charnel

Склонившись перед рыцарем в помятых доспехах, Дунк не мог понять, кто эта высокая темная тень: Бейлор Сломи Копьё или сам Неведомый. — Мне нужны хорошие люди, Сир Дункан, — произнёс принц. Его голос был хриплым, невнятным и по-странному приглушённым, словно доносился из-за стены. Сквозь узкую прорезь шлема его лицо казалось божественно красивым, даже с дважды сломанным носом. — Королевству… нужны… Кто-то, Эгг, Реймун или Стальной Пейт, помог Дунку сесть снова. Мир вокруг пошёл ходуном: камни кружились и замирали, стены отрывались от земли и от неба. С каждым вдохом раны вспыхивали с новой болью. Дунк не мог их сосчитать, он даже не понимал, что именно болит и почему. Тело сковала свинцовая одурь, а плоть пылала огнём. Один миг перетекал в другой. Маленькие тоненькие ручки потянулись к его лицу. Он словно пьян. Он словно мёртв. Единственный звук — его собственное сердце: вялый, глухой стук, который он скорее ощущал, чем слышал, пока жизнь липкой струёй стекала по его щеке — руке — животу— — Боги милосердные, — проговорил кто-то. Сквозь холодный туман, медленно накрывавший боль, до Дунка долетел чей-то крик, и из помятого чёрного шлема вывалилось серое кровавое месиво. В сумрачной, меркнущей дымке он увидел принца — тот покачивался, точно пьяница. Когда он обернулся, его голова на фоне неба приняла странную форму. Она походила на темный плод, от которого сзади откусили огромный кусок: бледная, синевато-розовая мякоть там, где зубья булавы прорубили скальп и череп. Дунк услыхал голос своего оруженосца — тихий и полный ужаса: Нет. У Принца Бейлора был ошеломленный вид. Он завёл руку назад и коснулся изувеченного затылка двумя пальцами — легко, точно поцелуй. И рухнул. Позже Дунк вспомнил тяжесть в своих руках. Вспомнил, как сорвался его голос — так, как никогда прежде. Вставайте, сир, — потом ему скажут, что он умолял мёртвое тело, — вставайте. Но он то ли пьян, то ли при смерти, то ли уже мертв. Дунк не помнил, как говорил это. Он не помнил, что принц так и не поднялся. — Я ваш, — выдавил из себя он. Его язык едва ворочался, а во рту было горячо, липко и отдавало медью. — Я ваш. Сир? Вы слышите меня? Сир Дункан! Кровотечение убьёт его до того, как успеют зажить раны. Ему нужен мейстер. Принц Бейлор— —уже не жилец, ему не помочь, и этого тоже совсем скоро постигнет та же участь, если не заняться его ранами. Это похоже на милость; словно засыпаешь после долгого дня в седле; словно садишься, после того как стоял так долго, что ноги совсем отнялись. Ну же, парень. Вот так, мой милый. Ну же. Вставай. Боги, ну и здоровяк. Не гоже такому здоровяку так легко помирать. Ещё совсем малость. Мейстер! Он не помнит, как закрыл глаза. Я ваш, — думает он, я ваш. Я буду с вами. Да, ягнёнок, да. Мой. Мой рыцарь. Тьма приняла его в объятия, словно мать. Смерть куда беспощаднее, чем он представлял. Каждый раз, когда он приходит в себя, то оказывается в каком-то новом аду. Каждая часть его тела вопит от боли. Нога, живот, рука, лицо, голова, голова, голова. В черепе словно стоит клок шерсти, а в ушах звенит, как от удара в колокол. Боль пронзает его при малейшей мысли о движении. За ним присматривает палач — призрак с цепью на шее, который сдирал корку с ран, чтобы залить обнаженную плоть жидким пламенем. Нервы — одни шипастые тлеющие нити, вплетенные в каждый синяк, в каждый порез и в каждую сломанную кость. Его челюсть раскрывают против воли. Кто-то говорит: Пейте, сир. Он помнит глоток. Вкус странный, он мешается с кровью — какой-то одновременно сладкий, острый и солёный, и Дунк с радостью уходит в небытие. Сознание возвращается к нему, то приливая, то убывая. Перед глазами проплывают последние мгновения жизни. Расколотый череп Принца Бейлора, поле красных, окровавленных алмазов, чёрный боевой конь, неподвижно лежащий в луже из золотого шелка и перемешанной с кровью грязи. Дунк и раньше видел, как умирают люди. Дунк и раньше видел, как умирают дети, и женщины, и невинные тоже. Во имя Матери; во имя Девы; от мечей тех, кто присягал и был помазан их защищать. Тебе нужна семья? Но его — никогда. Иди туда и— Чего стоит нога бродяги из Блошиного Конца в сравнении с жизнью Бейлора Таргариена? Человека, который был отцом. Человека, который был рыцарем. Человека, который должен был стать королём. Я призываю тебя быть храбрым. Я призываю тебя быть справедливым. Я призываю тебя— — Вставайте, сир! Смерть куда добрее, чем он представлял. В те мимолетные мгновения, когда он подбирается к яви достаточно близко, что чувствует боль, некая нежность влечёт его обратно в забытьё. Его сознание рисует Сира Арлана. Сознание рисует его мать, а быть может, и саму Матерь: тёмные широко расставленные глаза и прикосновение Её мозолистой от меча руки к здоровой стороне его лица. Эта сладость смывает вкус крови, оставляя его