Хранители неба

      Он ещё не успел понять, где находится, не успел открыть глаза, но голос старика Коя уже бьёт прямо в барабанные перепонки, и от неожиданности Тэхён вываливается из гамака, путается в одеяле и приземляется на холодный каменный пол.       — Тэхён! Чтоб тебя! Солнце уже час как должно было уйти за горизонт, а мы всё ещё сидим в дневном свете! Люди внизу не понимают, что происходит, они уже ужинать собрались, а у них на дворе — полдень! Вставай, бездельник!       Старик Кой стоит в дверях спальной каморки, маленький, сутулый, но с таким голосом, что, кажется, от него могут завестись даже мёртвые часы. Он трясёт в воздухе гаечным ключом, чтобы придать словам веса. На нём старый кожаный фартук, весь в масле и саже, а из-под седых бровей выглядывают глаза, которые видели десять тысяч рассветов и каждый раз были недовольны, что рассвет наступил не вовремя.       Тэхён сидит на полу, потирая ушибленный локоть, и чувствует, как в груди поднимается тоска. Тяжёлая, вязкая, как та смазка, которой они покрывают главные шестерни.       Ему семнадцать. Ну, почти семнадцать. А он никогда не выходил из этой проклятой башни.       Не то чтобы ему запрещали. Старик Кой никогда не запирает дверь. Он вообще не похож на тюремщика. Он ворчит, ругается, называет Тэхёна «катастрофой с дырявой головой» и «человеком, который способен сломать даже вечность», но при этом каждое утро оставляет ему на столе миску риса с овощами и маленькую паровую булочку. Просто потому, что знает — Тэхён любит сладкое.       Но дверь не заперта. И всё же Тэхён не выходит.       Потому что, если он выйдет, часы внутри башни остановятся. А если часы внутри башни остановятся, огромный механизм на самом верхнем этаже перестанет вращаться. А если механизм перестанет вращаться, солнце и луна застынут на небе. А если они застынут — люди внизу сойдут с ума. Или замёрзнут, или засохнут. Тэхён не до конца понимает, что именно произойдёт, но старик Кой однажды сказал, что «без часов мир — это просто кусок глины, который никто не лепит».       И Тэхён ненавидит эту ответственность.       Он не просил её. Он вообще ничего не просил. Три года назад он очнулся в башне, не зная ни своего имени, ни прошлого. Старик Кой посмотрел на него, посмотрел на часы, потом снова на него и сказал: «Подходишь. Мне нужны руки. А тебе — работа».       Вот только Тэхёну не нужна была эта работа, хоть он и был вылит из капель солнца и луны с щепотками рассвета и заката. Он — не совсем обычный мальчишка, который с завистью смотрит на сверстников из деревни у подножия горы. Они играют, веселятся, проказничают и сбегают в тайне от взрослых.       А Тэхён н не может уйти, даже если очень хочет. А он хочет. Каждый день.       — Ты оглох? — голос старика Коя выдёргивает его из мыслей. — Я сказал, иди заводи механизм. Или ты решил, что луна сегодня в отпуске?       Тэхён поднимается с пола, потягивается. Спина затекла, потому что он опять спал в гамаке, хотя старик Кой купил ему нормальную кровать ещё год назад. Но в гамаке спать интереснее — он качается, как корабль, и иногда Тэхён закрывает глаза и представляет, что он не в башне, а плывёт куда-то далеко-далеко, где нет шестерёнок, нет смазки, нет обязанности вставать ни свет ни тень и тащиться наверх, чтобы повернуть рычаг.       — Иду, — бормочет он.       — Иди, иди. И возьми с собой ключ. А то опять забудешь и придётся бегать туда-сюда. Ты думаешь, лестница вечная?       — На счет лестницы не знаю, но вы, кажется, да. Все никак на покой не уйдете.       — Что ты сейчас сказал, неблагодарный мальчишка?       — Что очень рад, что у меня такой замечательный наставник, как вы.       Тэхён натягивает штаны, суёт ноги в сандали, хватает со стола ключ — холодный, тяжёлый, почти с его руку. Большой ключ. Тот, который заводит главную пружину, отвечающую за движение солнца.       На самом верху башни, в зале, где нет стен — только огромные металлические шестерёнки, уходящие в небо, — его ждёт механизм. Тэхён поднимается по винтовой лестнице, и с каждым шагом слышит, как башня дышит. Глубоко, тяжело, как старый зверь. Шестерёнки скрежещут, маятники качаются, где-то внутри что-то щёлкает, и Тэхён знает каждое «что-то» по имени. Вон та шестерёнка с трещиной скрипит уже два месяца, и её пора менять, но старик Кой говорит, что «она ещё поживёт». Вон тот маленький рычаг отвечает за фазы луны, и если его не дёрнуть ровно в нужный момент, луна покажет всем свою задницу, как выражается старик Кой.       Тэхён подходит к главному механизму. Огромные колёса, медные, покрытые зелёной патиной, вращаются медленно, почти неохотно. Они устали или им скучно, как и Тэхёну.       Он вставляет ключ в отверстие и тяжело поворачивает.       Ключ идёт с трудом, потому что механизм огромный, а Тэхён ещё не вырос. Старик Кой делает это одной левой, но старику Кому семьдесят, и у него руки как клешни краба. А у Тэхёна — обычные руки. На правой — царапина от кота, которого он пытался погладить позавчера Кот пришёл на подоконник башни, и Тэхён разговаривал с ним полчаса, пока старик Кой не выгнал обоих. Кот, кстати, приходил ещё два раза. Может, ему тоже одиноко.       — Крути, крути, — доносится снизу голос старика Коя. — А то у нас сейчас солнце застынет на полпути, и что я скажу людям? «Извините, мой ученик досыпал»?       Тэхён крутит. Пот заливает глаза, но он не останавливается. Потому что если остановится — старик Кой придёт сам и будет крутить за него, а потом весь вечер будет молчать, и это молчание хуже любой ругани.       Тэхён может выдержать что угодно, но не это.       Наконец ключ перестаёт поддаваться. Механизм щёлкает, и где-то далеко, за стенами башни, Тэхён слышит, как небо шевелится. Солнце начинает медленно опускаться. Настоящее солнце, которое управляется отсюда, из этой тесной, пыльной комнаты, где пахнет маслом, старым деревом и почему-то всегда подгоревшим рисом.       Тэхён вытирает лоб рукавом и смотрит в окно. Внизу, в городе, люди поднимают головы к небу и улыбаются — закат начинается вовремя. Они не знают, что какой-то мальчишка в пижаме только что спас их от вечного полдня. Они думают, что так и должно быть.       — Готово? — кричит старик Кой.       — Готово, — отвечает Тэхён.       — Тогда иди умойся и ужинай. Рис на столе. Печенье — в шкафу. И не смей есть всё сразу, оставь на вечер. Я спать, башня на тебе.       Тэхён спускается вниз. Ноги гудят, спина болит, но в животе урчит. Он садится за стол, наливает себе чай из заварника, который помнит ещё предшественника старика Коя, и откусывает от печенья. Слишком сладко. Старик Кой перестарался с сахаром, но Тэхён не говорит ему об этом. Пусть думает, что всё идеально.       За окном темнеет. Луна поднимается на своё место — ровно такая, какой и должна быть в этот день. Тэхён смотрит на неё и думает о том, что когда-нибудь, может быть, он всё-таки выйдет из этой башни. Не сбежит, а именно выйдет. Спокойно, через дверь, и пойдёт гулять по городу, как обычный мальчишка. Никто не узнает в нём хранителя неба. Он купит себе сладкую вату, подерётся с кем-нибудь из-за мяча, а потом вернётся к ужину, и старик Кой скажет: «Ну что, нагулялся? А теперь заводи механизм».       И Тэхён заведёт. Потому что это его работа. И потому что, если честно, ему уже не так противно крутить этот ключ, как раньше.       Печенье заканчивается. Чай остывает. Тэхён выливает остатки в раковину, ставит кружку на место и выходит на балкон.       Балкон здесь — даже не балкон. Широкая каменная площадка, выступающая из стены башни, с низким парапетом. В центре, на массивной подставке, стоят огромные солнечно-лунные часы. Диск наполовину золотой, наполовину серебряный, но сейчас золото почти ушло в тень — день кончился.       Тэхён берёт с собой миску с рисом. Холодный, вчерашний, но он всё равно вкусный, когда ешь его на свежем воздухе. Он садится прямо на каменный пол, прислонившись спиной к тёплому металлу часов, и доедает. Медленно, ложку за ложкой, глядя на то, как небо меняет цвет.       Закат сегодня долгий. Оранжевый, розовый, фиолетовый — слоями, как в противном десерте, который однажды готовил старик Кой. Тэхён смотрит на солнце, пока оно не скрывается за горизонтом. Потом переводит взгляд выше.       