Маленькая винная фея

— Паймон, скорее слетай за помощью! — закричала Люмин. Силы заканчивались, а борьба с хиличурлами становилась всё более и более напряжённой. — Да куда она слетает? — отрезал Дилюк. — Она умеет только смеяться, гулять не пойми где и только мешается. Наша маленькая фея. Он усмехнулся, отбивая очередной удар. — Дилюк, осторожнее! — закричала Паймон. Он не услышал. Или услышал слишком поздно. А она уже летела вперёд, заслоняя его собой, принимая удар, который предназначался ему. Топор хиличурла вонзился ей в ногу. Кровь хлынула мгновенно — алая, почти чёрная на её белой одежде. Дилюк замер на секунду. Этой секунды хватило, чтобы мир перевернулся. Он подхватил её, почти невесомую, прижал к себе и закричал что-то нечленораздельное. Люмин добила последнего монстра и подбежала к ним. — Она потеряла много крови, — сказала Люмин тихо. — Ей нужно в госпиталь. — Нет, — голос Дилюка прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Она чуть не погибла по моей вине. Я сам обеспечу её безопасность и комфорт. Она останется у меня. Люмин посмотрела на него долгим взглядом, но спорить не стала. — Хорошо. Но если что — зови. Он кивнул и унёс Паймон на винодельню. Пять дней, которые изменили всё Пять дней. Сто двадцать часов. Семь тысяч двести минут. Каждую из них Дилюк был рядом. Она потеряла слишком много крови, чтобы летать. Она не могла даже ходить. Он носил её на руках из кровати к креслу у окна, из кресла к столу, со стола обратно в кровать. Он готовил ей еду. Сначала неумело — она морщилась и говорила: «Паймон не будет это есть, Дилюк, ты пересолил». Он пересоливал. Потом перестал. На третий день он приготовил тот самый рыбный суп, который она любила. Она съела всё до капли и попросила добавки. — Ты не должна меня благодарить, — сказал он однажды вечером, поправляя ей одеяло. — Это я виноват. — Паймон сама решила, — ответила она тихо. — Паймон не жалеет. Он посмотрел на неё. В полумраке комнаты её глаза казались огромными. И впервые за долгое время Дилюк не знал, что сказать. Она помогала ему. Нет, не готовить и не убирать — по-другому. — Ты слишком много работаешь, — говорила она, когда он засиживался над бумагами допоздна. — Паймон не разрешает. Иди спать. И он шёл. Не потому, что она приказывала. А потому что ему хотелось, чтобы она была довольна. Она смеялась над его мрачными шутками. Она называла его «господин Мрачная Туча» и «большой красный мешок с мукой». Она тыкала в него пальцем и говорила: «Дилюк, ты улыбнись хоть раз, а то Паймон обидится». И он улыбался. Не заметно для себя. Но она замечала и хлопала в ладоши: «О, Паймон видела! Ты улыбнулся!» К четвёртому дню он понял. Сидя у её постели, слушая её тихое дыхание, он вдруг осознал: он хочет, чтобы это никогда не заканчивалось. — Ты влюбился, — сказал он себе мысленно. И испугался. Но было уже поздно. Она тоже тянулась к нему Паймон не была слепой. Она видела, как он смотрит на неё, когда думает, что она не замечает. Как задерживается в дверях. Как гладит её по голове перед сном — легко, почти невесомо, будто боится сломать. И она тянулась в ответ. — Дилюк, посиди с Паймон, — просила она. — Паймон скучно. Он садился. Они молчали. Иногда она засыпала у него на плече, и он не двигался часами, только смотрел на неё. — Ты странный, — сказала она как-то утром. — Раньше Паймон думала, что ты злой. А ты просто грустный. — Я не грустный, — ответил он. — Грустный, — настаивала она. — Но с Паймон тебе лучше, правда? Он не ответил. Но она и так знала. Они любили друг друга. Не громко, не со сценами и признаниями. Тихо. Будто дышали одним воздухом. Трещина Всё рухнуло на пятый день. Дилюк менял Паймон повязку. Он уже привык к этому ритуалу — аккуратно разматывать бинты, смотреть, как заживает рана, обрабатывать мазью, перевязывать заново. Но в этот раз он замер. Раны не было. Совсем. Там, где ещё вчера зияла глубокая рваная рана, сегодня была ровная розовая кожа. Ни шрама. Ни следа. — Как? — выдохнул он. Паймон отвела взгляд. — Паймон быстро восстанавливается, — сказала она тихо. — Это… ну, особенность. — Какая особенность? — его голос стал жёстким. — Люди так не умеют. Феи так не умеют. Кто ты? Она молчала. Долго. А потом сказала: — Паймон не человек, Дилюк. Ты знал это. Просто не хотел знать. Он отступил на шаг. Потом ещё на один. — Значит, ты… всё это время… ты могла вылечиться сама? Зачем ты оставалась? — Потому что Паймон хотела быть с тобой, — её голос дрогнул. — Паймон хотела, чтобы ты заботился о Паймон. Паймон… любила тебя. — Любила? — переспросил он. — В прошедшем времени? Она не ответила. Прощальная записка Утром она ушла. Он проснулся от тишины. Слишком тихо. Не слышно её дыхания, её вечного «Паймон хочет есть», её смеха. На подушке лежал листок. Его почерк — неровный, торопливый, будто она писала и плакала. «Дилюк. Ты всё понял правильно. Паймон — не та, за кого себя выдавала. Паймон не умирает. Паймон не стареет. Паймон не человек. И ты… ты человек. Ты заслуживаешь кого-то, кто будет рядом всегда. Кто состарится с тобой. Кто родит тебе детей. А Паймон… Паймон может только улететь. Паймон не хотела тебя обманывать. Паймон правда не хотела. Просто… когда ты смотрел на Паймон, Паймон забывала, что она не такая, как все. Но правда всё равно вышла наружу. Спасибо тебе. За суп. За то, что гладил по голове. За то, что не прогнал, когда Паймон была беспомощной. Не ищи Паймон. Паймон не вернётся. Но Паймон будет помнить. Прощай, Дилюк. Твоя Паймон (уже нет, но пусть будет так)» Он перечитал записку три раза. Первый раз — не поверил. Второй — разозлился. Третий — заплакал. Тихо. Почти беззвучно. Сжав бумагу в кулаке и уткнувшись лицом в подушку, которая ещё хранила запах её духов. Она ушла. Навсегда. А он остался сидеть на кровати, сжимая листок, и смотреть в окно на рассвет, который больше не казался ему красивым. Потому что в этом рассвете не было её. — Дура, — прошептал он в пустоту. — Маленькая моя дура. Но она уже не слышала.