. Черная бездна глаз с лихорадочным блеском. Фирату снится калейдоскоп пазлов о другом человеке. Фират ничего не вспомнил о своей жизни, кроме наличия дочери, но знает много фрагментов о Барыше. В этой жизни он был, так что, может, это и есть воспоминания о его жизни. Кровавые и беспощадные. Его жизнь куда-то делась за мгновение, и он слепо шарит везде, где дотянется, чтобы найти ее. Он ищет ее в фотографиях и снах, в разговорах лиц, в фотопленке и чернилах. В улыбке дочери, которая рада видеть отца, и он ее тоже, только не так ярко, как мог бы. Она его сокровенность, и Фират это чувствует. Он может потерять память, но не чувства. Чувства никогда не уходят. Даже если очень хочется. Они копошатся и распространяются по венам, они рвут на части органы. Они дают знать, что ты что-то потерял. Потерянное всегда ищешь. Свободу, спокойствие. Фират. Где Барыш?

х

На серой, отвратительной стене появилось пятно крови от сотого удара головой. Барыш чувствовал все: скуку, боль, страх, потерянность, обреченность, ненависть, и он скоро взорвется от этих эмоций, но надеется, что они стлеют от физической боли. Потому что сил никаких не осталось. Он надеется, что его жизнь оборвется, когда он закроет глаза. Он надеется, что галлюцинаторный звук открытия двери окажется явью. Надеется, что Фират одумается. Надеется, что это просто кошмар. Стоит открыть глаза, и он все еще здесь. Стоит открыть глаза, как он снова падает в обморок. Стоит открыть глаза, и он все еще сомнительно жив. Стоит открыть глаза, и перед взглядом встает выведенная кровью фраза на побелке, перед тем, как лампочка окончательно перегорела – Где ты. Стоит открыть глаза, и ладони снова болят. Стоит открыть глаза, и Барыш хочет умереть. Барыш чувствует себя как под сильным транквилизатором, как когда-то, и больше не хочет открывать глаза. Он не хочет никого побеждать, не хочет портить людям жизнь. Не хочет никакой самопровозглашенной справедливости, не хочет никому неоправданно мстить. Барыш хочет сгнить заживо. Рана все еще болит, давая надежду, что так и будет.

х

Фират вспомнил, что потратил на дорогу домой больше, чем должен был. Что доехал чудом, по мышечной памяти. Ночью ночевал в машине, не зная, что делает и зачем. Он так же не знал, зачем вообще уехал, зачем приехал. Действительно ли он сделал то, что хотел из текстов блокнотов или не смог. Знает, что не смог. И так же знает, что выстрелил в Барыша. Фират вспоминает серые стены. Фират бежит к лицам, сказать, что им нужно найти тот угнанный авто. Доехать до ее владельца занимает пару часов. Фират в бардачке находит ключи, которые положил, когда уезжал. Уезжал из дома, где они были с Барышем. Он держал его в доме. Он, вероятно, все еще его там держит. Уже седьмые сутки. Фират надеется на свою мышечную память и садится за руль. Они уверенно доезжают до заправки, а дальше Фират просто верит, что знает дорогу. Пока что он только фантомно ощущает присутствие Барыша на пассажирском, смеющегося, что он угнал ради него машину. Фират знает, что всегда его находил. Всегда к нему возвращался, всегда знал, где он. Сворачивая с дороги, он знал, что найдет его. Должен найти. Потому что предчувствие не очень хорошее. Здесь было несколько домов. Фират не узнавал ни один, а лица самонадеянно следовали за ним, доверяя. Фират коснулся ствола дерева и прошел ко двору с открытой калиткой. Он с первого раза подобрал ключ из нескольких в связке и открыл дверь. Было темно. Темные шторы не пропускали света. От открытой форточки ткань колыхалась. Серых стен здесь не было. – Барыш! – закричало лицо, обходя помещение. На диване лежала кожаная куртка. От нее несло потом и кровью. Под лопаткой сияла дыра от пулевого. На столике стоял хлоргексидин, блистер с одной таблеткой и лежал бинт. Обернувшись, он увидел стену, увешанную фотографиями и документами. – Я везде посмотрел. Его здесь нет. Он