одурманенным и безвольным. Мир вокруг мягкий и золотистый. Он не в Королевской Гавани. Он ни у своего дерева, ни в Эшфордском замке, ни в одной из сотен таверн и не под осеками, где он спал ещё будучи оруженосцем, хотя его собственный оруженосец здесь. Эгг выглядит сытым, щёки у него румяные, а драконьи глаза сияют так ярко и живо, что легко забыть: они того же цвета, что и глаза его отца и братьев. Сира Арлана здесь нет, но Дунк слышит его в хриплой безголосой дотракийской балладе, скребущей слух. Тансель тоже здесь: её куклы пляшут под чужестранные слова песни старика. Её пальцы — тонкие, прямые и такие ловкие, что рыцари на нитках, кажется, оживают от малейшего движения. Один — в тяжелой кольчуге и простом сюрко без украшений и отделки. Другой, ярко-желтый, как нарцисс, от рогов до шпор, хихикает мелодичным голосом Тансель. Ты не рыцарь, — напевает золотой рыцарь стальному. Ты — Флориан-Дурак! Тансель щёлкает пальцами, и простая кукла неловко завозилась со своим щитом. Дунк никогда не видел щита прекраснее. С таким рыцари редко выходят в бой — это скорее произведение искусства, чем герб: звезда, сияющая сквозь ветви вяза, лучится так, словно художник подмешал в краски серебро и солнечный свет. Все мужчины дураки, милорд, и все — рыцари, коль Семеро накажут им идти в бой. И Лионель здесь. Дунк не видит его, но чувствует: покалывание щетины, когда рыцарь прижимается лицом к его груди, щекотку кудрей под подбородком, прикосновение меха к боку и жар длинных сильных ног, скользящих между его. Его запах — кожа, мускус и пряности — горький, как вино, сладкий, как плод, резкий и твёрдый, точно железо. Его изогнутая стопа нежно ведёт по икре Дунка. Его дыхание греет горло Дунка. Если это смерть, решает Дунк, то это — рай. Даже боль превратилась в туманное воспоминание. Он просто устал; он не мертв и не при смерти, ему всего лишь хочется спать. Бывали ли межи когда-нибудь такими удобными? И уж точно он не должен грезить, будто он делит приют с Лионелем Баратеоном — с его свистящим храпом и родинками, рассыпанными, по обнаженной спине и загорелым плечам, точно звёзды. Почему боги позволили Дунку отправиться в рай — он не знает. Когда он впервые пришёл в себя и не провалился в сон, страх смерти остался с ним. Достаточно было мига, чтобы понять — это маковое молоко застилало разум туманом. Тьма перед глазами оказывается повязкой, пропитанной густой пряной мазью. Гвоздика, скорее всего. Пахнет благовониями. Оцепенение уходило с каждым вздохом. Дунк проверил, слушается ли его тело. Он чувствовал каждый свой палец и мог ими шевелить — и на руках, и на ногах. Голова поворачивалась в обе стороны, насколько это вообще было возможно, хотя за каждое движение приходилось платить вспышкой острой боли. Левый глаз почти не открывался, но когда Дунк закрыл правый, он всё же отличал свет от тени. Оставалось лишь надеяться, что со временем зрение вернётся. Одного здорового глаза и половины подбитого Дунку вполне хватило, чтобы понять: он не в своем лагере. Комната была небольшой, да и не комнатой вовсе — всего лишь желтая ткань, натянутая на деревянный каркас. Уголок в шатре, где места хватало только для постели, но зато сама постель была впору Дунку. Он увидел толстые бледные свечи, чей воск стекал по рогам позолоченного канделябра. Дунк заметил, что голый, а его бедро, рука и живот обмотаны льняными лентами, цеплявшимися за мозоли. Работа мейстера, и сделана была аккуратно. Горький запах лекарств перебивал привкус запекшейся крови и сонного вина. Света, проникавшего сквозь ткань шатра, всё еще было достаточно, чтобы Дунк мог различить ветвистые тени, которые отбрасывали ряды оленьих рогов. — Тише, сир, не спешите. — Перед ним появилось лицо, старое и осунувшееся: заспанные тёмные глаза над аккуратной белой бородой. Дунк не знал этого человека, но на нем было длинное серое одеяние, а мейстерская цепь из множества звеньев спускалась почти до самого пояса, негромко позвякивая. — Вы долгое время то оказывались в руках Неведомого, то ускользали от него. Радостно видеть, что вы наконец очнулись, но это стоило немалых трудов и изрядной доли везения. Не хотелось бы, чтобы вы всё испортили, доведя себя до исступления. — Кто… — Я мейстер Йормвелл, — представился тот. — Состою на службе у Принца Бейлора. Его Милость пожелал, чтобы за вашими ранами присмотрели. Нет, парень, не садись. Это утихомирит боль. Пей. Дунк отвернул лицо от кубка с… чем бы то ни было, что мейстер поднёс к его губам. — Принц Бейлор? — Я поклялся отныне служить подле него. — Он сказал, что ему… ему нужны… Мейстер Йормвелл был низкорослым и хрупким, но Дунк был настолько слаб, что хватило одной ладони на груди, чтобы удержать его на койке. — Пейте, и я расскажу всё, что смогу. На то была воля Семерых, чтобы вы остались живы, сир. Мне претит мысль