слишком поздно, чтобы быть нами.

это могло бы стать чем-то большим…

      Бомгю сначала даже не понял, что именно выбило из него воздух. Смех в зале, чужие голоса, звон бокалов — всё это сливалось в ровный фон, в котором он стоял уже минут двадцать, машинально кивая, отвечая на какие-то вопросы, ловя обрывки воспоминаний и чужих историй, которые ему были не нужны. Он держался спокойно, уверенно, почти расслабленно, как человек, у которого всё сложилось. Так, как и должен выглядеть спустя десять лет после выпуска. А потом кто-то сказал: — О, смотрите, Ёнджун пришёл! И этого оказалось достаточно. Бомгю обернулся не сразу. Сначала — медленно, будто проверяя, правда ли он услышал это имя, не перепутал ли, не показалось ли. Но тело уже знало раньше него. Уже напряглось. Уже сбилось дыхание. Он увидел его через секунду и сразу понял — да, это он. Не потому что сильно изменился. Наоборот — потому что остался тем же самым. Та же линия плеч, та же манера держаться, тот же взгляд, в котором всегда было чуть больше уверенности, чем у остальных. Только теперь всё это стало… взрослее. Чётче. Тяжелее. И рядом с ним стояла она. Сначала Бомгю даже не придал этому значения. Просто ещё один человек. Просто девушка. Просто кто-то из их класса, с кем он не общался особо близко. А потом он увидел, как она касается руки Ёнджуна. Как легко. Как привычно. И услышал: — Они через месяц женятся. Что-то внутри него тихо, почти беззвучно, треснуло. Он улыбнулся. Автоматически. Правильно. Так, как нужно. Поздоровался, кивнул, даже что-то сказал — он не запомнил что именно. Всё происходило как будто через стекло, как будто не с ним. Только ощущение внутри оставалось слишком реальным: тяжёлое, вязкое, как будто грудную клетку изнутри чем-то залили. Он выдержал ровно столько, сколько было необходимо, потом извинился, сославшись на сигарету, и вышел. На улице было прохладно. Воздух сразу ударил в лицо, чуть проясняя голову, но не облегчая ничего внутри. Он достал сигарету, зажал её между губами, прикурил, делая глубокую затяжку — слишком резкую, так что в горле неприятно зажгло. Он медленно выдохнул: — Блять… Слово сорвалось почти беззвучно. Он опёрся локтями о перила, уставившись куда-то в темноту, и только сейчас позволил себе перестать держать лицо. Челюсть напряглась, взгляд стал пустым, тяжёлым. Он не плакал — ещё нет — но это было где-то очень близко. Дверь за его спиной тихо скрипнула, выпуская наружу тёплый шум зала, и вместе с ним — знакомое, до боли узнаваемое присутствие. Бомгю не обернулся сразу, хотя узнал его мгновенно, ещё до того, как услышал голос; это было в шаге, в паузе перед словами, в том, как пространство вокруг будто чуть сдвинулось, подстраиваясь под одного конкретного человека. — Бомгю-я, давно не виделись. Как твоя жизнь? Как ты вообще жил всё это время? Голос прозвучал спокойно, почти мягко, и от этого стало только хуже, потому что он не изменился — ни в интонации, ни в том, как легко проникал под кожу, будто эти десять лет вообще не существовали. Бомгю сделал затяжку глубже, чем нужно, позволяя дыму задержаться в лёгких, как будто это могло дать ему лишнюю секунду, чтобы собраться, выстроить привычное выражение лица, вернуть себе контроль, который так легко начал расползаться. Он медленно выдохнул, всё ещё глядя вперёд, в темноту, где не было ни чужих глаз, ни необходимости притворяться идеально. — Да нормально, — ответил он ровно, стараясь, чтобы голос звучал естественно, а не как заученная фраза. — Работаю там, где хотел, живу отлично. Ни в чём не нуждаюсь. Даже путешествую время от времени. Он говорил правильно, почти безупречно, но внутри каждый звук отдавался глухим напряжением, потому что всё это было лишь частью картинки, которую он привык показывать людям, а не тем, что сейчас действительно имело значение. Небольшая пауза повисла между ними, и Бомгю, не выдержав её тяжести, добавил уже тише, почти осторожно: — А ты? Ты, хён, счастлив? Он не хотел задавать этот вопрос, потому что ответ был очевиден ещё там, в зале, среди чужих голосов и поздравлений, но всё равно задал, будто проверяя, не изменится ли что-то, если услышать это напрямую. Ёнджун чуть повернул голову, и в его голосе появилась лёгкая усмешка, не злая, а скорее уверенная, как у человека, который точно знает, где он стоит и чего хочет. — У нас свадьба через месяц, — сказал он, и в этих словах уже был ответ на всё остальное. — Конечно, я счастлив. Это… даже странно немного, если честно. Я по уши в неё влюблён. Никогда бы не подумал, что смогу так сильно полюбить кого-то. Фраза прозвучала почти невесомо, как будто