ушел. – Через что он ушел? Дверь была закрыта, окна закрыты. Через форточку он бы явно не вылез, – проговорил Фират. – Но вы тут точно были. Может, вы еще куда-то поехали? Проверю чердак. – Да нет здесь никого. Не мог же он тут сидеть столько. Что-то бы придумал. Этого человека не держат стены. Я не нашел Сашу, наверняка они уже сбежали, а мы просто идем по следу из хлебных крошек. Что-то не сходилось. Фират сжал в одной руке ключи, в другой – кожанку. Выпустив ее, он прошел вперед по коридору и завернул за угол. Дом был не таким большим, чтобы потерять в нем человека. За поворотом оказалась дверь, которую с первого раза и не заметишь. Она не поддалась нажатию, и Фират достал ключи. В этот раз он подобрал нужный со второй попытки. Его встретила лестница вниз. И еще одна дверь. Свет скромно пробивался вслед за открывающимся металлом, расползаясь блеклой линией. Тело лежало статично. Как он мог забыть? Как он мог забыть про своего заключенного? Сердце пропустило удар. Фират должен был рвануть вперед, но еле сделал полшага, с ужасом смотря на окровавленную тонкую руку. Вены были раскурочены, и жидкость продолжала стекать по запястью, впитываясь в бетон. Барыш лежал на раненой стороне, словно это не приносило дискомфорта. От него исходила тишина. На полу лежали полностью отстегнутые наручники с красным налетом. Фират поправил сальные волосы Барыша, упавшие на глаза. На виске виднелись нестандартные ссадины. Он коснулся впавшей щеки, чувствуя холодную кожу. Барыш итак был тощим, а теперь.. Он перехватил раненую руку, пачкаясь в крови, желая ее остановить. Всматривался в спокойное лицо, словно его ничего не беспокоило. – Барыш. Барыш, – говорит он, просыпаясь в больнице, как первая мысль, которую он озвучивает. Барыш, – говорит он, вместо «Саваш», желая поиздеваться, чтобы неповадно было. Барыш, – пишет на стене в камере, чтобы показать, что ничего еще не закончилось, что партия продолжается. – Барыш, – шепчет, желая, чтобы ему ответили. Барыш, думает он, чувствуя под пальцами пульс и видя, как слабо вздымается чужая грудная клетка. Фират поворачивает его голову. Барыш открывает глаза, в которых ничего нет и улыбается окровавленными зубами. Он не смог разбить себе голову о стену до кровоизлияние, не смог повеситься, не смог умереть от сепсиса, поэтому он разорвал зубами кожу, выгрыз себе вены, чтобы это закончилось. Насладился соленым вкусом. Барыш сожрал себя, Барыш получил то, что все хотели, Барыш закончился и больше не существовал. У него никого не осталось, он всех разрушил. У него ничего не осталось. От него ничего не осталось. Барыш открывает глаза и видит перед собой море. Он думает, что все-таки утонул. Он уже не реагирует на звуки, не веря, что тут действительно что-то может быть кроме эха его криков. – Барыш? Голос, как настоящий. Теплая рука, как настоящая. Тревожные синие глаза, как настоящие. Фират, как настоящий. А в его взгляде попытка заново узнать человека перед собой. В Барыше трескается стекло. – Где ты был? – голос был хриплый и тихий. – Ты все-таки забыл? Я уже привык здесь. Стало легче, когда наконец-то ответили. – Можешь встать? Барыш из последних сил тянет вверх перехваченную, полностью травмированную руку. Он размазывает алые следы по щетине Фирата, задевая вывихнутый палец. Зря. Он отдергивает кисть. Барыш хочет сказать, что.. Фирата ответа не дожидается, видя, что Барыш еле дышит, не то что ходит. Он скидывает чужие ноги на пол и поднимает тело вертикально. Как он это забыл? – Господи, одного искали, второго потеряли. Фират, куда ты делся? – по лестнице раздались шаги. – Фир.. Блять. Он живой? – Принеси воды. И там на столе был бинт. Через минуту Фират придерживал чужую голову, помогая осушивать стакан. Кровь с эмали смылась. Обезвоживание убило бы Барыша быстрее всего. А может кровопотеря. Давящая повязка, которая раскрашивалась по бокам в яркий