позволить вам умереть лишь из-за того, что вы не желаете принять снадобье. Насильно не спасёшь, — подумал Дунк, но всё же разжал губы и позволил мейстеру влить зелье ему в горло. На вкус оно было вязким, не сладким и не молочным, как маковое молочко, но убрало металлический привкус крови. Когда всё было выпито, Дунк почувствовал, что его мучает жажда. — Вы быстро идете на поправку, — сказал Йормвелл. — Куда быстрее, чем я ожидал даже от такого молодого и сильного человека. Копьё принца Эйриона вбило кольца кольчуги прямо вам в плоть, но время, когда я сильнее всего опасался нагноения, почти миновало. Раны очистились, а порезы хорошо затянулись. Вы в синяках с головы до пят, но, полагаю, глаз заживёт, и сейчас уже вряд ли стоит бояться внутреннего кровотечения в голове. Он умолк. — Что вы помните о суде, Сир Дункан? Рот Дунка будто был набит шерстью, в точности как и его голова. Мысли почему-то сначала потянулись к Раф, хотя Раф была мертва уже тринадцать лет. Тогда я не был достаточно высок, чтобы защитить её. И не был достаточно храбр. У меня даже меча не было. Меч Сира Арлана с грошем на рукояти — его стоило бы повесить на дереве, быть может, на том самом вязе Дунка. Он помнил, что Сир Арлан каким-то образом тоже оказался там, на Эшфордском лугу. Он помнил… Реймуна и его кузена, кузена Реймуна и яркого принца, Реймуна и Лионеля… — Во имя Матери, призываю тебя защищать юных и невинных — вкус желчи во рту. Вкус крови. Звон металла в ушах и тонкий, пронзительный голос. Воспоминания возвращались вспышками, словно холодные капли дождя, что падают на лоб и заставляют вздрогнуть от пробуждения. Когда цеп Эйриона обрушился на шлем от Стального Пейта, Дунка ослепила белая боль, и что-то внутри него надломилось. Насколько ты хорош как рыцарь, Сир Дункан Высокий? — спросил его принц Драконьего Камня. Вовсе не рыцарь — боги это доказали; но когда сира Дункана сбили с ног, на его месте уже ждал Дунк из Блошиного Конца. Эйрион Яркое Пламя учился у лучших рыцарей королевства, победителей сотен турниров и воинов, закалённых в сотне сражений, но ему никогда не доводилось биться с сиротой из подворотни. Погибли люди, — тупо подумал Дунк, И звери тоже. Он вспомнил коня Лионеля, того статного вороного жеребца, что неподвижной грудой застыл в своих доспехах. Самого же Лионеля он видел лишь в диких видениях, рождённых маковым дурманом. Принц погиб. Я поклялся служить подле него. — Эгг, — прохрипел он. Казалось бы, осознание того, что он всё еще может говорить, должно было принести облегчение, но Дунк до сих пор чувствовал на коленях влажную и мягкую голову Бейлора, и вкус пепла во рту. — М-мой оруженосец. Эгг. Он помогал мне...с м-моими доспехами. — Принц Эйгон? Именно он привел меня к вам. Он бы и шага от вас не отступил, если бы отец позволил. Говорят, стража Эшфорда не раз ловила его на попытках улизнуть из замка. Я уже был готов постелить ему прямо здесь, у вашей постели. Прошло чуть больше двух суток. Почти всё это время вы проспали. — Принц… — Дунк с трудом выталкивал слова. Бейлор, Эйрион, Эгг, Мейкар, Дейрон. Столько принцев, и добрая половина жаждет моей головы, или около того, что, впрочем, сути не меняло. — Он… мёртв? Он не помнил, убил ли Эйриона, хотя помнил, как сильно этого желал. Он помнил, как хотел заставить его кричать — так, как кричала Тансель. Хотел заставить его плакать — так, как плакал Эгг. Помнил, как бил его снова, и снова, и снова, пока щит принца не пошёл трещинами под весом ударов. Помнил, как его поразила собственная же ненависть — какой чёрной, густой и злой она была, как свилась кольцами в груди, шипя: Убей его. Погибли люди. Погиб принц. Было бы справедливо, если бы и Эйрион тоже погиб. — Мне рассказали, что Принца Эйриона держат в беспамятстве, дабы раны заживали быстрее, хотя время от времени он приходит в себя и мыслит ясно, если не считать боли. Принц Дейрон отделался изувеченным ухом и сломанной стопой; судя по всему, в общей свалке на него наступил собственный конь. Принц Мейкар весь в синяках, но в остальном крепок. — А Сломи Копьё? Принц Бейлор? — Дунк понимал, что надеяться бессмысленно, но часть его разума всё еще блуждала в маковых грёзах. — Он скончался, сир, — произнёс Мейстер Йормвелл почти с сочувствием. — У вас на руках. Ни я, ни любой другой мейстер в королевстве не смогли бы спасти его после такого удара. Он продолжал говорить, перечисляя судьбы остальных защитников: оба Хамфри мертвы. — Бисбери пал в первой же сшибке, а Хардинг умер от ран; Сира Виллема Уайлда из Королевской гвардии унесли с поля в беспамятстве; у Стеффона Фоссовея сломаны ребра, у Лионеля убит конь и сломана нога. Всё это было лишь гулом голосов, пока не прозвучало последнее имя, которое Дунк отчетливо расслышал даже сквозь туман. — Лионель? — Дунк грёзил о нём. Я думал, мы погибли вместе. Мне