Звёзды появляются по одной, будто кто-то зажигает их дрожащими руками. Тэхён знает почти все созвездия. Большая Медведица похожа на сломанный ковш. Орион — широкоплечий мужик, который вечно кого-то подстерегает. А там, в углу, где света почти нет, — Котёнок. Четыре звезды-ушка, две звезды-лапки, одна кривая — хвост. Старик Кой придумал его много лет назад и нарисовал на старой карте, которая пылится в ящике стола.       — Привет, Котёнок, — шепчет Тэхён.       Потом он смотрит на луну.       Луна сегодня полная. Круглая, тяжёлая, низкая, висит прямо над башней, будто прилегла отдохнуть. Тэхён разглядывает тёмные пятна на её поверхности и думает о том, что луна, наверное, такая же одинокая, как он. Висит здесь каждую ночь, смотрит на всех, но никто по-настоящему не смотрит на неё. Люди говорят «красиво» и идут дальше. Никто не спрашивает, как у неё дела. Никто не приносит ей холодный рис.       — Мы с тобой похожи, — тихо говорит Тэхён.       Луна не отвечает. Она вообще никогда не отвечает.       И тут начинается ветер.       Не тот ласковый ветер с реки, пахнущий тиной и холодной водой. Другой. Резкий, злой, он налетает с севера — там, где горы, там, откуда ветра никогда не бывает. Он бьёт Тэхёну прямо в лицо, треплет волосы, задувает в рукава. Пустая миска с грохотом катится по камням.       Тэхён щурится и поднимает голову.       И тогда он слышит это. Тысячи крыльев. Шум, похожий на дождь, но дождь идёт сверху вниз, а этот шум идёт отовсюду сразу.       Тэхён вскакивает на ноги, подбегает к парапету и смотрит вниз. В темноте поднимается чёрная туча. Но это не туча. Это птицы. Ласточки, воробьи, голуби, галки, ночные совы, даже какие-то большие птицы, которых Тэхён не узнаёт. Они летят не спокойными стаями, сплошной стеной, сбившись в один обезумевший рой, и все они несутся прямо на башню.       — Что… — шепчет Тэхён.       Первая ласточка врезается в стену в трёх метрах от него. Тэхён слышит, как её маленькое тело ударяется о камень, и вздрагивает.       Потом вторая. Третья. Десятая.       Птицы сталкиваются друг с другом в воздухе — сухие хлопки, как выстрелы. Две галки падают вниз, переплетённые крыльями. Голубь на полном лету бьётся в парапет перед Тэхёном и остаётся лежать на камнях, дёргая лапой.       Тэхён отшатывается. Его тошнит. Он никогда не видел такого. За три года в башне он видел много странного — сбои механизма, непослушные маятники, однажды солнце встало на час раньше и старик Кой ругался три дня подряд. Но чтобы птицы сходили с ума и разбивались о стены — такого не было. Никогда.       Большая чёрная птица — ворона или грач, он не разбирает в темноте — врезается прямо в солнечно-лунные часы. Металлический диск звякает, как колокол. Птица падает на пол, хрипит, пытается взлететь, но крыло сломано. Она просто кружится на месте, оставляя на камнях тёмные пятна.       Тэхён смотрит на луну. Луна всё так же висит низко, полная, круглая. И теперь ему кажется — или это страх играет с ним? — что луна изменилась. Она не просто висит. Она смотрит. И в её серебряном свете есть что-то чужое, холодное, чего раньше не было.       Ветер дует сильнее. Птицы всё летят и падают. Башня гудит от ударов.       Тэхён стоит на балконе, прижавшись спиной к парапету, и не знает, что делать. Бежать вниз, будить старика Коя? Но старик Кой спит, и если его разбудить без причины, он рассердится. А может, это и есть причина?       Птица ударяется о камень в метре от его ноги. Тэхён вздрагивает и закрывает лицо руками.       Он впервые видит такое. И ему страшно. Не так, как бывает, когда старик ругается. По-другому. Холодно и липко, как будто кто-то огромный смотрит на него сверху и ждёт, что он сделает.       Тэхён опускает руки. Смотрит на трещину, которая появилась на солнечно-лунных часах от удара птицы. Смотрит на луну, которая стала какой-то не своей.       — Ты, — шепчет он луне. — Это ты сделала?       Луна не отвечает, ветер не стихает. Птицы всё летят и падают. Ветер хлещет по лицу, и Тэхён уже почти не видит неба — только чёрные силуэты, мелькающие перед глазами.       И вдруг что-то меняется.       Тэхён замечает это краем глаза — там, у луны. Какой-то тёмный пятнышко на её серебряном диске. Сначала он думает, что это ещё одна птица. Но пятно растёт слишком быстро для птицы.       Он щурится, вглядывается. Пятно увеличивается с каждой секундой, становится больше, темнее, отчётливее. И вдруг Тэхён понимает: это не птица. Это человек.       Человек летит прямо на него.       Тэхён не успевает даже вскрикнуть. Не успевает отбежать, не успевает закрыть лицо руками. Человек на чём-то похожем на планер, врезается в него с размаху. Тэхён летит на пол, больно ударяется спиной о камень.       — Ай! — орёт Тэхён. — Ты с ума сошёл?!       Он пытается оттолкнуть от себя незнакомца, но тот уже сам сползает, встаёт на четвереньки, а потом поднимается на ноги, даже не глядя на Тэхёна. И Тэхён впервые в жизни видит чужого человека так близко.       Не старика Коя, не своё отражение в мутном стекле. Другого.       Мальчишка. Примерно его возраста, может, чуть старше. Волосы чёрные, растрёпанные, торчат во все стороны, как будто он только что дрался с ветром и проиграл. Одежда странная — лёгкая куртка, какие-то ремни, перчатки без пальцев. На коленях — дыры, и сквозь них сочится кровь. Он содрал коленки при падении, но, кажется, даже не заметил этого.       — Чёрт, чёрт, чёрт, — бормочет мальчишка, глядя куда-то вверх. Голос у него высокий, срывающийся. — Они потеряли ветер, они все потеряли ветер, это я виноват, я всё испортил…       Он бросается к планеру, который лежит в трёх метрах, перевёрнутый набок. Тэхён только сейчас разглядывает его как следует — деревянный каркас, туго натянутая ткань, какие-то верёвки и… камни. Два камня, вставленные в гнёзда. Один разбит вдребезги, от него осталась только половина. Второй покрыт густой сеткой трещин.       — Нет, нет, нет, — мальчишка хватается за разбитые камни дрожащими руками. — Без них они не найдут дорогу, они будут падать, пока не разобьются все, я всё испортил, я…       Тэхён никогда не видел, чтобы кто-то так паниковал. Даже когда старик Кой обнаружил, что механизм сбился на целых три минуты, он не паниковал — он злился. А этот мальчишка просто рассыпается прямо на глазах. Трясётся, дышит слишком часто, смотрит на камни так, будто от них зависит жизнь.       Тэхён делает шаг вперёд. Потом ещё один. Протягивает руку и кладёт её на плечо мальчишке.       — Эй, — говорит он тихо. — Эй, дыши. Просто дыши.       Мальчишка замирает.       Всё его тело было напряжено, как тетива, но от прикосновения Тэхёна он будто выключается. Перестаёт трястись. Перестаёт часто дышать. Стоит, глядя прямо перед собой, а потом медленно поворачивает голову.       И смотрит на Тэхёна.       Глаза у него тёмные, почти чёрные, но в них отражается луна, и от этого кажется, будто внутри у него горят два серебряных огонька. Он смотрит слишком долго, как будто видит человека впервые в жизни.       Хотя Тэхён думает про себя то же самое. Он тоже видит чужого человека впервые. Настоящего. Не из книжек, не из рассказов старика Коя. Живого, тёплого, с разбитыми коленками и безумными глазами.       — Ты… — шепчет мальчишка. Голос у него севший, будто он кричал очень долго. — Ты кто?       Тэхён открывает рот, чтобы ответить, но не знает, что сказать.       Он — ученик часовщика. Хранитель неба. Мальчишка, который никогда не выходил из башни.       — Тэхён, — говорит он просто. — Меня зовут Тэхён.       Мальчишка с чёрными растрёпанными волосами моргает. Один раз. Второй. Потому что смотрит на Тэхёна и не может поверить, что тот настоящий.       — Тэхён, — повторяет он, кивая. — Я… я Чонгук       Позади них птица с глухим стуком врезается в стену башни. Оба вздрагивают. Ветер снова налетает порывом, треплет волосы, раздувает ткань сломанного планера. Тэхён никогда не видел, чтобы кто-то так смотрел на него.       Чонгук вцепился в его руки и не отпускает. Пальцы у него холодные, липкие от пота, и Тэхён чувствует, как они дрожат.       — Пожалуйста, — говорит Чонгук, его голос ломается. — Помоги мне, пожалуйста.       Тэхён смотрит на него. На разбитые коленки, на содранные ладони, на этот безумный взгляд, в котором смешались страх, надежда и что-то ещё, чему Тэхён не знает названия.       — Для начала, — говорит Тэхён, осторожно высвобождая одну руку, — надо обработать твои раны.       Чонгук смотрит вниз, на свои колени, и моргает, будто только сейчас замечает кровь.       — Это неважно, — говорит он. — Сначала планер.       — Нет, — Тэхён говорит твёрже, чем чувствует. Где-то внутри у него всё дрожит, потому что он впервые разговаривает с незнакомцем, впервые кто-то просит его о помощи, но он делает вид, что знает, что делать. — Раны сначала. Потом планер. Пошли.       Он тянет Чонгука за руку внутрь башни.       Чонгук идёт за ним, но оглядывается на свой сломанный планер, который остался лежать на балконе. Ткань на ветру хлопает, как раненое крыло. Птицы всё ещё падают, но теперь их стало меньше или просто Тэхён перестал замечать.       Внутри башни тихо. Здесь, в коридоре, не слышно ветра. Не слышно криков птиц. Только равномерный, успокаивающий гул шестерёнок — тук-тук, тук-тук, как сердце огромного зверя. Чонгук замедляет шаг, оглядывается по сторонам. Его глаза расширяются.       — Что это… — шепчет он.       — Механизм, — коротко отвечает Тэхён. — Не отставай.       Он ведёт Чонгука в главный зал — туда, где стоят рычаги управления, где огромные медные шестерёнки уходят в потолок и теряются где-то в темноте. Здесь пахнет маслом, старым деревом и металлом. Тэхён подтаскивает старое кресло — то, в котором обычно сидит старик Кой, когда проверяет вечерние показатели, и усаживает Чонгука.       — Сиди, — командует он. — Не двигайся.       Чонгук послушно замирает, но глаза у него бегают по сторонам — по стенам, по шестерёнкам, по рычагам. Он как зверёк, который впервые попал в клетку, но пока не решил, хочет ли он отсюда сбежать или остаться.       Тэхён достаёт из ящика стола старую холщовую тряпку, бутылёк с мутноватой жидкостью — настойка трав, которую старик Кой готовит для ссадин — и бинты. Он опускается на корточки перед креслом.       — Дай ногу, — говорит он.       Чонгук вытягивает ногу. Тэхён осторожно отдирает порванную ткань штанины от раны. Чонгук шипит, но не дёргается. Тэхён смачивает тряпку настойкой и промокает содранную кожу. Кровь тёмная, почти чёрная в тусклом свете масляных ламп.       — Как ты здесь оказался? — спрашивает Тэхён, не поднимая глаз. Ему нужно о чём-то говорить, чтобы не думать о том, как сильно дрожат его собственные руки.       — Я летел, — тихо говорит Чонгук. — Просто летел на планере. Мне нравится смотреть сверху на горы, на реку, на лес. Сегодня ветер был сильный, хороший. Я засмотрелся. А потом…       Он замолкает. Тэхён ждёт.       — Я наследник Повелителя ветра, — наконец выдавливает Чонгук. Слова вылетают быстро, как будто он боится, что если будет медлить, то не скажет вообще. — Мой отец. Он направляет ветра, он учит меня. А я… я сегодня должен был следить за воздушными потоками, но я отвлёкся. Посмотрел вниз и упустил ветер.       Тэхён поднимает голову. Смотрит на Чонгука в упор.       — То есть этот ветер, который сейчас… Который птиц…       — Да, — Чонгук кивает, и его лицо становится серым. — Я его упустил. Он вышел из-под контроля. Теперь он сбивает птиц с пути, ломает деревья, рвёт паруса на кораблях. И я не могу его остановить.       — А планер? — спрашивает Тэхён, возвращаясь к ранам. Он перевязывает колено, стараясь не слишком туго.       — Планер помогает мне управлять ветром. В него вставлены два камня — лунный и солнечный. Они направляют потоки, дают силу. А я их разбил, когда врезался в твою дурацкую башню, — голос Чонгука становится злым, но не на Тэхёна — на себя. — Без них я не могу укротить ветер обратно. А без планера я не могу добраться до отца, чтобы попросить новые камни. А если я попрошу новые камни, он узнает, что я сломал старые. Узнает, что я отвлёкся. Узнает, что я…       Он не договаривает. Но Тэхён понимает.       — Что ты всё испортил, — заканчивает за него Тэхён.       Чонгук смотрит на него. В его глазах слёзы. Он их не показывает, но они там, на самом краю, готовые сорваться.       — Он разочаруется во мне, — шепчет Чонгук. — Он будет знать, что я ни на что не годен. Что я не могу быть Повелителем ветра. Что я просто мальчишка, который засмотрелся на облака и всё упустил.       Тэхён завязывает узел на бинте. Потом поднимается, выпрямляется и смотрит на Чонгука сверху вниз.       — Знаешь, — говорит он медленно, — я три года не выходил из этой башни. Потому что если я выйду — механизм встанет, солнце и луна застынут, и весь мир сойдёт с ума. Я мечтаю сбежать отсюда каждый день. Каждую ночь. Иногда мне кажется, что я сойду с ума от этой рутины.       Чонгук смотрит на него, не понимая, к чему он ведёт.       — Но я всё ещё здесь, — продолжает Тэхён. — Потому что это моя работа. И потому что если я уйду, старик Кой останется один. А он уже старый. Ему нужна помощь.       Он замолкает на секунду.       — Ты не всё испортил, — говорит он. — Ты просто отвлёкся. С кем не бывает.       Чонгук моргает. Слеза скатывается по щеке, и он быстро смахивает её рукавом, делая вид, что это просто пот.       — Ты починишь планер? — спрашивает он. Голос тихий, почти детский. — Пожалуйста.       Тэхён смотрит на балконную дверь, за которой валяется деревянная рама с разбитыми камнями. Потом на свои руки ученика часовщика, который никогда в жизни не чинил ничего, кроме механизмов. Потом на Чонгука — мальчишку с чёрными растрёпанными волосами и разбитыми коленками, который прилетел с неба и просит его о помощи.       — Покажи мне эти камни, — говорит Тэхён. — Посмотрим, что можно сделать.       Тэхён выходит на балкон и поднимает планер. Тот лёгкий — намного легче, чем кажется. Деревянная рама скрипит, ткань хлопает на ветру, и Тэхёну приходится прижать конструкцию к себе, чтобы её не унесло. Птицы всё ещё кружат где-то вверху, но теперь их меньше, и падают они реже, будто ветер на секунду задумался и не знает, что делать дальше.       Он затаскивает планер внутрь и закрывает за собой дверь балкона. Тишина обрушивается на уши, как одеяло.       Чонгук сидит в кресле, перевязанный, бледный, но уже не дрожит. Он смотрит на планер так, будто тот — единственное, что у него осталось в этом мире.       Тэхён кладёт планер на пол, на старый потрёпанный ковёр, который помнит ещё учителя старика Коя. Сам садится рядом, поджав ноги, и склоняется над разбитыми камнями.       Они красивые даже разбитые.       Лунный — бледно-серебристый, с глубокими прожилками, похожими на трещины, хотя это не трещины, это просто узор. Солнечный — золотисто-жёлтый, почти прозрачный по краям. Оба размером с кулак Тэхёна. Один расколот пополам, второй покрыт паутиной трещин, но пока держит форму.       Тэхён осторожно касается пальцем осколка. Камень тёплый. Живой.       — Где ты такие взял? — спрашивает он.       — У отца, — тихо говорит Чонгук. — Они передаются по наследству. Лунный камень — от луны, солнечный — от солнца. Без них я никто.       Тэхён вертит осколок в руках. И вдруг его осеняет.       Он видел такие камни раньше. Давно, когда старик Кой только принял его в башню и сказал: «Вот твой дом теперь». Тэхён был маленьким, напуганным и очень любопытным. Он лазил везде, куда только мог пролезть. Забирался в шкафы, под кровати, в узкие проходы между шестерёнками. И однажды, когда старик Кой уснул после ужина, Тэхён спустился в подвал.       Он помнит эту лестницу — крутую, тёмную, с одной перегоревшей лампой на середине. Помнит, как толкнул тяжёлую дубовую дверь и как она заскрипела, будто не открывалась сто лет. Помнит запах — сырой, холодный, совсем не похожий на запах масла и дерева наверху.       И помнит камни.       Они лежали в деревянном ящике, завёрнутые в чёрную ткань. Тэхён тогда не понял, что это такое. Просто нашёл красивые светящиеся камешки, поиграл с ними немного и положил обратно. А потом испугался темноты и убежал.       После этого он больше никогда не спускался в подвал. Сначала потому, что старик Кой запретил — сказал, что там «живёт неукротимая магия». Потом просто забыл.       — Я знаю, где можно достать такие камни, — говорит Тэхён.       Чонгук вскидывает голову. Глаза у него загораются, как те самые камни.       — Правда? Где?       — В подвале башни. — Тэхён хмурится. — Я видел их там, когда только попал сюда. Такие же.       Чонгук уже открывает рот, чтобы сказать «так пошли скорее», но Тэхён поднимает руку и останавливает его.       — Но там магия.       — Какая магия?       — Неукротимая, — Тэхён вздыхает. — Старик Кой говорит, что подвал — это сердце башни. Там всё переплелось — механизмы, время, свет, тьма. И магия там никому не подчиняется. Даже ему. Он запретил мне туда ходить. Сказал, что если что-то пойдёт не так, башня может… не знаю. Сломаться. Или исчезнуть. Или мы оба сойдём с ума.       Чонгук молчит. Его лицо вытягивается, и Тэхён видит, как надежда в его глазах сменяется отчаянием.       — Значит, нет, — тихо говорит Чонгук. — Значит, нельзя.       Он опускает голову. Плечи его поникают. Он сжимает подлокотники кресла так, что костяшки пальцев белеют.       — Тогда всё пропало, — шепчет он. — Птицы будут падать, пока не останется ни одной. Ветер будет ломать всё на своём пути. А я… я останусь здесь. В чужой башне. С разбитым планером. И отец будет думать, что я просто сбежал. Что я трус.       Тэхён смотрит на него. Чонгук поднимает голову. Глаза у него мокрые, но он не плачет — сдерживается.       — Пожалуйста, — говорит он. — Тэхён. Я знаю, что я никто для тебя. Мы только что встретились. Я врезался в тебя, сломал твои часы, наверное, напугал. Но ты — единственный, кто может мне помочь. Если мы достанем камни, если я починю планер — я сделаю всё, что ты захочешь. Любое твоё желание. Я наследник Повелителя ветра. У меня есть власть. Я могу ее дать и тебе.       — Помолчи, — перебивает его Тэхён.       Чонгук замолкает.       — Не надо мне власти, — говорит Тэхён.       Чонгук сжимается, будто его ударили.       Тэхён задумывается, чтобы он мог попросить у него? Если бы он сказал: «Я стану твоим другом», — это было бы желание, которое бы взял. Но друзей не покупают за камни. Их получают просто так.       Чонгук смотрит на него очень долго.       — Ты хочешь сказать, что поможешь мне просто так? — не верит он.       — Нет, мне не нужно власти, но кое-что я у тебя все же попрошу. Договорились?       Чонгук открывает рот. Закрывает. Снова открывает. По его лицу пробегает что-то — удивление, недоверие, благодарность — всё вместе, всё сразу.       — Договорился, — выдыхает он.       А потом вскакивает с кресла — забыв про перевязанные коленки, забыв про боль — и бросается к Тэхёну. Обхватывает его за шею обеими руками и прижимает к себе так крепко, что Тэхён почти задыхается.       — Спасибо, — шепчет Чонгук ему в плечо. — Спасибо. Спасибо.       Тэхён не знает, что делать. Его никто никогда так не обнимал. Старик Кой максимум трепал его по голове, когда был в хорошем настроении.       Он медленно поднимает руки и тоже обнимает Чонгука. Неловко, неумело, но искренне.       — Не за что, — говорит он в чёрную макушку. — Ещё не за что. Камни сначала достать надо.       Чонгук смеётся сквозь слёзы. Отстраняется, трёт глаза рукавом и кивает.       — Тогда пошли, — говорит он. — Чего мы ждём?

***

      Они стоят перед дверью в подвал уже пять минут. Или десять. Или час. Тэхён сбился со счёта.       Дверь старая, дубовая, окованная почерневшим железом. Ручка в виде медного кольца — холодная, даже на вид. Тэхён держит в одной руке керосиновый фонарь, и жёлтый свет дрожит на неровных досках, выхватывая из темноты царапины и трещины. В другой руке — ничего. Но Чонгук исправляет это через секунду.       Тёплая ладонь накрывает его пальцы. Чонгук крепко сжимает руку Тэхёна, почти больно. И Тэхён в ответ сжимает сильнее.       Они не смотрят друг на друга. Потому что если посмотрят — увидят страх. А если увидят страх — может быть, не решатся.       — Страшно? — шепчет Чонгук.       — Нет, — врёт Тэхён.       — Мне тоже нет, — врёт Чонгук в ответ.       Тишина. Фонарь чуть потрескивает. Где-то наверху, в башне, размеренно гудят шестерёнки — тук-тук, тук-тук. А здесь, перед дверью, тихо.       — Держишь? — спрашивает Чонгук.       — Держу, — отвечает Тэхён.       — Не отпустишь?       Тэхён поворачивает голову. Смотрит на Чонгука вполоборота. Свет фонаря ложится на его лицо — тёмные глаза, растрёпанные чёрные волосы, губы, которые он закусил от волнения. И Тэхён вдруг замечает, как у Чонгука дрожат ресницы. Как он смотрит на дверь, но краем глаза всё равно следит за Тэхёном.       — Не отпущу, — говорит Тэхён. И почему-то его голос звучит тише, чем он хотел. — Но ты не отставай. Договорились?       Чонгук кивает. Сжимает его руку ещё раз — коротко, как подтверждение.       Тэхён тянет кольцо на себя. Дверь открывается не сразу. Она скрипит, упирается, будто не хочет их пускать. Тэхён дёргает сильнее и створка с глухим стуком ударяется о каменную стену.       И в этот же момент из темноты вырывается она. Магия.       Тэхён даже не успевает испугаться. Просто видит, как из чёрного проёма вылетает что-то огромное, полупрозрачное, мерцающее. Оно не имеет формы и в то же время принимает все формы сразу.       Сначала это похоже на волка. Серый силуэт, горящие глаза, оскаленная пасть. Волк несётся прямо на Чонгука, и Тэхён дёргает его за руку, оттаскивая в сторону. Волк проносится мимо, ударяется о стену коридора и рассыпается на сотни светящихся искр.       Но на его месте уже вырастает новый зверь — медведь. Огромный, лохматый, с глазами-лунами. Он поднимается на задние лапы, и Тэхён чувствует, как воздух вокруг становится тяжёлым.       — Закрывай! — кричит Чонгук.       Они вдвоём наваливаются на дверь. Медведь бьёт лапой по косяку, и камень крошится. Тэхён слышит, как что-то трещит — может быть, дверь, может быть, его собственные кости.       Дверь поддаётся. С грохотом захлопывается. Медведь остаётся с той стороны — Тэхён слышит его глухой рёв, а потом тишину.       Они стоят, прижавшись спинами к двери. Дышат тяжело. Фонарь Тэхёна упал на пол и теперь лежит, отбрасывая длинные тени на стены.       — Ты как? — спрашивает Чонгук. Голос севший.       — Живой, — выдыхает Тэхён. — А ты?       Чонгук не отвечает. Вместо этого он снова находит руку Тэхёна. Сжимает. И Тэхён понимает — это не просто страх. Это что-то ещё. Что-то, для чего у него нет слов.       — Пошли, — говорит Чонгук тихо. — Только руку не отпускай.       — Обещал же, — отвечает Тэхён.       Он поднимает фонарь. Свет дрожит, но горит. Тэхён делает шаг вперёд и Чонгук шагает следом, не разжимая пальцев.       Винтовая лестница уходит вниз, в чёрную пустоту. Ступени каменные, стёртые, кое-где покрытые мхом. Пахнет сыростью, старым железом и чем-то сладким, будто где-то далеко цветут липы.       Первый пролёт они проходят молча. Только шаги эхом отдаются от стен, и фонарь раскачивается в руке Тэхёна, заставляя тени плясать.       На втором пролёте начинаются миражи.       Сначала Тэхён думает, что ему показалось. Просто пятно света перед глазами. Но пятно растёт, превращается в цветок. Большой, белый, с длинными лепестками. Он распускается прямо на каменной стене, и от него тянутся лианы — зелёные, живые, они ползут по ступеням, обвивают перила.       — Что это? — шепчет Чонгук.       — Не знаю, — отвечает Тэхён. — Не трогай.       Но лианы уже дотянулись до его ног. Тэхён чувствует, как они обхватывают лодыжки — не больно, а мягко, почти ласково. Как будто проверяют настоящий ли он.       — Тэхён, — голос Чонгука звучит странно. Тэхён поднимает голову.       Чонгук смотрит на него. Но не так, как смотрел раньше — испуганно или благодарно. По-другому. Свет фонаря падает на его лицо снизу, и от этого тени ложатся странно — под глазами, под скулами. Он выглядит старше. Или просто другим.       — Что? — спрашивает Тэхён, чувствуя, как лицо становится тёплым.       — Ничего, — Чонгук отводит взгляд. — Просто… лианы. Они тебя опутали. Я думал, ты не заметил.       Тэхён смотрит вниз. Лианы действительно обвили его ноги по колено. Но он не заметил, потому что смотрел на Чонгука.       — Отстаньте, — говорит он лианам, дёргая ногой.       Лианы неохотно отпускают. Сползают обратно на ступени, сворачиваются, как змеи.       Они идут дальше. На третьем пролёте появляются бабочки. Маленькие, светящиеся, они вылетают из трещин в стенах и кружат вокруг мальчишек. Одна садится Тэхёну на плечо. Другая — на руку Чонгука. Они не улетают, просто сидят и мерцают, как живые фонарики.       — Красиво, — тихо говорит Чонгук.       Тэхён кивает. Он не говорит, что в этот момент смотрит не на бабочек.       Их окружают пузырьки. Прозрачные, переливающиеся, они поднимаются откуда-то снизу, лопаются у лица, оставляя на коже прохладные влажные следы. Чонгук смеётся, когда один пузырёк лопается прямо у него на носу. Тэхён смотрит на его улыбку — на то, как морщится нос, как прищуриваются глаза — и думает, что это, наверное, самое лучшее, что он видел в этой башне. Лучше заката. Красивее звёзд.       Чонгук замечает его взгляд.       — Что? — спрашивает он, улыбка медленно сползает с лица.       — Ничего, — быстро говорит Тэхён. — Просто у тебя… — он проводит пальцем по своей щеке, показывая, — пузырёк лопнул. Вода осталась.       Чонгук трёт щёку рукавом. Смотрит на Тэхёна. Отводит взгляд. Снова смотрит.       — Спасибо, — говорит он тихо.       — За что?       — За то, что не отпустил.       Тэхён сжимает его руку чуть сильнее.       — Я же обещал.       Из стен начинают выплывать рыбы. Маленькие, золотистые, они плывут по воздуху, как по воде, шевеля плавниками. Одна проплывает прямо сквозь руку Тэхёна — он чувствует холод, но не мокро. Просто прикосновение чего-то нездешнего.       — Ты каждый день видишь магию? — спрашивает Чонгук, глядя на рыбу, которая застыла напротив его лица.       — Я живу в башне, где механизмы управляют солнцем и луной, — отвечает Тэхён. — Конечно, я живу среди нее.       Чонгук поворачивается к нему. Они стоят на узкой ступеньке, лицом друг к другу. Фонарь между ними, освещая обоих. Рыбы кружат вокруг, как маленькие солнца.       — А среди людей? — спрашивает Чонгук. — Ты жил в деревне у подножия? У тебя там есть друзья?       Тэхён смотрит в его тёмные глаза. Видит там отражение фонаря — два маленьких огонька.       — Нет, — говорит он. — Но, кажется, есть человек, по которому я буду скучать.       Чонгук сглатывает. Тэхён видит, как движется его кадык. Как он прикусывает губу — уже второй раз за вечер.       — Тэхён, — говорит Чонгук, и голос у него становится ниже, тише, будто он боится, что рыбы подслушают.       — М?       — Ничего. Просто… хотел сказать, что тут очень красиво, а не страшно.       На последнем пролёте лестница кончается. Перед ними — ещё одна дверь. Но сейчас они не спешат её открывать. Стоят на нижней ступеньке, держась за руки, а вокруг них кружат звёзды. Настоящие звёзды — маленькие, яркие, они вылетают из темноты и вплетаются в волосы, в одежду, в воздух между ними.       Одна звезда падает Чонгуку на плечо. Он сдувает её — и звезда летит прямо в лицо Тэхёну.       Тэхён смеётся. Чонгук смеётся в ответ. Их смех эхом разлетается по подвалу, и рыбы пугаются, и бабочки взлетают выше.       — Ты специально? — спрашивает Тэхён.       — Нет, — врёт Чонгук. И улыбается. Так, что Тэхён снова забывает, как дышать.       Они стоят перед дверью в самое сердце башни. Страшно. Очень страшно. Но рука Чонгука — тёплая, надёжная, живая — сжимает пальцы Тэхёна, и это делает страх чуть меньше.       Они вместе толкают дверь. Она поддаётся легче, чем Тэхён ожидал. С тихим скрипом створка открывается и мальчишки делают шаг вперёд, не разжимая рук.       Подвал оказывается огромным. Бесконечным.       Тэхён поднимает фонарь выше, но свет теряется в темноте, не достигая ни потолка, ни дальних стен. Пространство здесь живёт по своим законам — оно дышит, меняется, перетекает из одной формы в другую.       Прямо перед ними — длинные деревянные столы, заваленные бумагами. Свитки пергамента, пожелтевшие страницы книг, чертежи, которых Тэхён никогда раньше не видел. Шкафы до самого потолка — или до того места, где он должен быть — ломятся от склянок, колб, запылённых приборов, назначения которых не угадать. Старинные вещи разбросаны повсюду: сломанные часы, компасы без стрелок, глобусы с картами странных миров.       Чонгук замирает на пороге. Его глаза расширяются, и Тэхён видит, как зрачки бегают — от стола к шкафу, от шкафа к потолку, от потолка обратно.       — Здесь… — шепчет Чонгук. — Здесь так много всего.       — Да, — Тэхён оглядывается, и в груди у него разливается что-то тёплое, почти щемящее. — Я был здесь один раз. Давно. Когда только попал в башню.       Он делает шаг вперёд и проводит пальцами по краю стола. Слой пыли толщиной в палец. Но под пылью — дерево, тёплое, живое, будто стол помнит его прикосновение три года назад.       — Я тогда лазил везде, — продолжает Тэхён, и голос его становится мягче, будто он говорит не с Чонгуком, а с самим собой. — Забирался в шкафы, открывал все ящики. Нашёл здесь старый компас. Думал, он волшебный. Оказалось, просто сломанный.       Он улыбается воспоминанию. Но Чонгук не улыбается.       Чонгук стоит, прижавшись спиной к дверному косяку, и его дыхание становится всё чаще. Тэхён замечает, как он моргает — слишком быстро, как будто пытается сфокусировать взгляд, но не может.       — Чонгук? — зовёт Тэхён.       — Всё нормально, — отвечает Чонгук, но голос у него дрожит. — Просто… их слишком много.       — Кого?       — Вещей. Бумаг. Всего. — Чонгук проводит рукой по лицу. — У меня рябит в глазах. Я не понимаю, куда смотреть. Стены двигаются? Или мне кажется?       Тэхён смотрит на стены. Они действительно двигаются. Медленно, почти незаметно, перестраиваясь в новый лабиринт. Там, где секунду назад был проход, теперь вырастает глухая стена. Там, где был шкаф, открывается арка, ведущая в темноту.       — Двигаются, — признаёт Тэхён. — Но это просто магия. Она не хочет нас пугать. Она просто… играет.       — Играет? — Чонгук нервно смеётся. — Мы должны найти два маленьких камня в этом… в этом хаосе. Как мы их найдём? Это невозможно.       Он сжимает переносицу пальцами. Закрывает глаза. Тэхён видит, как напряжены его плечи — каждая мышца, каждая линия.       — Чонгук.       — Мы никогда их не найдём, — продолжает Чонгук, не открывая глаз. — Мы заблудимся. Или нас накроет этой магией. Или дверь захлопнется, и мы не сможем выйти. Или…       — Чонгук.       Тэхён подходит ближе. Берёт его за плечи. Чонгук вздрагивает, открывает глаза и смотрит на Тэхёна сверху вниз — они почти одного роста, но сейчас Чонгук стоит чуть выше, на порожке.       — Посмотри на меня, — говорит Тэхён. — Не на стены. Не на вещи. На меня.       Чонгук смотрит. Его глаза всё ещё бегают, но постепенно замедляются.       — Я уже был здесь, — тихо говорит Тэхён. — Когда был маленьким и глупым. И я ничего не боялся. Просто шёл и смотрел. И знаешь что?       — Что?       — Я нашёл те камни тогда. Просто так. Они сами меня нашли. — Тэхён улыбается, стараясь, чтобы улыбка была уверенной. — Значит, и сейчас найдут. Тем более нас двое.       Чонгук смотрит на него долго. В его глазах — страх, смешанный с чем-то ещё. Тэхён не сразу понимает, что это. А когда понимает — у него самого теплеют щёки.       Потому что Чонгук смотрит на него так, будто Тэхён — единственное, что здесь имеет значение. Будто все эти шкафы, столы, движущиеся стены — просто шум. А важно только то, что Тэхён держит его за плечи и говорит спокойным голосом.       — Ты прав, — наконец выдыхает Чонгук. — Ты прав. Просто… не отпускай меня, ладно?       — Я же обещал.       Чонгук кивает. Делает глубокий вдох. Выдох. Ещё один.       Тэхён замечает это краем глаза, Чонгук смотрит на его губы. Всего на секунду. Быстро, будто случайно. Отводит взгляд. И Тэхён видит, как на его щеках проступает розовый — даже в тусклом свете фонаря видно.       — Ладно, — говорит Чонгук чужим голосом. — Идём.       Он отпускает руку. Тэхён не ожидает этого. Ещё секунду назад их пальцы были переплетены, и тепло Чонгука грело ладонь даже сквозь прохладный воздух подвала. А теперь его рука пуста.       