это было чем-то естественным и очевидным, но для Бомгю она легла тяжело, как удар, который не оставляет синяка, но выбивает воздух. Он кивнул, стараясь не задерживаться на каждом слове, не разбирать их по частям, потому что тогда удержаться было бы гораздо сложнее. — Это круто, — произнёс он, и даже позволил себе короткую улыбку. — Правда. Он заставил себя повернуть голову и посмотреть на него, хотя внутри всё протестовало против этого движения, потому что видеть его так близко было опасно. Ёнджун почти не изменился — и именно это сбивало сильнее всего; те же черты, те же привычные мелочи в выражении лица, только теперь они стали чётче, взрослее, как будто время не забрало, а наоборот, усилило всё, что и так было слишком заметным. — А ты? — спросил тот, легко, без нажима. — У тебя есть девушка? Бомгю тихо выдохнул, опуская взгляд на сигарету в своих пальцах, словно в ней было проще найти ответ, чем в самом себе. — Нет, — он чуть качнул головой. — Как-то… не получилось пока. Не нашёл. Слова вышли проще, чем правда, которую они закрывали. Ёнджун усмехнулся, и в этом смехе на секунду мелькнуло что-то знакомое, почти из прошлого, от чего внутри стало ещё неуютнее. — Странно это, — сказал он, слегка наклоняясь ближе. — Ты очень классный, и у тебя всё такая же красивая мордаха. Я думал, ты уже давно кого-нибудь себе нашёл. Давай догоняй. Он закинул руку на плечо Бомгю так естественно, как будто им не нужно было разрешение на это движение, как будто оно никогда и не исчезало из их жизни. Расстояние исчезло в одну секунду, и тело отреагировало быстрее, чем разум: напряжение в плечах, сбившееся дыхание, слишком острое ощущение чужого тепла рядом. Бомгю замер, не сразу понимая, что именно его выбило — сам жест или всё, что за ним стояло. Он повернул голову чуть медленнее, чем обычно, и их взгляды встретились слишком близко, чтобы это можно было назвать случайностью. На секунду всё вокруг словно стёрлось, оставляя только эту точку — расстояние между ними, которое когда-то было привычным и почти необходимым, а теперь стало недопустимым. — Да, хён… — выдохнул он тише, чем собирался, и первым отвёл взгляд. — Обязательно догоню. Он сам не был уверен, что именно имеет в виду, но слова уже прозвучали, повиснув между ними с каким-то странным, двойным смыслом, который ни один из них не стал уточнять. Ёнджун на мгновение задержался, словно тоже что-то поймал в этом моменте, а потом чуть нахмурился, как будто вспоминал. — Ты тоже вспомнил? — спросил он вдруг, уже без прежней лёгкости. — Наши… моменты. То, как мы сбегали от всех. Пальцы Бомгю сжались чуть сильнее, и он почувствовал, как догоревшая сигарета обжигает кожу, но не убрал её сразу, будто это ощущение помогало удержаться в реальности. — Я и не забывал, — ответил он тихо, без попытки сгладить или перевести в шутку. Ёнджун хмыкнул, но теперь в этом звуке было меньше беззаботности, чем раньше. — Милаха, — сказал он, убирая руку с его плеча и делая шаг назад, возвращая между ними безопасное расстояние. — Ладно, пора идти, а то Соён заскучает. Имя прозвучало как чёткая граница, которая снова расставила всё по местам. Бомгю кивнул, уже не пытаясь удерживать этот момент дольше, чем он мог выдержать. — Конечно. Он дождался, пока дверь закроется за спиной Ёнджуна, пока шум из зала снова приглушится, и только тогда позволил себе сдвинуться с места. Он медленно опустился на корточки, упираясь локтями в колени, и резко выдохнул, как будто всё это время держал напряжение внутри и только сейчас смог его отпустить. Ладони легли на лицо, пальцы сжались сильнее, и он зажмурился, пытаясь остановить то, что подступало слишком быстро и слишком неизбежно. — Блядство… — выдохнул он глухо, почти беззвучно, чувствуя, как грудную клетку сжимает изнутри. — Как я вообще… Он сглотнул, пытаясь выровнять дыхание, но слова всё равно прорвались наружу, потому что держать их больше не было сил. — Как я могу до сих пор его любить… И в этой тишине, вдали от чужих взглядов и чужих голосов, это прозвучало слишком честно, чтобы от этого можно было отмахнуться. Он не помнил, сколько времени просидел так, сжав ладонями лицо и уставившись в асфальт, пока холод постепенно не начал пробираться под кожу. Сигарета давно догорела, оставив на пальцах тупое жжение, которое он заметил только тогда, когда оно стало почти неприятным. Бомгю медленно выпрямился, провёл ладонью по волосам, пытаясь собрать себя обратно, вернуть ту самую аккуратную, выверенную версию себя, с которой он зашёл на эту встречу.  Получалось плохо.  