казалось, я чувствовал, как он коснулся моего лица. Мейстер развёл руками. — Я слышал, он настоял на том, чтобы лично помочь вам покинуть поле боя, сир, хотя опираться на такую ногу, да ещё подпирая вас, было безрассудно. Мейстер Сойер и Мейстер Григор знают о его состоянии больше. Я беседовал с ними лишь для того, чтобы выяснить, с чего они начали ваше лечение. Должно быть, мысли Дунка отразились на его лице, потому что Йормвелл прищурился, глядя на него. — Вы еще и вполовину не исцелились, сир Дункан. Я должен настоять на том, чтобы вы оставались в постели. Ваши дела подождут, а вот швы могут и разойтись, если начнёте геройствовать так рано. Он снял с Дунка повязки. Раны покрывали всё тело, а сам Дунк был слишком огромен, чтобы старик мог справиться с ним в одиночку. Каждое движение — сесть, повернуться, вытянуться, давалось с мучительным трудом, пока Йормвелл не осмотрел каждую царапину. К концу процедуры тело Дунка трясло от боли от макушки до пят: открытые раны саднили, закрытые — тупо ныли. Его так густо обмазали притираниями и мазями, что к моменту, когда мейстер закончил, он чувствовал себя скорее слизнем, чем человеком. Бейлор мертв, и оба Хамфри, и… Дунк закрыл глаза. В шатре было темно, когда он снова открыл глаза, и обнаружил, что у него хватает сил сесть. В животе вспыхивал огонь при каждом резком движении, а правая нога не выдерживала его веса, но, если действовать осторожно, можно было встать почти прямо. Кто-то — мейстер ли, слуга или ещё кто из тех людей-невидимок, которых в подобных местах замечал только Дунк, оставил ему деревянный костыль и смену чистой одежды. И то и другое было явно мало, сшито на человека поменьше, но сошло и так. Одевшись и поднявшись на ноги, Дунк наконец-то почувствовал себя самим собой, впервые с тех самых пор, как— С тех пор, как Эгг и Стальной Пейт помогли ему облачиться в доспехи Сира Дункана. С тех пор, как Лионель поцеловал его на прощание перед той последней, бедовой сшибкой Хамфри Хардинга с принцем. С тех пор, как он вообще явился в этот скверный Эшфорд на этот проклятый богами турнир. Его вещей нигде не было. Дунк надеялся, что кто-то догадался отправить их в лагерь, и неважно, что весь этот лагерь состоял из одной скатки под деревом, или же они просто валяются где-то. В турнирном шатре Лионеля Баратеона. Лишь теперь Дунк позволил себе по-настоящему изумиться этому факту. Почти три дня он проспал на мягком матрасе под шелковыми сводами, мейстеры выхаживали его, словно он был одним из верных людей Лионеля. Лионель, его… сюзерен? Его возлюбленный? Человек, которого он знал каких-то семь дней, который сделал его мужчиной и сражался за него, человек, который вполне мог погибнуть вместо него, окажись он менее удачлив, чем Бейлор Сломи Копьё. Матерь ревела. В шатре царила тишина, когда он покинул свой импровизированный лазарет. Двое темноволосых мужчин и златовласая женщина сидели за столом, коротая время за картами. Первым появление Дунка заметил Давос Шторм. — Тиа, — сказал он. — Твой лорд-муж должен тебе двадцать оленей. Межевой рыцарь очнулся, да еще и при обеих ногах. Эгей, парень! Стой крепче, не падай. Ну и дали же вы там жару. Второй мужчина простонал, а леди Тиа положила свои карты на стол рубашкой вверх. — Мейстеры сразу сказали, что жить он будет, — бросила она мужу и улыбнулась Дунку. Эта улыбка чем-то напомнила ему Лионеля. — Вам бы в постели лежать, сир. — Теперь, когда он выиграл тебе весь куш, разумеется. — Попридержи свой злой язык, Говен, лучше найди ему другое применение и скажи, что ты там вытянул. — Ничего, что могло бы соперничать с твоей рукой, женщина. Видят боги, не пойму, почему ты до сих пор не увезла нас в Старомест — сколотили бы состояние, обчищая пиратов до нитки… Давос пересёк комнату. — Лионель в постели, — негромко сказал он. — Когда принц убил под ним боевого коня, нога у него хрустнула, как ветка, а он всё равно продолжал сражаться, вот ведь упрямый недоумок. Во рту снова появился вкус крови. — Мейстер Йормвелл сказал то же самое. — Да, мейстер принца. — Рот бастарда скривился. — Скверно они с тобой поступили. Скверно было даже затевать этот суд, этот фарс, убивать троих человек из-за задетой гордости этой мелкой гадюки, но… — Он на мгновение сжал голое предплечье Дунка. Выражение его лица было твёрдым, как камень. — Правда была на вашей стороне, сир. И я говорю не только за себя, многие рады тому, что вы живы. Дунк почувствовал, как к лицу прилила кровь, а в глазах защипало. Он попытался подобрать слова, но горло перехватило, Давос только понимающе кивнул и вернулся на своё место. Он помедлил лишь мгновение, чтобы мотнуть головой в сторону полога в глубине шатра, туда, куда Лионель привёл Дунка целую вечность назад, ещё до начала самого турнира, когда солнце ещё сияло, а благосклонность лорда казалась