Чонгук уже шагает вперёд, в лабиринт столов и шкафов. Он не оглядывается. Спина у него прямая, плечи расправлены — он делает вид, что ему не страшно. Но Тэхён видит, как сжаты его кулаки.       Тэхён смотрит на свою ладонь. Раскрывает её. Сжимает обратно.       Там всё ещё осталось тепло. Там, где лежали пальцы Чонгука. Где он сжимал его руку в ответ на страх. Где они шли вместе по винтовой лестнице, сквозь бабочек, пузырьки и звёзды.       Тепло уже уходит. Но Тэхён запоминает его навсегда. Он сжимает ладонь в кулак, будто пытается удержать то, что уже не вернуть. Потом встряхивает головой и догоняет Чонгука.       — Ты не знаешь, куда идти, — говорит Тэхён, поравнявшись с ним.       — Знаю, — врёт Чонгук, не глядя на него.       — Ты идёшь прямо в стену.       Чонгук останавливается. Поднимает голову. В двух шагах от него действительно вырастает каменная стена, которой минуту назад не было.       — Чёрт, — тихо говорит он.       Тэхён усмехается. Берёт его за запястье — не за руку, нет, просто за запястье, через ткань куртки.       — Давай я буду впереди, — говорит он. — Я помню, куда идти. Ну, почти помню.       Чонгук не сопротивляется. Он идёт за Тэхёном, на полшага позади, и смотрит ему в спину. Тэхён чувствует этот взгляд. Он жжёт между лопаток.       Но он не оборачивается. Потому что боится, что если обернётся — снова забудет, как дышать. А дышать в этом подвале и так трудно.       Они бредут по лабиринту уже не знают сколько времени. Фонарь в руке Тэхёна раскачивается, и тени прыгают по стенам, как безумные. Столы и шкафы меняются местами, когда они не смотрят. Бумаги шелестят под ногами, будто перешёптываются.       Тэхён идёт первым, стараясь запоминать повороты. Чонгук за ним, почти вплотную. Иногда Тэхён чувствует его дыхание на своей шее — тёплое, прерывистое — и тогда ему хочется замедлиться, чтобы это дыхание не исчезло.       — Ты точно знаешь, куда мы идём? — спрашивает Чонгук в который раз.       — Точно, — врёт Тэхён.       Они сворачивают за угол. И тут одна из стен начинает двигаться.       Сначала Тэхён не замечает — просто думает, что у него кружится голова от духоты. Но потом пол под ногами тоже приходит в движение. Медленно, почти ласково, будто его толкает кто-то невидимый.       — Тэхён? — голос Чонгука звучит встревоженно. — Пол… он двигается?       — Да, — Тэхён хватается за край ближайшего стола, но стол тоже едет куда-то в сторону. — Держись за меня!       Он протягивает руку назад, но Чонгук уже сам вцепляется в его плечо. Пол наклоняется — и они оба теряют равновесие.       Тэхён летит спиной вперёд, ожидая удара о камень. Но вместо камня — мягкий, пыльный удар. Бумаги. Целая гора бумаг, свитков, пергаментов, старых писем. Они разлетаются в стороны, поднимая облако пыли. А сверху — Чонгук.       Он падает прямо на Тэхёна, и Тэхён чувствует его вес — не тяжёлый, но ощутимый. Чувствует, как руки Чонгука упираются ему в грудь, как колено застревает между его ног, как волосы щекочут подбородок.       На секунду в подвале становится очень тихо. Тэхён смотрит вверх. Чонгук смотрит вниз. Их лица разделяют несколько сантиметров.       Чонгук не дышит. Или дышит, но Тэхён не слышит, потому что его собственное сердце бьётся так громко, что заглушает всё вокруг. Он видит каждую ресницу Чонгука. Видит родинку под левым глазом. Видит, как зрачки расширены — не от страха, нет, от чего-то другого.       — Я… — Чонгук открывает рот и сглатывает. — Прости. Я не хотел.       Он пытается отодвинуться, но горы бумаг осыпаются, и он только сильнее прижимается к Тэхёну. Их носы почти соприкасаются.       Тэхён мог бы сказать что-то. Мог бы пошутить, отодвинуться первым, сделать вид, что ничего не случилось. Но он не хочет.       Он хочет лежать здесь, под Чонгуком, в этой дурацкой куче бумаг, и смотреть на него вечность. Чувствовать тепло его тела. Считать его ресницы. Запоминать запах — ветер, небо и что-то сладкое, может быть, те самые липы из коридора.       — Тэхён? — голос Чонгука тихий, неуверенный. — Ты в порядке? Я тебя не придавил?       — Нет, — выдыхает Тэхён. И добавляет мысленно: «Ты меня не придавил. И я не хочу, чтобы ты отпускал».       Чонгук наконец находит опору, упирается локтем в груду свитков, и отстраняется. Встаёт на колени, отряхивая руки. Лицо у него красное — не от пыли, Тэхён это точно знает. Красное, потому что он смущён. Потому что он чувствовал то же, что и Тэхён.       — Прости, — повторяет Чонгук, не глядя на него. — Я не удержался. Пол двигается, и я…       — Всё нормально, — Тэхён садится, отряхивает рубашку. Бумаги хрустят под ним, какие-то чертежи, которые уже никто никогда не прочитает. — Я не ударился.       Чонгук протягивает ему руку. Тэхён смотрит на эту руку — на пальцы, которые совсем недавно лежали на его груди. Он берёт её. Ладонь у Чонгука горячая, чуть влажная. Тэхён позволяет себя поднять — и не отпускает сразу. Держит лишнюю секунду. Две.       Чонгук не выдёргивает руку. Просто стоит, смотрит куда-то в сторону, и молчит.       — Ладно, — говорит Тэхён, отпуская наконец. — Идём. Теперь будем смотреть под ноги.       Они идут дальше. Медленнее, чем раньше, аккуратнее. Тэхён теперь не только смотрит вперёд, но и следит за полом — не начнёт ли тот снова двигаться. Чонгук идёт рядом, а не сзади. Иногда их плечи касаются, и тогда оба делают вид, что ничего не случилось.       Через несколько шагов Чонгук останавливается у одного из шкафов.       — А это что? — спрашивает он, указывая на стеклянную колбу с мутной жидкостью. Внутри что-то медленно вращается, переливаясь зелёным.       — Не знаю, — честно отвечает Тэхён. — Старик Кой говорил, что здесь хранятся воспоминания. Или сны. Я точно не помню.       — Сны? — Чонгук склоняет голову набок. — Чьи?       — Наверное, тех, кто жил в башне до нас.       Чонгук смотрит на колбу ещё секунду, потом идёт дальше. Останавливается у следующего шкафа — там, за пыльным стеклом, висят старые карманные часы. Все показывают разное время.       — А эти?       — Тоже часы. — Тэхён подходит ближе. — Они остановились. Но, если их завести, они покажут время того места, куда ты попадёшь. Не где ты есть, а где будешь.       — Это как?       — Не знаю. Я не пробовал.       Чонгук кивает. Идёт дальше. Тэхён идёт за ним и слушает его голос.       Чонгук спрашивает о каждом предмете, который попадается на пути. О старом телескопе, направленном в стену. О глобусе, на котором вместо материков нарисованы созвездия. О ящике, из которого доносится тихое тиканье, хотя внутри, кажется, ничего нет.       — А это?       — Компас, который показывает не на север, а на того, кто его держит.       — То есть если я возьму…       — Он будет показывать на тебя. Бесполезная вещь, если честно.       Чонгук смеётся. Коротко, тихо, но Тэхён слышит. И думает о том, что этот смех — лучше любой музыки, которую он когда-либо слышал.       — А это?       — Не знаю. Но красивое.       — А это?       — Это древний механизм для… честно, я не помню. Он умел разговаривать, правда, врал безбожно.       Чонгук снова смеётся. И Тэхён снова ловит этот звук, как будто это самый ценный трофей в его жизни.       Они идут по лабиринту, и Тэхён почти перестаёт замечать движущиеся стены, почти перестаёт бояться. Потому что голос Чонгука заполняет всё пространство. Он тёплый, живой, иногда срывается на шёпот, когда Чонгук наклоняется к какой-нибудь особенно странной вещице.       Тэхён думает, что мог бы слушать этот голос вечно. Пока не погаснет фонарь. Пока не рухнут стены. Пока не перестанут вращаться шестерёнки наверху.       Они поворачивают за угол, и Чонгук случайно задевает его плечом.       — Извини, — говорит он.       — Ничего, — отвечает Тэхён.       И улыбается. Потому что «ничего» — это не совсем правда. На самом деле — всё. Всё, что он хотел. Голос Чонгука, его плечо рядом, его дыхание в темноте.       Этого достаточно, больше чем достаточно.       Они бредут по лабиринту уже так долго, что Тэхён перестаёт следить за временем. Фонарь в его руке горит всё тусклее — масло на исходе, но он не говорит об этом Чонгуку. Не хочет, чтобы тот паниковал снова.       