цвет, плотно легла на руку. – Может, скорую? – Долго. Сами повезем. Была же связь, правда? Особенная и нерушимая. Человек, вшитый в тебя целиком, часть твоей души. Человек, сделавший так, что как раньше у тебя уже никогда не будет. Человек, которого ты никогда не сможешь отпустить. Но Фират.. Фират просто забыл, правда? Снова. Он его снова забыл. Барыш не хотел свободы его разума. – Мне здесь хорошо, – бормочет Барыш перед тем, как перед взглядом появятся темные пятна, а сознание провалится. Фират не дает ему упасть, держа за плечи. Он переводит ладони под спину и колени, а после поднимает на руки. Когда он разворачивается, то замечает кровавую надпись стене, оставленную без внимания из-за сокрытия за дверью. Где ты. Фират перехватывает его удобнее и выносит из дома. х Барыш был несколько часов в отключке, пока ему восполняли водно-солевой баланс, калораж, вливали витамин, антибиотики и обезболивающее. Ранение обработали, убрав гной, и зашили, сказав, что ситуация малоприятная, но исправимая. Однако могло закончится плачевно. Не говоря уже о том, что этот человек, лишенный самосохранения, перекусил себе вены и потерял достаточно крови, чтобы Фират не успел, заявившись немного позже. Наложили швы. Фират долго сидел с ним, вматриваясь в каждый дефект лица, на обострившиеся скулы. На забинтованную руку, изувеченную укусом, вывихнутым, как сказали, пальцем и распоротой наручником кожей. Который снова появился на его руке, здоровой. Так положено. Стерильная повязка через плечо и ребра. Из их, как он узнал, спецгруппы, здесь были все те же два лица человека и сам Фират. Шум пока поднимать не стали. Когда Барыш придет в себя и оправится, его отправят в тюрьму. Открыв глаза, Барыша ослепляет от непривычной яркости. Стоит асептический запах, немного отдающий спиртом, и ничего не болело. Осмотревшись, рядом никого не оказалось. Не удивительно. Он пытается пошевелиться, но сталкивается с сопротивлением. Легкая паника застилает разум, что локация сменилась, а суть не поменялась. Один и прикован к кровати. Шлейф присутствия кого-то еще остался в брошенном на стуле сером пальто. – Прокурор, – тянет он по слогам, избавляясь от страха и показывая себя привычного. Ну знаете, инфантильного идиота, от которого ничего хорошего не ждут. И не дождутся, зачем не оправдывать ожидания? – Прокурор! Это уже неуважение, снова бросать меня так. Хочешь закончить начатое? – Чего разорался? – Имею право. Фират хмуро заглянул в палату, держа в руках бумажный стаканчик. Ему нужно было обговорить некоторые вопросы с врачами. И в идеале посетить врача самому. Хотя он итак все знает. Фират обходит койку, заново детально разглядывая чужое лицо. Барыш выглядел так, будто его измотали не неделя заключения без еды и воды, а что-то.. другое. Стаканчик был протянут вперед. – Чай, – произнес Фират, предлагая. Барыш, изогнув бровь, принял напиток, игнорируя дискомфорт в кисти. Чего-нибудь горячего очень хотелось. И что-нибудь съесть было бы неплохо, эти капельницы несерьезное дело. Он с удовольствием сделал глоток, чувствуя травяной вкус, а не металлический. И то, и то было достаточно приятным. Я ненавижу какого-то другого Барыша, которого не могу вспомнить. Я смотрю на этого человека и чувствую сожаление, что запер его в подвале на верную смерть, просто забыв об этом. Я знаю много деталей, но я все так же ничего не помню. Того Барыша я бы не жалел, правда? Барыш читает в его взгляде изучение незнакомца и болезненно растягивает уголки губ. – Пойдем воздухом подышим. Меня уже воротит от стен. Фират недоверчиво косится на наручники и анализирует. – Пошли, я не сбегу никуда. Я же вместе предложил. Все закончено. Это точка невозврата, – она наступала много раз, но обращалась вспять. Сейчас же.. Сейчас же тьма достигла апогея. Барыш не чувствует никакого смысла и сути. Этого всего никогда не было, а он упорно пытался что-то