чем-то бесценным и чудесным. За четыре ночи, минувшие с того дня, Дунк будто постарел лет на десять. Он отрешённо задумался, куда делся кинжал Лионеля. Скорее всего, туда же, куда и его доспехи и оружие, но от одной мысли о расписном щите Тансель и этом семикратно проклятом кинжале внутренности скручивало от горечи. Щит разбит в щепки, а кинжал Лионеля никогда мне и не принадлежал, а что ещё у меня осталось? Ни оруженосца, ни господина, ни того, кому я мог бы служить: одного я погубил, а второго едва не раздавил конь. Пойди и взгляни страху в глаза,Чурбан. Ты видел принца, и это было ужасно, и это твоих рук дело. Значит, должен взглянуть и на это. Неуклюже нащупав костыль, он, припадая на ногу, вошёл в покои Лионеля. Всё было так же, как когда Дунк видел это в последний раз. И ничто не было прежним. Ковры, рога и свечи оставались ровно на тех же местах, что и раньше. Вон доспехи Лионеля: измятая, избитая сталь на деревянном остове; рога со шлема сбиты под корень, а поножи искорежены так, что при долгом взгляде к горлу подкатывает тошнота. Вон буфет, на котором не осталось вина. Вон перина, с которой содрали простыни. И вон сам Лионель — растянулся на ней, точно наполовину освежеванный олень, неподвижный, как туша, — сплошная кровь, волосы и голая кожа. Он даже не дрогнул, когда вошёл Дунк. Над периной хлопотали двое мейстеров. Один держал пучок дымящихся трав и тонкую стеклянную склянку, содержимое которой он вливал в обмякший рот Лионеля. Другой согнулся над ногой раненого, раскручивая шину из дерева и металла, чтобы разрезать скрытые под ней бинты и обмыть рану водой. Лионель принял снадобье так, будто это для него дело привычное: проглотил горький глоток и закрыл глаза. Под повязками он был голым. Правая сторона его тела от колена до груди, представляла собой сплошное багрово-чёрное полотно. Шёлковые ленты, стягивавшие руку, бедро и плечо, уже начинали розоветь, пропитываясь кровью. Левую руку у него свело так крепко, что костяшки побелели: пальцы то сжимали, то отпускали смятый клубок ткани. Но хуже всего была нога. Даже вправленная, зашитая и закреплённая шиной, превращённая обратно во что-то, похожее на человеческую конечность, она всё равно выглядела чудовищно. Дунк ясно видел, с какой яростью она была сломана — где зазубренные края кости прорвали мышцы и кожу, оставив этот яростный, воспалённый след. По середине голени края раны были рваными, словно их прошли пилой, а выше, к колену, и ниже, к лодыжке, становились ровнее. Мейстеры, должно быть, сбрили весь его мех, чтобы вылечить его раны, и теперь вдоль всего шрама тянулась обнажённая кожа — розовая, набухшая, похожая на налитый летний персик. Высоко на бедре Лионеля, под чернотой свежих синяков, проступал пожелтевший, поблёкший отпечаток ладони самого Дунка. Один из мейстеров, тот, что постарше и с травами, поднял взгляд. — Сир Межевой? Вы очнулись! И уже на ногах, как я вижу. Молодой буркнул: — Отправь этого зубра обратно на выпас, Сойер. Я пытаюсь сосредоточиться. Дунк позволил согнать себя обратно в постель. Старый мейстер заглянул под повязки и принялся рассуждать о всяких тревожных вещах, касающихся его ран, но Дунк его почти не слышал. Раны либо затянутся, либо убьют его. С этим сейчас ничего не поделаешь, остается только ждать. Вместо этого он спросил о Лионеле. — О, жить он будет, в этом нет сомнений, — ответил мейстер Сойер. — С новыми шрамами, разумеется, но они будут для него не первыми и не самыми страшными. Жестокий парадокс рыцарства. Он не был бы в таком прискорбном виде, если бы не продолжал стоять на сломанной ноге. Но он не был бы Смеющимся Вихрем, если бы умел сдаваться. Дунк почти не сомневался, что вмятины размером с кулак на доспехах Лионеля в точности совпадут с головкой булавы Мейкара. Он промолчал. Старый мейстер печально улыбнулся. — Я лечил раны милорда с тех самых пор, как он мальчишкой сдирал коленки, карабкаясь по деревьям в замковой богороще. Теперь он стал выше, но всё так же охотно бросается навстречу опасности очертя голову. Он будет проклинать меня, богов и принцев. Будет проклинать и вас, сир, за то, что вы дали ему этот повод. Со временем он поправится, а гнев его испарится задолго до этого. Баратеоны — народ пылкий и переменчивый, знаете ли. Единственные существа, что на моей памяти упрямее мужчин этой крови — это их женщины. — Ясно… Прошу прощения, мейстер, но я не совсем уяснил. — Хм? Не уяснили что? — Зачем вы говорите мне это? Мейстер Сойер молчал так долго, что Дунк начал гадать, услышал ли его старик. — Мейстер? Наконец, старик произнёс: — Это неважно, сир. Я думал… Нет, неважно. Значит, вы уходите? Во имя Старицы, — торжественно произнёс Лионель, коснувшись мечом плеча Реймуна, — призываю тебя орудовать своей силой с мудростью. — Мне пора возвращаться к моим коням, — сказал Дунк. Даже