Сила твоя в том…

Я тебя не знаю, знаю нас Я тебя не знаю, знаю нас Я тебя не знаю, знаю нас Я тебя не знаю, знаю нас Я тебя не знаю, знаю нас

Сироткин, «Выше домов»

Если бы у бабушки был член, она была бы дедушкой.

Русская народная поговорка

Первым делом он выключает плиту. Газ — это вам не шутки. Не хватало еще пожар устроить. Потом идет в комнату и любуется, как Джисон сражается с бардаком, пытаясь одеться. Какое-то время бардак побеждает. Так что можно рассмотреть свежую, только-только зажившую татуировку — дорвавшись, Джисон не сумел ограничиться чем-то компактным и сразу забил всю бочину, от таза до подмышки. Пеленать это великолепие приходилось в четыре руки. Мази перевели — тонну. Минхо задрался в аптеку бегать. Наконец Джисон находит футболку, и «Великолепная Жизнь» скрывается под линялой тканью. Он что-то втирает Минхо про деньги. Сегодня, да и вообще в последнее время, только и разговоров, что деньги, деньги, деньги. Минхо это терпеть не может, так что почти не слушает, но очень внимательно следит за артикуляцией и озабоченно кивает. Обычно, если кому-нибудь нужно выговориться, этого хватает. Минхо, конечно, немного разозлился в начале. А кому понравится, когда вверенный под твою опеку малолетний говорит, что продал какому-то незнакомому мужлу право надавать себе лещей? И пусть, что малолетний уже вымахал настолько, что вправе сам решать, кому, за сколько и в каком смысле подставляться. Дела это не меняет. Так вот, Минхо, конечно, разозлился, но некоторую грубость тут же себе простил — в сестры милосердия и экологичной коммуникации он, в конце концов, не нанимался. К тому же, чувство быстро прошло. Сменилось умилением: Джисон и очередная гениальная идея. Мало их, что ли, было, идей этих? В прошлом году он на полном серьезе тапал хомяка. К таким людям нужно относится с принятием, состраданием и заботой. Им непросто приходится. Сосредоточив в голосе все принятие, сострадание и заботу, на которые способен, Минхо перебивает исповедь сотрудника общепита и говорит: — Я сегодня на подработку устроился. Джисон — взвинченный, как хомяк, которого долго и безжалостно тапали, — спрашивает: — Ты? Зачем? — Чтобы на кредит откладывать, — спокойно объясняет Минхо. Он не говорит «твой» кредит, чтобы подчеркнуть, что впрягается по доброй воле, и возможность отказа не подразумевает. Вот насколько у него все продумано. Джисон намек не считывает и продолжает виться по комнате. Пытается убить дверцу шкафа, гундит, что «он не маленький», и от этих слов Минхо ненадолго передумывает делать то, что собирался. Мысленно прикидывает, что, может, стоит подождать еще лет десять… Или, хотя бы, года три… четыре. Дать префронтальной коре Джисона шанс. Может, когда родимая сформируется, очевидные вещи дойдут до него сами. А Минхо не придется разжевывать. Он думает об этом минуту, потом одергивает себя: кто знает, что там будет, через три-четыре года. Если долго ждать, можно чего-нибудь не того дождаться. Может, завтра вообще третья мировая. Время сейчас неспокойное. — Они в меня вложились, думая, что из меня че путное выйдет, а я не справился, — сетует Джисон, все еще уверенный, что родители, любящие его до омерзения, на самом деле имеют какой-то шкурный интерес. Потом сворачивает эту же гнилую телегу в сторону Минхо: — Ты тоже помогать лезешь, как будто я окуплюсь... А я не окуплюсь, это мы уже поняли. Стыд делает из людей, даже самых замечательных людей на свете, таких непробиваемых долбоебов, что смотреть тошно. — Мы тебе не поэтому помогаем. — А почему?! Минхо, пораженный собственным терпением, вздыхает. Он не думал, что до этого дойдет именно сегодня, не готовился. Хотя он ни к какому другому дню не готовился бы тоже; не то чтобы он горел желанием покупать цветы, арендовать лимузин или что там полагается. Все эти странные и бессмысленные социальные ритуалы всегда казались ему высосанной из пальца формальностью, ненужной