В груди всё ещё было тяжело, будто там что-то застряло и не собиралось уходить, сколько бы он ни делал глубоких вдохов. Он не хотел возвращаться внутрь. Там было слишком много шума, слишком много чужих глаз и — хуже всего — слишком много Ёнджуна, которого он не мог больше игнорировать. Но и стоять здесь вечно было невозможно, поэтому он всё же распрямил плечи, сжал челюсть и шагнул обратно к двери, уже заранее готовясь к тому, что придётся снова улыбаться. Внутри стало ещё громче. Музыку сделали чуть громче, кто-то смеялся слишком громко, кто-то уже начал пить больше, чем нужно. Всё это казалось каким-то чужим, будто он попал не на встречу своего класса, а на праздник, к которому не имеет никакого отношения. Он поймал на себе пару взглядов, кивнул кому-то, коротко ответил на какой-то вопрос, но мысли всё время возвращались в одну точку — туда, где среди людей стоял Ёнджун. Он увидел его почти сразу. И пожалел. Старший стоял рядом с Соён, слегка наклонившись к ней, чтобы что-то сказать, и в этом жесте было столько привычной близости, что Бомгю стало физически некомфортно смотреть. Она смеялась, касаясь его руки, и он отвечал ей тем самым мягким взглядом, который Бомгю слишком хорошо помнил. Это не было чем-то показным или нарочитым — наоборот, именно в этом и была проблема. Всё выглядело естественно. Настояще. И от этого становилось ещё больнее. Он отвернулся резко, будто обжёгся, и потянулся к ближайшему столу за бокалом, не особо разбирая, что именно берёт. Алкоголь оказался крепче, чем он ожидал, но это было даже к лучшему — хотя бы что-то способно было заглушить этот навязчивый, липкий ком внутри. Он сделал глоток, потом ещё один, и только после этого почувствовал, как напряжение в плечах чуть отпускает. — Ты куда пропал? — рядом возник кто-то из одноклассников, но Бомгю даже не сразу понял, кто именно. — Мы тебя потеряли уже. — Да так, вышел подышать, — он улыбнулся, на этот раз уже чуть более уверенно, потому что лицо постепенно снова становилось маской. Разговоры, смех, какие-то воспоминания — всё это шло фоном, не задевая его по-настоящему. Он кивал, иногда смеялся в нужных местах, даже вставлял какие-то комментарии, но внутри оставался отстранённым, как будто наблюдал за происходящим со стороны. Он почти убедил себя, что справляется. Почти. Пока не почувствовал взгляд. Это было не сразу очевидно, не резко, а скорее постепенно — как ощущение, что за тобой наблюдают чуть дольше, чем это нормально. Он не хотел проверять. Серьёзно, не хотел. Но всё равно повернул голову. Ёнджун смотрел на него. Не долго — буквально секунду, может, две — но этого хватило, чтобы внутри снова всё сжалось. В его взгляде не было улыбки, не было той лёгкости, с которой он общался с остальными. Там было что-то другое. Сложнее. Тише. И это было невозможно тяжело. Бомгю первым отвёл взгляд, делая вид, что его позвали, что он просто отвлёкся, что ничего не произошло. Он сделал ещё один глоток, уже не чувствуя вкуса, и постарался сосредоточиться на разговоре рядом. Получалось хуже, чем раньше. Вечер тянулся медленно и одновременно слишком быстро. Алкоголь постепенно делал своё дело, притупляя острые углы, но не убирая их полностью. Наоборот — где-то глубже они только сильнее впивались. Бомгю ловил себя на том, что всё чаще смотрит в сторону Ёнджуна, и каждый раз ненавидел себя за это чуть больше. Он видел, как тот смеётся, как наклоняется к Соён, как отвечает на поздравления, как обнимает кого-то из одноклассников. Видел, как легко тот вписался в эту жизнь, где всё уже определено, где есть будущее, которое звучит уверенно и правильно. И в какой-то момент Бомгю понял, что больше не может это выносить. Он поставил пустой бокал на стол чуть резче, чем нужно, коротко извинился перед теми, с кем стоял, и направился к выходу. В этот раз без пауз, без сомнений, почти на автомате, как будто если остановится хотя бы на секунду — передумает. Он уже взялся за ручку двери, когда услышал за спиной: — Ты уходишь? Бомгю на долю секунды замер, а после медленно обернулся. Ёнджун стоял в нескольких шагах, уже без Соён, без улыбки, без всей этой внешней лёгкости. Он выглядел чуть иначе, чем в зале — будто тише, сосредоточеннее, как тогда, на улице. — Да, — коротко ответил Бомгю, не видя смысла врать. — Устал. Это было правдой. Просто не всей. Ёнджун понимающе кивнул, но не ушёл. Пауза затянулась. Не неловкая — тяжёлая. Как будто оба понимали, что разговор на этом не закончится, но ни один не знал, с чего его продолжить. — Ты… — начал Ёнджун и замолчал, будто подбирая слова. — Ты правда в порядке? — А что, не выгляжу? — он снова поднял глаза, и на этот раз не стал отводить их сразу. — У