придумать. Выкарабкаться, погружаясь глубже. Из нелюбви семьи и чего-то еще. Выходило только дальше на дно. Значит, так нужно. Фират вспоминает лукавый блеск и видит сейчас только гладь мертвого моря. Стоит ли волноваться о море? Пока море спокойно. Пока не начнется шторм. Фират отстегнул запястье. Стакан остался на полу. Избавление от капельницы он не прокомментировал, лишь наблюдал, как Барыш неспеша поднимается, разминает конечности. Тот бросил взгляд на свои ботинки и прошел мимо них к стулу, чтобы взять пальто Фирата и накинуть на плечи, просунув после руки в рукава с заметным неудобством. Когда Фират направился к главному выходу, Барыш его остановил. – Пошли на крышу. Навевает воспоминания. Тебе полезно будет. – Ты знаешь? – Я все про тебя знаю, Фират. И ты про меня. Знал. Я вижу, о чем ты думаешь. Ты тоже часто залезал ко мне в голову. Может, это и привело тебя сюда. Тьма оседает как белый фосфор, от которого при контакте возможно избавиться только вырезав кожу. Барыш заносит лезвие. Он преградил дорогу какому-то медбрату, что зашел с улицы, и удачно стрельнул у него сигарету и выпросил зажигалку, обещая вернуть. Никотин лег за ухо, а руки автоматически залезли в карманы верхней одежды, нащупывая там ключи. От твида исходил терпкий запах парфюма, давно въевшийся в ткань даже без регулярного нанесения, и Барыш на секунду прикрыл глаза. В лифте Барыш прислонился к прохладной стенке, игнорируя холод в ступнях, и неотрывно смотрел на Фирата. Тот делал то же самое. Многое можно сказать. Многое можно не говорить. Барыш многое понял, а Фират ничего не помнит. Ему сейчас, наверное, все равно. Может, это его спасение, ничего не помнить. Барыш много думал об этом. Он все испортил только родившись. Хорошо, что Фират забыл его в том подвале. Тьма благосклонно открыла ему глаза, стены рассказали ему, кто он на самом деле в очередной раз, и теперь Барыш их услышал. Звонок уведомил, что они прибыли на последний этаж. Вылезти на крышу оказалось не так сложно, как могло бы. Непривычный свежий ветер распахнул подол пальто и растрепал сальные волосы. Барыш встал против порывов, чтобы зажечь сигарету. Зажигалка поддалась с третьего раза, и он с наслаждением выдохнул первый дым. Было светло и прекрасно, и Барыш двинулся к краю, чтобы лучше разглядеть городской вид. Фират молча держался неподалеку. Барыш никогда не расплатится за свои грехи. И почему-то раньше это его совершенно не беспокоило, с искаженным восприятием действительности. – Ты мне расскажешь? – Нет. Уверен, твои друзья тебе обо всем поведали. Я Барыш. Мы много вместе пережили. Барыш достоин того, чтобы его никогда не вспоминали. На краю было красиво. Дневной город без лучей солнца, меньше десятка этажей под ногами. Фират недоверчиво косился на нечитаемое поведение Барыша, меланхолично раскуривающего и смотрящего вдаль. Босый и в его пальто. Последний раз на свободе. Он, наверное, должен радоваться. Но он все забыл. – Где ты был? – спрашивает Барыш, чуть поворачивая голову. – Я приехал домой, не помня, откуда и куда. Меня спрашивали, куда я дел тебя, но я не знал. Не знаю, зачем я вообще уехал оттуда. – Может, тебе не понравились наши беседы. – Да, настолько, что я решил их забыть. Барыш усмехается. – Закрыть меня там было правильным решением для тебя. – А если бы я вспомнил, где ты, через месяц или больше? – А ты не хотел бы, чтобы я там остался? Фират переводит на него взгляд. – Не знаю. Мог бы и не вспоминать, ничего не поменялось. Барыш делает глубокий вдох. – У тебя все будет хорошо. И у всех остальных, там, где нет меня. Стекло бьется на крупные осколки, жар бездны согревает его мерзнущие ноги. Червь проедает его насквозь. Окурок падает с крыши вниз. Барыш поднимается на выступ и делает шаг за ним. Фирату от неожиданности не хватает скорости и расстояния длинных рук, чтобы что-то сделать. Барыш. х Фират. Где Барыш?