и раздражающей. Так что он надеялся, что с Джисоном, родственной душой, все сложится как-нибудь само. Но само не сложилось. А сегодня что-то, какая-то иррациональная чуйка, которая всегда работает у Минхо что надо, подсказывает взять все в свои руки. Пока Джисон не наделал глупостей, пытаясь раздать долги, которых с него никто не просит. — Слушай, я вспомнил, где это видел! — Минхо изображает озарение и тянется за визиткой, которую Джисон все еще мусолит в руке. — Дай-ка глянуть еще раз. Маневр работает, и Джисон, растерявшись, отдает бумажку. Минхо тут же рвет ее пополам. Сначала вдоль, потом поперек и еще пару раз, пока визитка не превращается в ворох крошечных ошметков. — Эй! — удивленно вскрикивает Хан. Потом, прогрузившись, повторяет уже с наездом: — Эй! Он наседает, упирается ладонями в плечи, как будто хочет потолкаться, и Минхо думает — ладно. Толкает в ответ, двигает до тех пор, пока они не встречаются со стеной, и хорошенечко так, аккуратно, но с душой, прижимает лопатками в просвет между шкафом и столом. — Зачем ты все время такой придурок, сколько можно, что я тебе сделал, можно мне один раз в жизни… — Джисон, — прерывает Минхо. Поднимает в воздух раскрытую ладонь и так держит, чтобы остановить поток возмущений. Как честный человек предупреждает: — Сейчас я тебя поцелую. У тебя есть три секунды, чтобы отказаться. Ладонь гипнотизирует Джисона — он смотрит сначала на нее, потом на Минхо. Одну, две, три секунды стоит, раскрыв рот. С трудом рожает: — Что? На отказ не похоже, так что Минхо делает, что обещал. Держит одной рукой за плечо, другой — за пятнистую, с синяком, щеку. Ничего другого и не происходит, по сути. Они какое-то время стоят, прижавшись, а потом Минхо отстраняется. — Что? — повторяет Джисон. Очень смешным сдавленным голосом. И трогает пальцами губы, как будто проверяя, что они на месте. Взгляд у него — таким бы на приведение смотреть. Волосы все еще влажные после дождя, а под ними — красные как два фонаря уши. Минхо чувствует, что и у самого шея горит — как-никак, важный момент, — но, глядя на Джисона, думает: я еще ничего. Кремень. — Я не понял, — говорит Джисон. — Повторим? Чтобы стало понятнее. Нормальный, деловой вопрос. Джисон облизывается, нервно так, как будто сейчас его убивать будут, и смотрит куда-то мимо, не в глаза, а ниже. Чуть-чуть подается вперед, и тут же, стоит отзеркалить движение и прижаться снова, вздыхает — тихонько, но так близко, что расслышать совсем нетрудно. Можно даже сказать, приятно. Перехватить, подышать в ответ. Джисон пытается издавать какие-то звуки, но они вязнут в глубине — Минхо чувствует вибрацию и короткие прерывистые фрагменты дыхания. Кроме этого в квартире так тихо, что слышно, как где-то на кухне мягко спрыгивает на пол кот. В этот раз Джисон додумался открыть рот, так что происходящее немного больше похоже на нормальный поцелуй. А вот глаза у него закрыты, и Минхо, пользуясь случаем, подсматривает. Запоминает, какой он с этого расстояния нелепый. Еще более круглолицый, чем обычно. Веки мелко подрагивают, кожа горячая, как при температуре. Ко лбу прилипла ниточка волос; Минхо пальцем убирает ее, Джисон решает открыть глаза, видит его и вспыхивает, как спичку поднесли. Пытается куда-то деться — но куда здесь денешься? — и Минхо перехватывается поудобнее. Когда он представлял это у себя в голове, думал — быстро галочку поставим, и все. А теперь вроде как вошел во вкус. Оказалось, это не так уж похоже на его прошлый не сильно богатый и не очень-то приятный опыт. А на что похоже — пока не разобрался. Но Джисон, как и всегда, — смешной, интересный. Делать с ним разные штуки и наблюдать за реакцией Минхо нравится. Так что этим он и занимается: берется руками за шею, давит одним большим пальцем на подбородок, другим — трогает сережку в ухе. Джисон как-то вдруг всхлипывает, пытается позвать, Минхо глушит ртом свое имя, больше