меня всё нормально, хён. Серьёзно. Он говорил уверенно. Даже слишком. Ёнджун смотрел на него чуть дольше, чем позволяла обычная вежливость, будто пытался разглядеть что-то за этими словами, за этим спокойствием, которое было слишком аккуратным, чтобы быть настоящим. — Ты всегда так говоришь, когда тебе не нормально, — тихо заметил он. Бомгю на секунду растерялся, потому что не ожидал этого. Не ожидал, что тот помнит. Не ожидал, что вообще заметит. — Десять лет прошло, — он пожал плечами, стараясь вернуть лёгкость. — Люди меняются. — Да, — кивнул Ёнджун, не сводя с него взгляда. — Но не настолько. Слова повисли между ними, слишком личные для обычного разговора на встрече выпускников. Бомгю почувствовал, как внутри снова поднимается что-то неприятное — смесь злости, усталости и той самой боли, которую он весь вечер пытался заглушить. — Хён, — он чуть нахмурился, — у тебя через месяц свадьба. Может, тебе стоит вернуться к невесте? Это прозвучало резче, чем Бомгю планировал, но он не стал извиняться. Ёнджун не отступил. Только чуть прищурился, как будто это задело его сильнее, чем он хотел показать. — Я вернусь, — спокойно ответил он. — Но сначала поговорю с тобой. — О чём? — Бомгю усмехнулся, уже открыто. — О школе? О том, как мы прятались по углам и делали вид, что это ничего не значит? Или о том, как ты сейчас счастлив и влюблён? Он сам не заметил, как это вырвалось, а тишина после этих слов стала плотнее.  — Ты злишься, — он сделал шаг ближе. — Нет, — отрезал Бомгю слишком быстро. — Я просто… — он замолчал, сжав челюсть, потому что договорить честно не получалось. Ёнджун смотрел на него внимательно, слишком внимательно, и это было невыносимо. — Ты говорил, что не забыл, — продолжил старший чуть тише. — Тогда скажи… это правда для тебя ничего не значило? Бомгю рассмеялся — коротко, глухо, без веселья. — Серьёзно? — он покачал головой. — Ты сейчас это спрашиваешь? Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, и в его взгляде наконец появилась та самая трещина, которую он весь вечер скрывал. — Ты говоришь, что впервые так сильно влюблён, — тихо сказал он, глядя прямо в глаза. — Значит, для тебя это ничего не значило. Слова прозвучали спокойно, но внутри всё дрожало. — А для тебя? — почти шёпотом спросил Ёнджун. И это был самый неправильный вопрос, который он мог задать, потому что ответ был слишком близко. Слишком очевиден. Бомгю замер на секунду, чувствуя, как горло сжимается, и на этот раз уже не смог спрятаться за привычной лёгкостью. — А для меня, — медленно произнёс он, — прошло десять лет. Он сделал паузу, не отводя взгляда. — И я до сих пор не смог никого полюбить. Фраза повисла в воздухе тяжёлой, плотной тишиной, которая не исчезла сразу, не рассеялась, а наоборот — будто впиталась в пространство между ними, делая его ощутимым, почти материальным. Бомгю сам почувствовал, как эти слова отозвались внутри него сильнее, чем он ожидал, потому что до этого момента он ни разу не произносил это так прямо, так открыто, без попытки спрятать смысл за шуткой или небрежной интонацией. Он смотрел на Ёнджуна и впервые за весь вечер не пытался контролировать выражение своего лица, не пытался смягчить взгляд или увести его в сторону, потому что смысла уже не было — он и так сказал слишком много, слишком честно, и назад дороги не существовало. Ёнджун не ответил сразу. Он стоял неподвижно, чуть напряжённее, чем прежде, и в его взгляде, который ещё несколько минут назад был лёгким и почти привычным, теперь появилось что-то другое — растерянность, едва заметная, но всё же настоящая, как будто он не ожидал услышать именно это, не ожидал, что прошлое окажется не просто воспоминанием, а чем-то, что до сих пор держит так крепко. Он слегка нахмурился, будто пытаясь сложить в голове что-то, что не сходилось, и сделал едва заметный вдох, прежде чем заговорить. — Ты… — начал он, но замолчал, будто слова не сразу нашлись, будто всё, что приходило в голову, казалось либо слишком простым, либо слишком недостаточным. — Бомгю… Он произнёс его имя тише, чем раньше, и в этом было больше, чем в любых объяснениях, но Бомгю уже не мог остановиться на этом, не мог снова вернуться в безопасное, нейтральное состояние, потому что внутри него всё уже вышло из-под контроля. Он усмехнулся — коротко, почти резко, и эта усмешка больше походила на попытку не сорваться, чем на настоящую эмоцию. — Не надо, — перебил он, чуть качнув головой. — Серьёзно, хён, не надо делать это таким… тяжёлым. Всё нормально. Это просто факт. Ничего драматичного. Он говорил быстро, почти торопливо, будто пытался сгладить собственные