Но Тэхён замечает, как Чонгук каждый раз задерживает дыхание на секунду. Как его шаг сбивается, а потом выравнивается. И Тэхён думает — может, это не случайность. Может, Чонгук тоже ищет повода коснуться. Так же, как и он.       — Смотри, — вдруг говорит Чонгук, останавливаясь. — Там, в углу.       Тэхён поднимает фонарь.       В дальнем конце узкого прохода, заваленного бумагами и какими-то тряпками, стоит маленький дубовый столик на трёх ножках — четвёртая сломана, и столик покосился набок. На столике — шкатулка. Чёрная, лакированная, с потускневшей медной инкрустацией.       Тэхён узнаёт её.       — Это оно, — говорит он, и голос у него срывается. — Та самая шкатулка. Я помню её.       Он подходит ближе, опускается на корточки. Пальцы дрожат, когда он открывает крышку. Внутри — чёрный бархат, выцветший от времени. А на бархате — два камня.       Один серебряный, мерцающий в темноте холодным светом. Другой золотистый, тёплый, будто внутри у него всё ещё живёт маленькое солнце.       Лунный и солнечный.       Тэхён осторожно достаёт их, перекладывает на чёрный платок, который валяется тут же. Видимо, когда-то служил подкладкой. Камни лежат на тёмной ткани и светятся, как два маленьких глаза, смотрящих на мальчишек из глубины веков.       — Это они, — шепчет Чонгук. — Те самые.       Он наклоняется так близко, что Тэхён чувствует его дыхание на своей щеке. Чонгук смотрит на камни, потом на Тэхёна. Их лица разделяют несколько сантиметров.       Тэхён замирает.       Чонгук не отводит взгляд. Он смотрит — долго, пристально, так, что Тэхёну становится жарко. Не от камней, нет. От этого взгляда. От того, как Чонгук медленно переводит взгляд с его глаз на губы. Всего на секунду. Но Тэхён замечает.       Его сердце пропускает удар.       На мгновение Тэхёну кажется, что Чонгук его поцелует. Сейчас. Прямо здесь, среди пыльных бумаг и старых снов, при свете умирающего фонаря. Он даже не знает, хочет ли этого. Нет, знает, хочет. Но боится.       Чонгук не целует. Он просто улыбается той улыбкой, от которой у Тэхёна подкашиваются колени — и выдыхает:       — Ты нашёл их. Тэхён, ты нашёл их!       И бросается ему на шею.       Тэхён не ожидает. Он падает назад, на груду бумаг, но Чонгук держит его так крепко, что падать не страшно. Чонгук обнимает его — руками за шею, пальцами зарываясь в его волосы. Он смеётся — счастливо, звонко, и Тэхён чувствует этот смех всем телом.       — Спасибо, — шепчет Чонгук ему в ухо. — Спасибо, спасибо, спасибо.       Тэхён закрывает глаза. Медленно поднимает руки и обнимает Чонгука в ответ. Сначала неуверенно, потом крепче. Вжимается носом в его макушку, вдыхает запах ветра и неба, и ему кажется, что он сейчас расплачется от усталости, от облегчения, от того, что Чонгук так тёплый и настоящий.       Он не планирует этого. Просто его губы сами собой касаются виска Чонгука. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Так, как целуют что-то очень дорогое. Так, как не целуют друга.       Чонгук замирает.       На секунду его тело становится жёстким, как струна. А потом расслабляется снова, и он только сильнее прижимается к Тэхёну, пряча лицо у него на плече.       Тэхён не знает, сколько времени они сидят так — на полу, в пыли, обнявшись. Может быть, минуту. Может быть, час. Время в подвале течёт иначе, оно путается, сворачивается в кольца, как старые змеи.       Но фонарь даёт знать о времени.       Свет становится жёлтым, потом оранжевым. Тени начинают дрожать, как в лихорадке. Ещё немного — и погаснет.       — Чонгук, — Тэхён говорит тихо, боясь разрушить тишину. — Фонарь. Он скоро догорит.       Чонгук поднимает голову. Его глаза покрасневшие — то ли от пыли, то ли от слёз, которые он так и не пролил. Он смотрит на фонарь, потом на Тэхёна.       — Нам нужно возвращаться, — говорит Тэхён. — И быстро.       Чонгук кивает. Они отстраняются друг от друга, и холод подвала снова заполняет пространство между ними.       — Готов? — спрашивает Тэхён.       — Нет, — честно отвечает Чонгук. — Но побежали.       Они бегут.       Лабиринт провожает их стенами. Та самая стена, которая двигалась раньше, теперь выросла прямо перед ними, преграждая путь к двери. Тэхён сворачивает влево — стена тянется за ним. Сворачивает вправо — стена дышит в спину.       — Подвал не пускает нас! — кричит Чонгук.       — Я вижу!       Магия цепляется за них. Из темноты вылетают те самые бабочки, но теперь они не красивые — они агрессивные, они бьются в лица, путаются в волосах. Рыбы проплывают сквозь ноги, и от их прикосновений кожа покрывается мурашками — холодными, неприятными.       Столы и шкафы двигаются, перекрывая проходы. Бумаги взлетают в воздух, кружатся, как снег, ослепляют. Где-то в глубине подвала раздаётся низкий гул, будто само сердце башни забилось чаще, почуяв, что добыча ускользает.       — Не останавливайся! — кричит Тэхён, хватая Чонгука за руку.       Он не смотрит, куда бежит. Просто чувствует — дверь там, впереди. Он помнит дорогу. Он должен помнить.       Стена вырастает снова, прямо перед носом. Тэхён дёргает Чонгука в сторону, и они проскальзывают в щель между двумя шкафами, которая захлопывается за ними с грохотом. Ещё секунда — и их бы раздавило.       — Ты видел это? — выдыхает Чонгук.       — Не останавливайся! — повторяет Тэхён.       Он бежит по лестнице так быстро, как никогда не бегал. Ноги сами несут его по знакомым ступеням, руки отодвигают магию, которая пытаются преградить путь. Чонгук не отстаёт, Тэхён чувствует его руку в своей, горячую, надёжную.       И вдруг — дверь. Она появляется из темноты, как спасение. Старая дубовая дверь с медным кольцом. Та самая. Тэхён толкает её плечом. Она не поддаётся.       — Помоги! — кричит он.       Чонгук наваливается рядом. Дверь скрипит, но не открывается. А сзади уже шумит магия — бабочки, рыбы, звёзды, всё это сливается в один огромный водоворот, который тянет их обратно, в глубину подвала.       — Ещё! — Тэхён упирается ногами в пол.       Они налегают вдвоём. Дверь поддаётся — медленно, со скрежетом, будто нехотя.       И они вываливаются наружу.       Тэхён падает на колени в коридоре, Чонгук рядом с ним. Дверь за их спинами с грохотом захлопывается сама — Тэхён не успевает даже дотронуться до неё. Кольцо звенит, и всё затихает.       Магия остаётся по ту сторону.       Тэхён сидит на полу, тяжело дыша. Рубашка прилипла к спине, волосы слиплись от пота. Рядом Чонгук — такой же мокрый, такой же запыхавшийся. Они смотрят друг на друга и вдруг начинают смеяться. От облегчения, от того, что живы, от того, что камни у них.       — Мы сделали это, — выдыхает Чонгук.       — Мы сделали это, — повторяет Тэхён.       Он с трудом поднимается. Ноги дрожат — то ли от бега, то ли от страха, который только сейчас начинает отпускать. Он достаёт ключ — тот самый, большой, от подвала — и запирает дверь. Два оборота. На всякий случай.       Замок щёлкает, и на душе становится спокойно.       Не то чтобы хорошо. Но спокойно. Магия там, они здесь. Всё, как должно быть.       Тэхён прислоняется лбом к холодной двери и закрывает глаза. Слышит, как Чонгук поднимается, подходит ближе.       — Тэхён? — зовёт он тихо.       — Всё нормально, — отвечает Тэхён, не открывая глаз. — Просто… я никогда так не бегал. Даже когда старик Кой гнался за мной с гаечным ключом.       Чонгук смеётся — тихо, устало. Кладёт руку Тэхёну на плечо.       — Спасибо, — говорит он. — Я уже говорил. Но скажу ещё раз. Спасибо.       Тэхён открывает глаза. Поворачивает голову. Чонгук стоит рядом, такой же растрёпанный, такой же уставший, но улыбается. Улыбается по-настоящему — не так, как раньше, не через силу. И от этой улыбки всё, что было в подвале — страх, бег, безумная магия — становится просто приключением. Их приключением.       — Пошли, — говорит Тэхён, отлипая от двери. — Нужно починить твой планер. А то старик Кой проснётся и задаст нам обоим. Он не любит, когда я привожу в дом незнакомцев.       — А ты часто приносишь? — спрашивает Чонгук, и в его голосе слышится усмешка.       — Ты первый, — признаётся Тэхён. И, помолчав, добавляет: — И, наверное, последний.       Чонгук ничего не отвечает. Но когда они идут по коридору к главному залу, его рука сама находит руку Тэхёна. И Тэхён не выпускает.       