похожее на стон, и думает — ух ты. Он как может держит ровнее, но Джисон все равно потихоньку сползает вниз. То ли сбежать пытается, то ли стоять разучился. Приходится прижаться покрепче, подпереть несчастного ногой. И тогда «ух ты» думается еще раз. — Стой, — пугается Джисон. Напрягает руки, которыми до этого мял на Минхо одежду, тянул к себе, и толкается ими в обратную сторону — хватит, мол. — Стой, все, я все понял, — мямлит он. Глаза бегают, как будто он ищет у Минхо за спиной повод, чтобы свалить. Хотя настоящий повод свалить у него, как говорится, в штанах. Лицо красное, как в мультиках, когда персонажа ошпарило кипятком, — потому что в комнате жара, и потому что он стесняется. Губы мокрые и блестящие. Потому что они только что целовались. — Что ты понял? — спрашивает Минхо, пытливо наклонив голову. Ему и самому неловко, но все опять познается в сравнении, и в сравнении с Джисоном он — постигший дзен монах. Это придает уверенности. К тому же, ему интересно, чем все закончится. Минхо загоняет взгляд Джисона в угол, ловит его и делает какое-то движение, от которого испуганные глаза стремительно стекленеют, и в них гаснет последняя связная мысль. — Погоди, — слабо просит Джисон. А сам подается навстречу. — Зачем? Минхо правда не понимает. Он держит Джисона, смотрит, как тот плывет и вздрагивает, и думает, что, кажется, не зря все это затеял. Где бы ему еще такое показали. В конце Джисон пытается сдержаться, сжимает губы в тонкую побелевшую полоску, из-за чего звук выходит совсем смешным. Выкручивает в кулаках футболку, зажмуривается, как будто ему совсем-совсем плохо. А потом распахивает глаза и зачем-то принимается судорожно извиняться. — Прости, — полушепотом говорит он, — прости, я просто… Это не то, что. Это… Его надо спасать. Не дай бог разревётся. — Джисон. — Минхо берет паузу, чтобы он успел сосредоточиться. — Я скажу это один раз. Так что слушай внимательно. И он говорит. То, что было, вообще-то, очевидно для всех, у кого есть так называемые зрение, слух и мозг. Очевидно для соседки и для старого маразматика мистера Кима, у которого они постоянно закупаются продуктами. И для друзей, которых от слишком откровенных шуток только совесть и останавливает. Даже для родителей Джисона — они же не дураки. Но, видимо, не для него самого. Потому что чернющие грустные глаза медленно наполняются влагой, становятся такими блестящими, каких, кажется, в реальной жизни не бывает. Как будто его вместе с этими глазами нарисовали. Сонные голодные холодные аниматоры в подвальных помещениях замка Дисней. Джисон хлюпает носом, и Минхо, не выдержав, смеется. Он в жизни не видел ничего более нелепого. — Обожаю, когда ты плачешь по ерунде. — Это должен был сказать я… я должен был первый сказать… — мямлит Джисон. — Не должен, — Минхо роняет голос. — Я думал об этом с тринадцати лет. Минхо делает паузу, в которой на этот раз совсем-совсем плохо ему. — Никогда больше этого не говори. Голос упал еще ниже, куда-то к ядру земли, кажется. Он сейчас случайно кого-нибудь похоронит этим голосом. Сразу вспоминается, что вообще-то он готовит ужин и не планировал отвлекаться. Так что он уходит, оставляя Джисона обтекать самостоятельно. — Мой руки. И все остальное. — Подожди, а мы разве не должны это обсудить? — Что «это»? Минхо уже на кухне. Ополаскивает лицо в раковине, потому что, ну, жарко. Очень. Духота, сезон дождей. — Ты вообще нормальный — так на меня это вываливать? — А как надо было? — Ну как-то, я не знаю, поговорить, обсудить. Джисон топчется за спиной. Суни, растекшийся по полке для микроволновки, смотрит то на него, то на Минхо с типичным для своей наглой морды осуждением. Минхо, сокрушаясь, что в этом клоповнике совершенно негде спрятаться, в сердцах думает: пора перебираться в двушку. — Что ты хочешь обсудить? Минхо смелый, матерый и не знает, что такое сдаваться. И разговорами его не напугать. Так что он