слова, но голос всё равно выдавал его — слишком натянутый, слишком напряжённый, как струна, которая может лопнуть в любой момент. Он отвёл взгляд, но ненадолго, потому что бежать дальше было уже бессмысленно, и снова посмотрел на него, теперь уже с каким-то странным, почти болезненным спокойствием. — Ты же сам сказал, что любишь её, — добавил он тише. — Значит, всё правильно. Значит, так и должно было быть. Ёнджун сделал шаг ближе, не резко, но достаточно, чтобы расстояние снова сократилось до того уровня, который уже нельзя было назвать безопасным. Он смотрел на него внимательнее, чем раньше, будто пытался понять не только слова, но и всё, что за ними стояло, и это внимание было почти невыносимым, потому что Бомгю не был готов к тому, что его будут действительно слушать. — Это не «просто факт», — тихо сказал Ёнджун, и в его голосе впервые за весь разговор появилась жёсткость, не направленная наружу, а скорее внутрь, как будто он сам не был доволен тем, что происходит. — Ты десять лет… Он запнулся, будто только сейчас осознал масштаб сказанного, и на секунду закрыл глаза, проводя ладонью по затылку, словно пытаясь собрать мысли в одно целое. — Почему ты ничего не сказал тогда? — продолжил он, уже тише, но с явным напряжением. — Почему мы вообще… — он не договорил, но этого и не требовалось. Бомгю почувствовал, как внутри что-то резко дёрнулось, почти болезненно, потому что этот вопрос был слишком простым и одновременно слишком неправильным. Он тихо рассмеялся, на этот раз без попытки скрыть усталость, которая в этом смехе звучала почти откровенно. — Ты серьёзно сейчас спрашиваешь? — он покачал головой, проводя рукой по лицу, как будто хотел стереть с него всё это выражение. — Мы были детьми, хён. Мы делали то, что делали, и… всё. Ты никогда не говорил, что это что-то значит. Я тоже. Мы просто… брали то, что могли, и не задавали лишних вопросов. Он сделал паузу, чувствуя, как слова даются всё труднее, потому что за ними поднимается что-то более глубокое, что он старался не трогать все эти годы. — А потом всё закончилось, — добавил он уже почти спокойно. — Универ, работа, новая жизнь. Ты пошёл дальше. Я тоже должен был. Он замолчал, сжимая пальцы чуть сильнее, чем нужно, и только сейчас позволил себе признать вслух то, что всегда держал внутри, почти как секрет, который не должен был существовать. — Просто у меня не получилось, — тихо закончил он. Ёнджун смотрел на него так, будто впервые видел по-настоящему. Не как одноклассника, не как кого-то из прошлого, не как человека, с которым можно обменяться шутками и воспоминаниями, а как того, кто всё это время был где-то рядом, только вне поля зрения. В его взгляде не было больше ни лёгкости, ни привычной уверенности — только напряжение и что-то похожее на вину, которая пока ещё не оформлена в слова. — Бомгю… — снова начал он, делая ещё один шаг вперёд, почти инстинктивно, будто сокращая расстояние могло что-то исправить. — Не надо, — повторил тот, но уже тише, без резкости, просто как просьбу. — Пожалуйста. Это «пожалуйста» прозвучало иначе. Не как защита, а как признание того, что ещё одно слово — и он уже не удержится. Ёнджун замер, остановившись в этом движении, и на секунду между ними снова повисла тишина, только теперь она была другой — более хрупкой, как будто любое лишнее действие могло её разрушить. — Ты думаешь, я забыл? — вдруг спросил он, и голос его стал ниже, серьёзнее. — Думаешь, для меня это было… просто так? Бомгю резко поднял на него взгляд, и в нём мелькнуло что-то опасное — не злость, не обида, а скорее смесь всего сразу, слишком плотная, чтобы её можно было разложить по частям. — А как ещё это выглядит? — тихо спросил он. — Ты говоришь, что впервые любишь. Ты собираешься жениться. Ты счастлив. Это и есть ответ. Он сделал шаг назад, словно возвращая себе пространство, которое только что сам же и сократил, и это движение было почти отчаянным, потому что близость уже начинала ломать его окончательно. — Не надо пытаться сделать это чем-то большим сейчас, — добавил он, чуть тише. — Поздно. Слово «поздно» прозвучало как точка. Но Ёнджун не принял её. Он резко выдохнул, как будто сдерживал что-то слишком долго, и на этот раз сделал шаг вперёд быстрее, почти импульсивно, хватая Бомгю за запястье, прежде чем тот успел отстраниться окончательно. Контакт оказался неожиданным, почти резким, и Бомгю замер, не сразу реагируя, потому что это было слишком знакомо и слишком неправильно одновременно. — Не говори, что поздно, — тихо, но твёрдо сказал Ёнджун, глядя прямо ему в глаза. — Ты не имеешь права решать это за меня. Слова