Они чинят планер на старом потрёпанном ковре в главном зале. Тэхён сидит, поджав ноги, и аккуратно вправляет осколки разбитых камней в гнёзда. Чонгук рядом — подаёт инструменты, держит раму, поправляет ткань, которая оторвалась от деревянного каркаса.       Странное дело — Тэхён никогда раньше не чинил ничего подобного. Только часы. Только механизмы. Только шестерёнки, пружины и маятники. Но пальцы сами знают, что делать. Может быть, потому что рядом Чонгук. Может быть, потому что это важно. Может быть, потому что он не хочет, чтобы этот вечер заканчивался.       Он смотрит, как Чонгук вставляет лунный камень в левое гнездо, и тот вспыхивает мягким серебряным светом. Потом солнечный — в правое. Золотое сияние смешивается с серебром, и планер начинает тихо вибрировать, будто просыпается после долгого сна.       — Работает, — шепчет Чонгук. — Смотри, он работает!       Его глаза горят. Не фигурально — действительно горят, отражая свет камней. Тэхён смотрит на это сияние и чувствует, как в груди что-то сжимается. Потому что он понимает: планер починен. Чонгук может улетать.       Тэхён не хочет его отпускать.       Он представляет, как они могли бы играть вместе. Бегать по коридорам башни, пока старик Кой не проснётся и не начнёт ругаться. Сидеть на балконе и разговаривать обо всём на свете — о ветре, о звёздах, о том, почему у одного маятника такой грустный звук, а у другого — весёлый. А по ночам лежать на тёплых камнях балкона и показывать друг другу созвездия. Тэхён показал бы Чонгуку Котёнка. Чонгук показал бы ему что-то, чего Тэхён никогда не видел, потому что никогда не выходил из башни.       Но это только мечты. Чонгук — наследник Повелителя ветра. У него есть работа. Есть отец. Есть небо, которое ждёт его.       А у Тэхёна — башня. И старик Кой. И механизм, который нужно заводить каждое утро.       — Ну как? — спрашивает Чонгук, поворачивая планер в руках. — Ничего не отвалится?       — Должно держаться, — отвечает Тэхён, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Камни сели плотно. Ткань я прошил двойным швом. Рама целая.       — Ты гений, — Чонгук улыбается, и эта улыбка — как солнечный камень, только живой.       Тэхён отводит взгляд. Ему грустно. Но он не показывает. Потому что Чонгук счастлив, а это главное.       Они выходят на балкон.       Ветер всё ещё бушует — не так сильно, как раньше, но всё ещё злой, рваный. Птицы больше не падают — может быть, потому что камни снова на месте, может быть, потому что Чонгук рядом. Небо над башней светлеет — скоро рассвет.       Тэхён протягивает планер. Чонгук принимает его — бережно, как живое существо.       — Спасибо, — говорит Чонгук. — Ты даже не представляешь, как ты мне помог. Я так испугался, когда понял, что натворил. Думал, всё кончено. А потом появился ты.       Он смотрит на Тэхёна, и в его глазах — благодарность. Но не только. Ещё что-то, чему Тэхён боится давать имя.       — Ты искоренил этот страх, — тихо добавляет Чонгук. — Понимаешь? Я боялся, а теперь нет.       Тэхён кивает. Горло сдавливает, но он не показывает.       — Я должен тебе желание, — напоминает Чонгук. — Помнишь? Я обещал. Любое. Всё, что захочешь.       Тэхён мнётся. Он думал об этом всё время, пока чинил планер. О том, что можно попросить. Новый механизм для башни? Путешествие в город? Книги, которых у него никогда не было? Власть? Деньги? Всё это не имеет значения.       Тэхён опускает взгляд, трёт затылок — привычка, от которой старик Кой его всё никак не отучит. Сердце колотится где-то в горле. Он боится. Боится, что сейчас скажет это — и Чонгук засмеётся. Или скажет «спасибо, но нет». Или просто улетит, и они больше никогда не увидятся.       Но он всё равно говорит. Потому что если не сейчас, то когда?       — Я хотел бы, чтобы ты стал моим другом, — говорит он тихо. — Не потому, что задолжал. А потому, что захочешь.       Слова выходят неловкими, скомканными. Тэхён чувствует, как щёки горят. Ему хочется провалиться сквозь каменный пол балкона, потому что это глупо, это по-детски, он мог бы попросить что угодно — а просит дружбу, как будто ему пять лет и он первый раз в жизни вышел на площадку.       Но это правда. У него никогда не было друзей. А Чонгук — первый, кто заставил его сердце биться чаще. Тишина. Ветер шумит в ушах. Тэхён не поднимает глаз, потому что боится увидеть в лице Чонгука жалость.       А потом Чонгук забирает планер — одной рукой, второй обхватывает Тэхёна за шею. Резко, решительно, как будто боится, что если промедлит — то не решится. И целует в губы. Мир вокруг Тэхёна исчезает.       Нет больше ветра. Нет больше башни. Нет больше рассвета, который медленно разгорается за спиной. Есть только губы Чонгука — тёплые, мягкие, немного дрожащие. Они пахнут ветром и небом и тем сладким запахом лип из подвала.       Тэхён не ожидает. Он думал — может быть, когда-нибудь, через много дней, после долгих разговоров и совместных закатов. Но не сейчас. Не здесь. Не так.       Его сердце пропускает удар. Потом второй. Потом начинает биться так быстро, что кажется — сейчас выскочит из груди и улетит вслед за планером.       Губы у Чонгука тёплые, немного солёные — от слёз, которые он так и не пролил в подвале, или от морской соли, которой пахнет ветер. Тэхён не знает, он замирает на секунду, а потом отвечает.       Неумело, потому что он никогда не целовался. Он вообще никого не трогал до сегодняшнего утра — ни за руки, ни за плечи, ни за шею. Но сейчас его губы сами находят нужное движение, потому что всё тело кричит: да, это он, это Чонгук, это правильно, не останавливайся.       Он чувствует, как Чонгук выдыхает ему в губы — тёплый, прерывистый вздох. Чувствует, как пальцы Чонгука сильнее сжимаются на его шее, как он тянет Тэхёна ближе, будто боится, что тот исчезнет. Планер зажат между ними, холодный и ненужный, и Тэхён почти ненавидит его за то, что он мешает прижаться вплотную.       У него кружится голова. От поцелуя. От нехватки воздуха. От того, что это происходит на самом деле, а не в его глупых мечтах.       Чонгук пахнет ветром. И небом. И свободой, которой у Тэхёна никогда не было.       Они целуются на балконе, под бешеным ветром, среди умирающих звёзд. И Тэхён думает — если бы он мог остановить время, он сделал бы это сейчас. Прямо здесь и навсегда.       Но время не останавливается. Даже в башне, где часы управляют солнцем и луной.       Чонгук отстраняется первым. Медленно, нехотя, сантиметр за сантиметром, как будто каждый миллиметр даётся ему с болью. Его глаза блестят в темноте — влажные, тёмные, бездонные. Губы припухшие.       — Я могу быть твоим другом, — говорит он тихо. — И кем-то большим. Если ты захочешь. Если будешь меня ждать.       Тэхён смотрит на него и не верит, что это происходит на самом деле. В груди разливается тепло. Такое сильное, что кажется, сейчас он засветится изнутри, как солнечный камень.       — Я буду ждать, — говорит Тэхён. И голос не дрожит ни капли.       Хотя внутри всё дрожит — каждая клеточка, каждая мышца, каждая забытая шестерёнка в его сердце. Тэхён видит, как по его щеке скатывается слеза — или это капля росы, или просто отблеск звёзд, но Тэхён знает, что это слеза. Он сам чувствует, как его глаза защипало.       Чонгук берёт планер в обе руки. Делает шаг назад, к краю балкона. Тэхён хочет крикнуть: «Не улетай! Останься! Мы только начали!» — но не кричит. Потому что знает — нельзя. У Чонгука есть небо. У Тэхёна есть башня. Им нужно научиться быть рядом на расстоянии.       — До завтра! — кричит он, перекрывая ветер.       И прыгает.       Планер ловит воздух, камни вспыхивают ярче, и Чонгук взлетает — сначала вниз, к пропасти, а потом вверх, в небо, которое уже начинает сереть на востоке. Он кружит вокруг башни один раз, два, а потом уносится вдаль, становясь маленькой точкой, забирая с собой ветер.       Тэхён стоит и смотрит ему вслед, пока тот не исчезает совсем. Трогает свои губы, они всё ещё тёплые. Ветер стихает. Птицы больше не падают.       — До завтра, — шепчет Тэхён в пустоту.       И впервые за столько лет ему не грустно оставаться одному в башне. Потому что теперь есть кого ждать.