сейчас он чувствовал, как свинцовая усталость тянет его вниз, завлекая обратно в мягкую постель, к стоящему под рукой кувшину с сонным вином. Если я его выпью, то проснусь всё ещё под кровом Баратеонов, и Лионель к тому времени уже придёт в себя. — Нужно проверить, не украли ли их, не покалечили и не разбрелись ли они по осекам. — Разумеется, — пробормотал мейстер. Он не сделал ни единой попытки удержать Дунка. Очередной рассвет окатил лицо Дунка тёплым золотом. Ему стоило огромного труда заставить себя разомкнуть веки. — Сир Арлан? — прохрипел он, прежде чем успел подумать. В горле будто осела древесная пыль. Во рту было пакостно, зубы обложило горьким едким налетом. Сир Арлан зарыт под деревом, — вспомнил он откуда-то издалека. Под деревом в чужих краях. Ты больше не оруженосец, Дунк. — Эгг, — позвал он. — Если ты снова сбежал, парень, я тебя из-под земли вырою. И псы не понадобятся. Ты слишком мал, чтобы уйти далеко. Тишина зияла пустотой, пока к нему не вернулась память. Эгг пристроен в замке под боком у своей королевской родни, Сир Арлан спит в сырой земле, а ты остался совсем один, Дунк. Славное утро для похорон. Или для сожжения — или что там заведено у Таргариенов. Кажется, он припоминал слова мейстера Йормвелла: королю послали ворона. К этому часу ответ наверняка уже прилетел в Эшфорд, и скоро начнется погребение. Дунку следовало явиться туда и принести извинения ещё одному принцу, прежде чем он навсегда заречется иметь дело с лордами, принцами и людьми подобного толка. Узловатые корни вяза упирались в спину. Было чудовищно неудобно — совсем не пуховая перина, зато Дунк вовсю вдыхал запах доброй земли и молодой зелени. — Ты, — раздался хриплый крик снизу по склону, — просто безмозглая уеба, знаешь это? Присвятые сисяндры Матери, как же больно, ох— — Вы что, в таком виде пересекли весь луг? — прохрипел Дунк, когда Лионель показался на виду. Вид у него был такой, словно по нему проскакал табун. Лицо в ссадинах и корках запекшейся крови, переносица — синяя и распухшая, а вокруг глаз чернели круги, точно у барсука. Серьга в ухе бешено раскачивалась, пока он ковылял к вязу; кривясь, он кое-как примостился рядом с Дунком — так близко, что их плечи почти соприкасались. — Блядь, уёбок, ебаный – да ладно, не вздумай помогать, ты выглядишь даже хуже меня. Мать твою, да всё нормально. Я в порядке. У моих мейстеров руки не из того места. Жить буду. Его правая нога от бедра до самой стопы была намертво зажата в шину, больше похожую на медвежий капкан: стальные скобы и деревянные распорки с кожаной подбивкой поверх свежих бинтов. Он опустился на землю, опираясь на костыль. Странный порыв нежности отозвался в животе у Дунка, когда он увидел, что рукоять костыля тоже вырезана в виде оленьего рога. — Всего лишь лёгкая хромота, — сказал Лионель, поймав взгляд Дунка. — Не хуже той ломоты, что бывает у девицы после брачной ночи. И меня бы это так не задело, если бы я не проснулся и не обнаружил, что мой межевой рыцарь исчез, как девица после своей первой брачной ночи. — Лионель, — произнёс Дунк, не в силах вымолвить ничего, кроме его имени. Тот снял с пояса бурдюк и сунул её прямо Дунку в лицо. — Ты же не взял с собой ничего. Пей. Тебе надо. Выглядишь как сама смерть. — С меня хватит макового молока. — Хватит с нас уже этого треклятого мака. Это Мирийское огненное вино, и уж от чего-чего, а от него ты точно не уснёшь. Жжёт, как кипяток. Дунк чуть не выплюнул вино себе на колени, но с усилием воли и через слёзы заставил себя его проглотить. — Что, не по вкусу? — с невинным видом спросил Лионель и загоготал, глядя на физиономию Дунка. — Мать твою, парень, какой же ты ещё зелёный. Пьёшь так, будто ещё ни разу не проливал крови. А ну дай сюда, ягнёнок, ещё раз хлебнешь чуть позже. Дунк с радостью расстался с бурдюком и не стал брать его, когда ему предложили снова. — Недурное ты себе местечко присмотрел, — произнес рыцарь, от пары добрых глотков огненного вина он прямо раздобрел. — Идти ебать как долго, но— Он обвёл рукой всё вокруг — деревья, ручей и небо, расцвеченные в такие чистые и яркие оттенки зеленого и синего, что Дунк видел их, даже зажмурившись. — ...