Ёнджуна не растворились в воздухе, не стали просто частью разговора — они зацепились, впились, остались между ними чем-то острым, от чего невозможно было отмахнуться. Бомгю почувствовал это буквально физически, как будто его удержали не только за запястье, но и за что-то глубже, за то, что он так старательно прятал все эти годы. Он не вырвался сразу, хотя мог, хотя должен был, потому что этот контакт уже был неправильным, уже выходил за границы, которые оба якобы приняли. Вместо этого он замер, глядя на пальцы, сжавшиеся вокруг его руки, и только потом медленно поднял взгляд на Ёнджуна, и в этом взгляде уже не было прежней сдержанности — там было слишком много всего сразу, слишком открыто, почти болезненно. — А ты имеешь? — тихо спросил он, и голос его оказался хриплым, будто слова проходили через что-то слишком узкое. — Ты имеешь право приходить сюда, говорить мне это… после всего? Он не повышал голос, не делал резких движений, но в этом спокойствии было больше напряжения, чем в любой вспышке. Ёнджун не отпустил его, только чуть сильнее сжал пальцы, будто боялся, что если ослабит хватку, Бомгю уйдёт и больше не остановится. На секунду его взгляд дрогнул, и это было почти незаметно, но Бомгю уловил это — как и всё остальное, что касалось его. — Я не знал, — ответил он так же тихо, и в этих двух словах было больше оправдания, чем он, возможно, хотел показать. — Если бы я знал… Он не договорил. Потому что дальше шло слишком много вариантов, и ни один из них не звучал честно до конца. Бомгю усмехнулся, но эта усмешка была горькой, почти усталой, как будто он ожидал услышать именно это. — Если бы ты знал, — повторил он медленно, будто пробуя фразу на вкус, — то что? Ничего бы не изменилось, хён. Мы были теми, кем были. Ты выбрал свою жизнь. Я — свою. Он сделал паузу, и на этот раз не отвёл взгляд, позволяя Ёнджуну видеть всё — и напряжение, и усталость, и то, что скрыть уже не получалось. — Только у меня она получилась… другой, — добавил он тише. Ёнджун наконец отпустил его запястье, но это не принесло облегчения. Наоборот, ощущение пустоты на месте его руки оказалось странно резким, как будто исчезло что-то, к чему он не хотел привыкать, но уже успел. Он провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него всё, что только что произошло, но это не работало — слова уже были сказаны, и назад их не вернуть. — Ты думаешь, я выбрал это так просто? — вдруг сказал он, и в его голосе впервые прозвучала усталость, настоящая, не прикрытая ничем. — Думаешь, это было… очевидно? Бомгю нахмурился, не ожидая такого поворота, но ничего не ответил, давая ему продолжить. Ёнджун на секунду отвёл взгляд, будто собираясь с мыслями, и это движение было непривычным — он всегда казался тем, кто точно знает, что сказать. — После школы ты просто исчез, — тихо продолжил он. — Ни сообщений, ни звонков. Ничего. Как будто этого… — он сделал неопределённый жест рукой между ними, — никогда не было. Слова прозвучали не как обвинение, а скорее как констатация, но в них чувствовалась та самая недосказанность, которая оставалась между ними всё это время. — И что я должен был думать? — добавил он чуть жёстче. — Что для тебя это что-то значило? Что ты… — он запнулся, но договорил, — что ты хотел чего-то большего? Бомгю сжал челюсть, потому что это было неправильно — слышать это сейчас, когда всё уже случилось, когда время прошло, когда всё должно было остаться позади. Но вместе с этим внутри поднялось что-то другое — не только боль, но и злость, тихая, тлеющая. — А ты пытался узнать? — спросил он, и в его голосе появилась острота. — Хоть раз? Ты написал мне? Позвонил? Спросил, почему я исчез? Ёнджун молчал. И этого было достаточно. Бомгю кивнул, словно получив ответ, которого и так ожидал, и отступил ещё на шаг, увеличивая расстояние между ними, как будто это могло вернуть контроль. — Вот именно, — тихо сказал он. — Ты просто пошёл дальше. Потому что тебе это было удобно. Слова повисли тяжело, и в этот раз Ёнджун не смог сразу ответить. Он стоял, глядя на него, и в его взгляде теперь уже не было ни уверенности, ни прежней лёгкости — только напряжение и что-то ещё, что он, возможно, сам не до конца понимал. — Это не так, — наконец сказал он, но даже сам, кажется, не был уверен, насколько это звучит убедительно. Бомгю усмехнулся, качнув головой. — Конечно, не так, — тихо отозвался он. — У тебя просто… не было причин останавливаться. Он провёл рукой по волосам, чувствуя, как внутри снова нарастает то самое давление, которое он пытался держать под контролем весь вечер. — А у меня были, — добавил он почти