оборачивается к Джисону и, подняв бровь, говорит: — Мы с тобой еще десять лет назад все обсудили. Так что можешь начинать копить на свадебное платье — до юбилея пара лет, как раз должно хватить. Я слышал, они ого-го какие дорогие. — Он задумывается и добавляет: — Только никаких азартных игр. — Я?! — Джисон наконец веселеет. — В платье? Смеешься? — А что? — Никому в мире так не идут платья, как тебе! — Да пару раз всего было. — Минхо пожимает плечами. — Это были запоминающиеся пара раз! — Вот как. — Минхо отворачивается обратно к плите, крутит ручку и, слушая раздающиеся щелчки, резюмирует: — Извращенец. По большей части жизнь остается такой же, какой и была, — но она, жизнь, идет, и есть в этом что-то удивительно приятное. Сказочное. Как очень длинный и хороший сон. После репетиций Минхо теперь развозит заказы из магазинчика господина Кима, и от того, что в трудовые будни к многочасовым танцам добавилась многочасовая езда на велосипеде по Сеульским холмам — ноги по вечерам гудят так, что трудно встать с матраса. А Джисон, сильно смущаясь, помогает размять мышцы. Это что касается плюсов. Еще — Джисон больше не запрещает скидываться на ежемесячный платеж по кредиту. Ворчит, конечно, но потом все равно продавливается. И, чтобы доказать себе свою полезность, затевает ремонт. Тащит из родительского дома то посуду, то что-нибудь еще по мелочи — новые подушки, держалку для зубных щеток. Бывает там теперь реже, чем здесь. Переездом это так никто и не назвал, но все всё понимают, так что какая разница. Они завтракают на кухне — стоя. Потому что стола, за которым можно было бы рассесться вдвоем, у них нет, а вылезти из кровати и взбодрится хочется. Завтракают молча, под видео на ютубе, прислонив телефон к рисоварке, потому что солидарны в идее, что общаться по утрам — значит ходить по охуенно тонкому льду. Смотрят первую попавшуюся ерунду, сильно не запариваясь выбором контента, и однажды эта ерунда — новости шоу-бизнеса. Минхо больше заинтересован колупанием яйца, чем содержимым видео, пока в нем не мелькает знакомое лицо. — О, вот этот, помнишь? Я рассказывал. Джисон подгребает поближе, чтобы рассмотреть, о ком речь. — Так я его тоже где-то видел. Красивый такой… Ай, больно. — Извини, случайно. — Минхо сходит с отдавленной ноги. Они досматривают передачу, освещающую удивительный скандал мира моды и искусства. Хван Хёнджин — суперзвезда международного масштаба, осужденный за мошенничество, полтора года спустя реабилитирован в глазах широкой общественности. Обвинения сняты по вновь открывшимся обстоятельствам. Заведено новое дело, на этот раз на какого-то бизнесмена, которому, ко всему прочему, навесили еще и за коррупцию — оказывается, в прошлый раз тот неплохо приплатил судье, чтобы отделаться ролью свидетеля. А теперь и он сам, и высокопоставленное должностное лицо, согласившееся его покрывать, познают гнев правопорядка. Красивый, как лебединая песнь, одетый в строгий благочестивый наряд Хван Хёнджин дает свое первое после долгого медийного отсутствия интервью. На лице, мигающем в свете вспышек фотокамер — отрепетированное скорбное выражение. Он говорит: — То, что пережил я, — мелочь по сравнению с потерями, которые понесли инвесторы и люди, доверившиеся этому человеку и его бесчестным махинациям. Я вместе со всеми вами верю и жду, когда убытки будут возмещены, а правосудие восторжествует. Минхо усмехается: — Ты погляди, он сейчас треснет от злорадства. — Где? — Джисон, святая простота, не чует подвоха. — По-моему, он очень переживает. — Медиатренинг у него прокачан, — поправляет Минхо. И обрывает Хёнджина на полуслове, убирает телефон в карман, потому что в том, чтобы любоваться жизнью богатых и успешных, надо знать меру. Иначе крышечка протечет. Через пару дней Джисон притаскивает подружку. Друга, — поправляет себя Минхо. Хотя это дитя цветов так и хочется назвать чем-нибудь уменьшительно-ласкательным. Феликс — золотистое веснушчатое недоразумение, ругающееся по-английски голосом прокуренного алкоголика, мигом занимает в сердце Джисона столько места, что некоторое время Минхо раздумывает: может, ну их, социальные приличия? И можно разок, в виде исключения, защитить территорию и прогнать чужаков. Так у них с Джисоном все сладко, ну просто дружба, заключенная на небесах. Джисон даже приходит к мысли, что иногда вместо двадцать пятой дополнительной смены можно посидеть дома и порубиться с этим кренделем в игры. Минхо за них рад. Но, может, не от всего сердца. А потом однажды Джисон возвращается темнее тучи, не здороваясь и не раздеваясь валится на постель, зарывается в одеяло и траурно сообщает: — Феликс прошел прослушивание. Минхо садится рядом, готовясь к худшему, и превентивно впихивает Джисону в руки Дори. Потому что тема прослушиваний — больная тема, и тут без кота эмоциональной поддержки никак. — Какое? Куда? — Сам знаешь, куда, — бурчит Джисон. Утыкается лицом в шерстяное брюхо, голос звучит глухо: — Туда, куда я сам не прошел. — Он разве хотел стать айдолом? — удивляется Минхо. — Не хотел. Я его сам туда и привел. — Ну… Минхо сдерживает «Тогда че грустишь?». Обычно, если он спрашивает что-то подобное, Джисон отвечает, что он ничего не понимает и вообще ему легко говорить, потому что он «отъехавший». — Я же не думал, что его тут же прям возьмут! — восклицает Джисон, как будто оправдывается. — С первого раза! Это вообще как? Да он даже петь толком не умеет! — Наверное, из-за голоса, — предполагает Минхо. — Ну, и потому что весь такой красавчик. — Ты не помогаешь! — Прости. — Я все и так знаю… — сдувается Джисон. — И вообще, я рад. Рад за него, правда. Просто надо немного погрустить. Он перебирается поближе. Ссаживает Дори с рук, и вместо этого сам укладывается Минхо на колени тяжелым одеяльным коконом. Минхо всего этого не фанат. Ему жарко и скучно сидеть вот так, ничего по делу не говоря, но он честно терпит, потому что надо погрустить — значит, надо погрустить. Время летит, и вот они, сами того не заметив, уже стоят в очереди на первое живое выступление Феликса. Зал — не бог весь какой, на пару сотен человек, и все-таки, как ни крути, дебют. Напудренное и отфотошопленное лицо Феликса на афишах. Анонс в соцсетях был пару недель назад, и к этому моменту у него уже есть первые фанатки, фоткающиеся на фоне одной из таких афиш, как на фоне достопримечательности. Минхо в тихом ахуе. От стремительности карьеры этого басовитого австралийца голова кружится даже у него — человека, в общем-то, не сильно впечатлительного. Джисон держится молодцом, но, конечно, слегка позеленел. От зависти. Куда без этого. — Ликс сказал, им текстовики нужны, — говорит он, елозя по асфальту кроссовком. — И, ну, знаешь, продюсеры. — Может, пропихнет тебя? — продолжает мысль Минхо. — Не хочу слишком загадывать. — Джисон дергает плечом, смотрит куда-то в сторону, как будто разговор ему не интересен. Потом все-таки добавляет: — Но да… может. Концерт, состоящий из трех песен, исполняемых впервые, и парочки каверов на известные хиты этого же лейбла, проходит блестяще. Публика активно поддерживает дебютантов, потому что все понимают, какой это великий стресс — впервые выступать на сцене от лица большого бренда. Минхо следит за хореографией, приходя к выводу, что у головокружительно взлетающего по карьерной лестнице австралийца не только красивое личико, но и отличные танцевальные данные. Как Джисон до сих пор богу душу не отдал от дружбы с таким дарованием — загадка. Джисон ведет себя прилично основную часть программы, а на финальном поклоне не выдерживает и вскакивает с места. Орет во все горло, перекрикивая аплодисменты, то ли в искреннем порыве, то ли пытаясь насолить другу, испортив его блистательную репутацию: — Фели-и-икс! Ты крутой! Минхо отодвигается, насколько позволяет кресло, чтобы сделать вид, что он не с ним. И