глаз не оторвать, это уж точно. И ты под этим деревом спишь? Ты ведь знаешь, что они протекают? — Зато ночью здесь видны звёзды, — негромко ответил Дунк. — В залитом светом шатре их не увидишь. Лионель рассмеялся. — Нет, не увидишь. Прошло уже… ого, несколько лет, но я сам не раз спал под межами, знаешь ли. Дунк не знал. — М-м. И в трюмах на бухтах канатов, в компании корабельных котов и их блох — я тогда был моложе тебя и мог себе такое позволить, не опасаясь, что спина потом будет ныть неделю напролет. Спал на склонах холмов, в канавах, в пещерах. В полях... а порой и на полях сражений. В полном доспехе, посреди грязи, дерьма и трупов. — Он прислонился головой к плечу Дунка. — Во время восстания мы держали тела в палатках, чтобы уберечь их от падальщиков. В битве на Краснотравном поле мне было двадцать пять. Посчитал, что я слишком взрослый, чтобы тесниться на одной койке с младшим братом — пусть даже тот уже и не храпел... так что я улёгся на пригорке в траве, рядом с павшим боевым конем в красно-черной попоне. Со временем перестаешь видеть разницу между сторонниками короны и мятежниками. Дракон есть дракон, чёрный ли, красный ли, и единственные драконы, которые не убьют тебя или не сведут в могилу — это те, что уже подохли. Бывало, проснёшься, а чумазые сироты уже шарят своими грязными ручонками по твоему перевязю. И они всякий раз пугались того, что я жив, почти так же сильно, как и сам я. Бывало, Дунк и Раф находили труп, принимались его раздевать и вдруг понимали, что труп ещё дышит. У Дунка никогда не хватало духу добить такого бедолагу, хотя это было бы милосердием. Она всегда смеялась надо мной из-за этого. Всегда спрашивала, не возомнил ли я себя рыцарем. — Бывал когда-нибудь в настоящем замке? — внезапно спросил Лионель. — В настоящей крепости, а не в игрушечной лачуге вроде этой. Дунк вдохнул исходящий от него горький запах мазей и промолчал. — В них холодно. — Плечо Лионеля грело даже сквозь шерсть плаща. — Там уныло, зябко, и жутко. Камни высасывают всё тепло. Зимой слуги разводят неистовый огонь в каждом очаге, от Круглого чертога до самой голубятни. Но стены пожирают этот жар, будто его и не было, и ты сидишь, дрожа перед пламенем в каменной камере с потолками такими высокими, что они теряются во мраке. Сказал бы я, что только Боги ведают, как эти несчастные уебища к северу от Перешейка не замерзают насмерть с первыми снегами, но у Богов там нет власти. Может, это сами Боги напускают такой холод в Штормовой Предел — всё ещё злятся, что Дюрран посмел отгородиться от них так же, как от моря и ветра. — Он хмыкнул. — Пекло его знает. Да и нас это не касается. — Нас? — прохрипел Дунк. — Простых смертных. Где-то над головой Дунка залилась трелью певчая птица. — Ты увидишь всё сам, — сказал Лионель. — Тарт зовётся Сапфировым островом. На самом его пике, в восточных горах, стоит древний замок, построенный еще в те времена, когда андалы только пришли в Вестерос. Он зовётся Морном — замок волшебных мечей и легендарных рыцарей. Сейчас он в руинах, но если взобраться на самый верх, перед тобой откроется весь остров: горы и водопады, долины и луга... и море во всех его направлениях — почти такое же синее, как твои глаза в ясный день, а ночью над головой звезд больше, чем способно вместить небо. И никаких дырявых деревьев, к моему прискорбию. — Лионель... — А леса дождливой осенью... о, они великолепны. Целое море красного и золотого, будто всё охвачено пламенем. Мы будем охотиться, травить дичь соколами и... развлекаться везде в Штормовых Землях. Я своими руками наточу твою шпагу, чтобы на следующем турнире ты не выставил себя таким круглым дураком. — Лионель— — И ещё, — всё продолжал он, будто Дунк и не пытался его перебить, — мы будем скакать навстречу штормам, вниз к белым скалам, туда, где море вздымается, как живое возмездие, а ливни бичуют кожу до крови. — Его голос звучал низко и плавно, точно молитва. — Я раздену тебя до гола и отымею прямо там — и только боги нам будут свидетелями. Отымею тебя в богороще, под взором чардрева. Отымею тебя прямо на крепостной стене в первых лучах зари. А затем стану откармливать тебя, как на убой, пока ты не вымахаешь под восемь футов вместо своих семи, и справлю тебе подходящие доспехи и лучшего коня, какого только смогут найти мои люди. Ты здоровяк, тебе и конь нужен под стать — быстрее твоего драгоценного старичка Грома и выносливее, чтобы нести тебя в латах. У меня есть кобыла с примесью крови песчаных скакунов… Это прекрасное предложение. Поистине, более чем прекрасное. Семь дней назад Дунк ни за что бы в такое не поверил: собственный кров, собственный очаг и сюзерен, которому можно присягнуть мечом. Благосклонность лорда. Благосклонность Лионеля — и притом искренняя, свободно даруемая, вместе с его временем и его касанием, с тем легчайшим, словно пёрышком, скользящим движением забинтованной руки по бедру Дунка. Дунк сглотнул. Горло будто забило густой желчью, огненным вином или привкусом застоявшейся крови. — Лионель, — произнёс он. Тёмные глаза Лионеля, ставшие еще чернее из-за синяков, мгновенно впились в него, и дышать Дунку стало трудно как никогда. — Я... Слова так и умерли у него на языке. Лионель наблюдал за ним, и лицо его было сурово и серьезно. В такие мгновения он выглядел, как истинный лорд. — Я бы посвятил тебя в рыцари… Боль вспыхнула в желудке Дунка, когда он дёрнулся вверх. Лионель похлопал его по бедру — как раз там, где клинок Эйриона глубоко ушёл в мышцу, эта