шёпотом. Эта фраза прозвучала иначе, чем всё остальное — мягче, тише, и именно поэтому сильнее. Ёнджун сделал шаг вперёд, но на этот раз осторожнее, будто боялся снова перейти границу. — Какие? — спросил он. Бомгю на секунду закрыл глаза, потому что ответ был слишком очевиден, слишком прост, и именно поэтому так трудно было его произнести. — Ты, — выдохнул он наконец. И это было хуже всего. Потому что после этого уже нельзя было ничего упростить, ничего объяснить иначе, ничего спрятать. Всё стало предельно ясным, до боли прозрачным, и именно это делало ситуацию невыносимой. Ёнджун замер, как будто эти слова остановили его на месте. Он смотрел на Бомгю так, будто пытался заново собрать его образ, увидеть в нём то, что упустил тогда, и в этом взгляде было слишком много всего — удивление, сожаление, и что-то ещё, что начинало пробиваться сквозь все эти слои. — Почему сейчас? — тихо спросил он. — Почему ты говоришь это сейчас? Бомгю рассмеялся, но на этот раз в этом смехе не было ничего, кроме усталости. — Потому что сейчас ты уже ничего не можешь с этим сделать, — ответил он прямо. — Потому что у тебя есть невеста. Потому что у тебя есть жизнь, в которой для меня нет места. Он сделал паузу, глядя на него чуть дольше, чем нужно. — И потому что я больше не могу притворяться, что мне всё равно, — добавил он тише. Тишина снова накрыла их, но теперь она была другой — не напряжённой, а почти хрупкой, как будто любое движение могло её разрушить окончательно. Ёнджун стоял неподвижно, и в его взгляде постепенно начинало проявляться понимание — медленное, болезненное, как осознание чего-то, что давно должно было быть очевидным. — Ты не должен был оставаться один с этим, — наконец сказал он, и голос его стал мягче, почти осторожнее. Бомгю покачал головой. — А ты не должен был возвращаться, — тихо ответил он. Слова Бомгю не прозвучали как упрёк — они легли тише, глубже, будто он не отталкивал, а ставил между ними последнюю, окончательную границу, которую уже нельзя было перейти ни шагом, ни взглядом, ни памятью. После них тишина не просто повисла — она разрослась, заполнила всё пространство, лишив воздух движения, и в этой тишине Ёнджун впервые за весь вечер выглядел так, будто не знает, что делать дальше. Он не сделал ни шага, не протянул руку, не попытался снова сократить расстояние; он просто стоял, глядя на Бомгю, и это был не тот взгляд, который тот видел в зале, не тот, которым он смотрел на Соён, — в нём не было уверенности, не было лёгкости, только напряжённое, почти болезненное внимание, как будто он наконец начал видеть то, что раньше игнорировал. Бомгю выдохнул медленно, тяжело, словно сам не был уверен, что выдержит ещё хоть одну паузу без слов, и отвёл взгляд, потому что удерживать его на Ёнджуне становилось невозможно. Он провёл ладонью по лицу, стирая выступившую влагу, но не до конца, потому что сил на аккуратность уже не осталось, и заговорил не сразу, а после короткой, сбивчивой попытки собрать мысли, которые всё равно ускользали, цепляясь за самое больное. — Твои родители, хён… — он запнулся, словно само начало требовало усилия, и только потом продолжил, не поднимая глаз. — Они попросили меня, чтобы я тебе не мешал. Ёнджун резко напрягся, будто слова ударили быстрее, чем он успел их осмыслить, но не перебил. Бомгю говорил дальше, уже тише, но ровнее, как человек, который наконец решился произнести то, что слишком долго носил внутри. — Не пригрозили, не злились, а просто… по-человечески. Они говорили, что наша «дружба» разрушит всё. Они понимали абсолютно всё. Даже больше, чем мы сами. Твоя мама… — он на секунду закрыл глаза, вспоминая, и голос его дрогнул, но не сломался, — она расплакалась. Потому что ей было жаль. Она сказала, что такие, как мы, не смогут жить вместе и быть одновременно счастливыми. Что в наше время… что наша любовь будет нашим несчастьем. Что мы друг друга погубим. Он сглотнул, и это движение было заметно, потому что дальше слова давались труднее, будто каждый из них приходилось вытаскивать изнутри. — Она говорила, что мир не поймёт всего, что есть в нас. Что он слишком жесток. Особенно к таким «неправильным», какими были мы, — он коротко усмехнулся, но в этом не было ничего лёгкого. — Поэтому… чёрт… Слеза всё-таки сорвалась, оставив влажный след по щеке, и Бомгю не стал её вытирать сразу, словно не видел смысла прятать то, что и так стало очевидным. — Поэтому я исчез, — закончил он тише. — Больше, чем потерять тебя, я боялся разрушить твою жизнь. Я пообещал твоей маме, что сдержу слово. Что не сделаю то, что потянет тебя на дно. Что не дам нашей «неправильности» тебя погубить. Он сделал паузу, переводя дыхание, и только теперь поднял взгляд, встречаясь с Ёнджуном снова — прямо, без попытки уйти. — Вот только… хён… — голос его стал ниже, почти хрупким, — почему ты даже не попытался меня найти? Вопрос прозвучал не как обвинение, а как что-то гораздо более уязвимое — как признание того, что он ждал, надеялся, несмотря ни на что. И в этой уязвимости было больше боли, чем в любой злости. — Я задавался этим столько раз… — продолжил он, уже тише. — И каждый раз было больно. Но, знаешь… — он выдохнул, как будто с этим выдохом пытался отпустить хотя бы часть того, что держал внутри, — кажется, я справился с тем, чтобы не нарушить обещание. Ты счастлив. Ты женишься. Ты… любишь её. Он чуть качнул головой, и на секунду в его взгляде мелькнула усталость, глубокая, как будто за эти годы он израсходовал слишком много сил на то, чтобы держаться. — А я… — он замолчал, потому что слова были очевидны, но всё равно их нужно было произнести, — я просто не смог тебя разлюбить. Тишина после этого стала почти болезненной. Не пустой — наоборот, слишком наполненной, слишком плотной, как будто в ней было всё, что они не сказали за эти годы. Ёнджун стоял неподвижно, и на этот раз он не пытался скрыть свою реакцию. Его лицо изменилось — не резко, не драматично, а медленно, как будто что-то внутри него сдвигалось, перестраивалось, и это было видно в каждом мелком движении: в том, как он напряг челюсть, как на секунду закрыл глаза, как вдохнул глубже, чем нужно. — Почему… — начал он, но голос подвёл, и ему пришлось остановиться, чтобы продолжить уже тише. — Почему ты не сказал мне? В этом вопросе не было упрёка — только растерянность и что-то похожее на боль, которую он сам ещё не успел принять. — Потому что тогда ты бы остался, — ответил Бомгю сразу, без паузы. — А я не имел права этого допустить. Он не повысил голос, не сделал шаг вперёд — просто сказал это, как факт, от которого нельзя отмахнуться. Ёнджун резко выдохнул, провёл рукой по волосам, и в этом жесте впервые появилось что-то беспокойное, почти раздражённое — не на Бомгю, а на ситуацию, на самого себя, на то, как всё сложилось. — Это была не твоя ответственность, — сказал он, и в голосе прозвучала та самая жёсткость, которую он до этого сдерживал. — Ты не должен был решать за меня. — А кто должен был? — тихо спросил Бомгю. — Ты? И это прозвучало не насмешкой, а почти мягко, но от этого только сильнее. Ёнджун замолчал, потому что ответа не было, и эта пауза сказала больше, чем любые слова. — Ты не искал меня, — добавил Бомгю уже спокойнее. — Значит, ты сделал свой выбор. Просто тогда я думал, что это потому, что тебе всё равно. А теперь… — он коротко усмехнулся, — теперь уже неважно, почему. Он сделал шаг назад, увеличивая расстояние окончательно, как будто возвращая всё на свои места, где они должны были быть с самого начала. — Это не трагедия, не драматичная сцена, — продолжил он, глядя прямо на Ёнджуна. — Это не тот момент, где мы должны броситься друг к другу и сломать всё, что у нас есть. Это просто… реальность. Слова прозвучали тихо, но твёрдо, и в них была та самая окончательность, которая не оставляет пространства для надежды. — Жестокая, болезненная… но реальность, — закончил он. Ёнджун смотрел на него долго, слишком долго, и в этом взгляде было что-то, что Бомгю не хотел разбирать — потому что если бы разобрал, было бы ещё тяжелее. Он сделал едва заметный шаг вперёд, словно хотел что-то сказать, но остановился, будто наткнулся на невидимую стену, которую Бомгю только что поставил между ними. — Я бы не ушёл, — сказал он наконец, почти шёпотом. — Если бы знал. И это прозвучало честно. Слишком честно для того, что уже нельзя изменить. Бомгю на секунду закрыл глаза, потому что именно этих слов он ждал когда-то, именно их хотел услышать тогда, десять лет назад, когда ещё было время, когда ещё можно было что-то сделать, выбрать, рискнуть. Но сейчас они не имели той силы, которую могли бы иметь раньше — они только усиливали боль, потому что пришли слишком поздно. — Но ты не знал, — тихо ответил он, открывая глаза. — И теперь это уже не имеет значения. Он развернулся первым, не давая себе времени передумать, потому что если задержится ещё хотя бы на секунду, всё это снова затянет его, снова заставит сомневаться, снова разрушит то хрупкое равновесие, которое он так долго выстраивал. Он взялся за ручку двери, чувствуя, как пальцы дрожат сильнее, чем хотелось бы, и на мгновение замер, прежде чем выйти. За его спиной остался Ёнджун. И всё, что между ними так и не стало настоящим тогда, когда могло.