тут с другой стороны кто-то подхватывает вопль. Немного тише, зато так пискляво, что от этого ультразвука рискуют полопаться окна. Это ребенок. Нет, даже двое — девчонки лет одиннадцати. Одинаковые, как две капли воды, шебутные, с ног до головы розовые. Одним словом, мрак. Двойняшки что-то пищат про Феликса и про других участников, но разобрать человеческую речь в потоке фанатского экстаза сложно. Минхо косится на отца — мужчину, пришедшего сюда со своими дочерьми, и сочувственно качает головой. Мужчина улыбается смущенной, извиняющейся улыбкой, а потом переключается обратно на детей. Подбирает свалившиеся на пол игрушки и по одной вручает каждой из них в руки. Одной — свинку, другой — зайчика. После концерта они вылавливают Феликса у черного входа и празднично ведут в его любимую забегаловку. Пока он еще не слишком знаменит и может позволить себе такую простую человеческую радость, как посещение общественных пространств. Минхо стоит в очереди за бургерами. Дает молодым время проржаться, проораться и навеселиться — Джисона и Феликса, усевшихся за дальний столик, слышно даже отсюда. В телефоне смска от господина Кима. (Надо научить старика пользоваться КакаоТолком). Путанная, с кучей неисправленных и неуместных автозамен история, повествующая о том, что на уважаемого начальника свалился его непутевый внук, которому срочно нужна работа. Какое отношение это имеет к Минхо? Такое, что «выйди завтра, объяснишь ему, что куда». Вообще-то, у него завтра выходной. Минхо пишет: «Вообще-то, у меня завтра выходной». И вдруг чувствует шевеление в районе, по другому не скажешь, собственной задницы. Неприятное чувство для всякого не подготовленного к такому роду интеракции человека, а для человека, у которого в заднем кармане бумажник — особенно. Рука дергается туда раньше, чем Минхо успевает сообразить, что делает, а когда соображает, обнаруживает в ней какого-то шкета. — Ой, пустите! У шкета в руках кошелек. Его кошелек. Минхо очень сдержанно и неторопливо тянется, чтобы забрать его обратно. — Это случайно вышло, — говорит пацан и беспомощно, по-дурацки улыбается. На зубах брекеты. Что это за жизнь у него такая, что на брекеты деньги есть, а все равно подворовывает. Еще и так хреново. — Родители где? — спрашивает Минхо. Пацан пытается вырваться, но только придушивает себя собственной толстовкой — Минхо держит за капюшон и отпускать не планирует. — Идем в полицию, значит. — Не надо в полицию, — просит воришка. — Я в первый раз и, ну, больше так не буду. Честно. Женщина, стоящая в соседней очереди, встревает, куда ее не звали: — Господин, не слушайте его! На эту шпану управы нет, звоните в полицию сейчас же. — Разберемся, — кивает Минхо. И решает, что бургеры подождут. Он отводит подростка к столику и вручает его Феликсу. Так и говорит: — Держи. И усаживает мелкого на диван возле юного дебютанта. Картина выходит живописная. Кто из них больше растерян — сказать трудно. — Привет, — говорит Феликс. Потом смотрит на Минхо и тихонько спрашивает: — Это кто? — Это тебе и предстоит выяснить! — Минхо хлопает в ладоши, изображая воодушевление. — Ты же воспитатель! Воспитай, будь так добр. А то зубастый ходит где попало, людей распугивает. Скоро в малолетку отъедет. — Никуда я не отъеду. — Лино, че ты несешь? — Джисон выглядит вполне воодушевленным. Неиронично. Социальное животное радуется пополнению. — Пытаюсь доброе дело сделать, — вздыхает Минхо и трогает себя за лоб, прикрывая глаза. — Зачем-то. Ян Чонин — имя из неудавшегося преступника Феликс вытряс раньше, чем Минхо все-таки умудрился оплатить обед, — утверждает, что ему восемнадцать, но верится в это, признаться честно, с трудом. Поначалу он пытается слинять, но потом понимает, что его решили угостить, и сразу принимает более компанейский вид. Ест с аппетитом, достойным растущего организма, и невероятно довольно щурится. А потом Джисон крепко, с выражением говорит: — Ебать. А Минхо спрашивает: — Кого? И получает под столом совершенно незаслуженный пинок. Джисон, не отрываясь от телефона, разворачивает мысль. Совсем немного. Настолько, чтобы никто ничего не понял, но все напряглись: — Апокалипсис, походу. — Что случилось? — тревожно спрашивает Феликс. — Да чета курс обвалился, видали? — Джисон мельком показывает график с телефона, потом перетыкивает что-то, показывает снова: — И доллар тоже. — А можно не сегодня? — канючит Феликс и распластывается по столу. — Так а случилось-то что? Минхо тоже умеет пинаться, так что именно это он и делает. — Да блин, ну не знаю я, подожди. Пытаюсь разобраться. Тут какой-то бред. — Что? — Чеболь развалился. Тот, который и микроэлектронику производит, и все. Пишут… — Он закусывает губу, листает новости и делает очень смешное нахмуренное лицо. — Да нет, реально не вброс, кажется. Все крупные издания написали. — Что написали-то? Джисон поднимает взгляд, выдерживает драматичную паузу, а потом выдает: — Это их же наследник и сделал. Слил кучу какой-то жесткой инфы и обвалил акции. А батю… ну, того. Убил. Все немного сидят в молчании, а потом Феликс спрашивает: — Мы что, в кино? Апокалипсис вокруг или нет — Минхо сказать затрудняется, но какое-то дерьмо точно происходит, и для себя он принимает тактику — за ним не следить. Он мьютит телефон, в новости не заглядывает, только с мамой созванивается. С обоими мамами: сначала со своей, потом с госпожой Хан, которая почему-то до сих пор считает, что между ним и ее сыном более ответственное лицо — он. С чего она это взяла и за что Минхо такая мука — он понятия не имеет, но так уж и быть: успокаивает, подбадривает, убеждает, что сыночка в порядке, крепко спит, сытно ест и вообще живет свою лучшую жизнь. Сыночка тем временем думскролит с таким остервенением, что к ночи убежден в скором неминуемом крахе миропорядка. И выпрашивает утешительный физический контакт. Ладно бы хоть потрахаться, так нет же — пообниматься. Тяжелый день. Минхо не в силах сопротивляться, когда Джисон в таком настроении. Так что он смиренно лежит, обложенный со всех сторон: слева — им, справа — котами. И думает, глядя в потолок: какая, наверное, хреновая должна быть жизнь, чтобы собственного родителя пришить. Хорошо, что у них не так. Что главные их проблемы — это переться в выходной на работу, инструктировать некого Сынмина на предмет сортировки овощей. Или когда мало прослушиваний в Спотифае. Джисон, кажется, уснул, так что можно перебирать его волосы пальцами, слушать кошачье мурчание над ухом, ни о чем не беспокоиться. В этом состоянии так тихо и мирно, что, когда Джисон вдруг сильно вздрагивает, как будто его шарахнуло током, вываливается из сна и резко садится, — Минхо кажется, что от неожиданности у него встало сердце. — Ты чего? — Он трогает за руку, обращая на себя внимание. Дори, перепугавшись, сваливает с матраса на свою персональную лежанку, и мурчание прекращается. — Ничего, — отвечает Джисон. Осматривается, как будто забыл, где он. Потом грузно вздыхает: — Фух, отстой. Знаешь, бывает, когда почти уснул — а потом как будто упал. Чувство, что ступеньку на лестнице пропустил. Неприятное такое. — Ну, да… бывает, — с сомнением тянет Минхо. — Я тебе говорил, столько Твиттера вредно. Меньше знаешь — крепче спишь. — Ладно, ладно, я понял. Ты как всегда был прав. Джисон укладывается обратно. Долго ворочается, потому что все вдруг стало неудобным. Засыпать не хочется — не в том смысле, что сонливость ушла, а именно… не хочется, чтобы день заканчивался. Настолько его перепугало это внезапное пробуждение, что теперь от тревоги — невнятной, ни на что не направленной — некуда деться. Лино правду сказал, что все из-за вонючего Твиттера. Начитался ужасов, теперь крыша едет. Он убеждает себя в этом до тех пор, пока не проваливается в сон. А потом слышит музыку. И как кто-то говорит: — Эй, вставай. Кажется, ты последний.