вспышка боли пригвоздила Дунка к земле, заставив судорожно глотать воздух, пока Лионель с трудом поднимался и тащил себя к кустам. — Рыцарство — это не только махать мечом да прикрываться щитом, — бросил он. Когда он начал мочиться, Дунк увидел, что моча окрашена кровью. — Твой старик ведь обучил тебя этому, не так ли? Боль в животе была такой лютой, что Дунку на миг померещилось, будто в него угодило второе копье. — Никогда не встречал рыцаря... да я вообще не встречал человека, который бы хоть раз не солгал. — Кровавая струя иссякла, и Лионель застонал, сильнее налегая на костыль. — Большинство из них и бровью бы не повело, глядя на эту мелкую белую крысу, даже ломай он пальцы их собственной матери. Слишком уж они боятся драконов. Каким-то образом Дунку удалось обрести голос. — Они не все прогнившие. Бейлор сражался за меня. — В Пекло это, и Бейлора в Пекло, — огрызнулся Лионель, резко обернувшись. — Бисбери и Хардинг — вот кто сражался за тебя. Этот треклятый яблочный мальчишка сражался за тебя. Я сражался за тебя, и не против людей, принесших клятву защищать меня. — Он описал костылем яростную дугу. — Позволь мне кое-что сказать вам, Сир Дункан. Маленькая жемчужина рыцарской мудрости, от одного рыцаря другому. Ты был всего лишь мальчишкой, когда Деймон Блэкфайер поднял свои знамёна, верно? Дни славы Эйгона теперь лишь тлен и пепел. Драконы подарили Таргариенам трон, но драконы мертвы. Королевская Гавань — это логово гадюк и стервятников, и каждый там голоднее и лживее предыдущего. — Он жизнь за меня отдал, — огрызнулся Дунк. От гнева в голове запульсировало, хотя самой боли он не чувствовал. — Неважно, принц он или нет, и он был куда более истинным рыцарем, чем я. Это по моей вине он погиб, боги, ты не мог бы говорить о нём хоть с каплей уважения? Журчание реки заполнило тишину. Вся ярость покинула Дунка в один миг, и там, где она кипела, воцарилась такая пустота, что было больно. Лионель тяжело дышал. Дунк больше не мог на него смотреть. Он откинул голову и уставился на зелёный свод своего вяза. — Не могу быть с тобой, Лионель. Не могу быть с кем-либо. Смерть ходит за мной по пятам, куда бы я не побрёл. — Я о тебе грезил — сказал ему другой принц. Дракон умирал, раскинув крылья и заслонив солнце, хотя ты был жив. — Я не могу… — слова снова не шли. Настоящий благородный рыцарь знал бы, как соблюсти все приличия, нашёл бы верные слова, чтобы мягко отказаться, стёр бы с его лица эту боль, словно Дунк ударил его. Но Дунку до настоящего благородного рыцаря было так же далеко, как и Эйриону Яркому Пламени было до Чёрного Ужаса. Послышались тяжёлые, натужные шаги. Длинная тень легла Дунку на колени. Он упорно вглядывался в листву, стараясь вбить в память её очертания, как листья колышутся и перешёптываются на ветру. Если не смотреть — не увидишь, как он тебя возненавидит. Если не смотреть... Что-то блеснуло: что-то, что Лионель бросил ему. — Караван тронется, как доедим жаркое, — произнёс он, в его голосе слышалась скорее усталость, чем гнев. — Поезжай со мной в Штормовой Предел, и я буду любить тебя больше всех остальных. А если нет — прокляну тебя перед своим самым последним вздохом. — Тишина. Дунк прослеживал взглядом прожилки на листьях, нежные и зеленые. — Обдумай это, хотя бы ради моей гордости. Сердце человеческое — вещь непостоянная, Дункан, и с годами оно становится хрупким. Дунк закрыл глаза, слушая, как Лионель уходит прочь, припадая на ногу и ворча себе под нос. Голос рыцаря таял, превращаясь в воспоминание. Вот он ругается, когда пьёт; ругается, состязаясь в игре с канатом; ругается, прерывисто дыша и прижимаясь всем телом к Дунку. Его рот, окровавленный и распухший от поцелуев; глаза, сперва золотистые в свете свечей, а после тёмные, как смоль, такие тёмные, что поглощают свет. Его смех, его ярость и медленное, грубое касание шрамов и мозолистых пальцев по обнаженной коже Дунка. Его лицо просияло ещё до начала суда — в тот самый миг, когда он наконец понял то, о чём Дунк так боялся ему сказать. А затем на него легла тяжесть — свинцовая, властная, когда он вынул из ножен длинный меч и коснулся им плеча Реймуна. Во имя Воина, призываю тебя быть храбрым. Во имя Отца, призываю тебя быть справедливым. Во имя Матери, призываю тебя защищать юных и невинных. Во имя Девы, призываю тебя защищать всех женщин. Во имя Кузнеца, призываю тебя помогать ближнему своему. Во имя Старицы, призываю тебя орудовать своей силой с мудростью. Во имя Неведомого, призываю тебя быть верным этим клятвам до самой смерти. Ласковый весенний ветерок коснулся распухшего лица Дункана. Возле расколотого щита на эфесе меча старого рыцаря медно блеснул грош Сира Арлана. Дунк протянул руку, чтобы поднять вещицу, которую бросил ему Лионель. На грязной холстине, обмотанной вокруг ладони, сверкнула золотая серьга.