«Играй!»

— «В окно она не могла вылезти, — скребя зубами от злости шептала Белка. — Я в него еле втиснулась», — её раздражало всё в этой ситуации: сбежавшая непонятно куда Мадонна, этот дебильный дом, в котором не оказалось ничего ценного, и то, что они обе насквозь промокли и скорее всего заболеют. Денег еа жизнь совсем не осталось. А то, что они отправятся к Кабану с пустыми руками, стояло тяжёлым комом в горле. Но было в этом раздражении ещё кое-что — страх и отчаяние, медленно, но верно, грызшие её уже несколько лет, сейчас наконец продырявили насквозь. Она знала, что если сегодня не принесёт ничего стоящего хозяину, то их обеих убьют. Но пугало её даже не это. Пугало то, что после их смерти никто не сможет позаботиться о маме: исхудавшей женщине по имени Вера, потерявшей ногу от обморожения. Мама в одиночку заботились о Белке с тех пор, как год назад её отца забрали на фронт. Первое время он часто отправляо им письма, но вскоре прекратил. Обе знали, что он уже никогда не вернётся, но предпочитали об этом молчать и нпдеяться на лучшее. Белка помнила, как они с мамой сидели в обнимку и рассматривали старые фотографии: на них папа ещё молод и красив, мама здорова и не такая худая. Хоть каждая из них была чёрно-белой, фантазия умело вырисовывала цвета: голубые глаза мамы и рыжие волосы папы. Это было всего год назад, но для Веры прошла уже целая вечность. Много воды утекло с тех пор. Вера никогда не плакала при дочери, старалась держаться, показывать пример, радовать её. Первое время одна ходила на работу — на швейный завод, до куда пешком около 10 километров. Она бралась за любую предложенную ей работу, будь то шитьё, уборка или ремонт оборудования, чтобы заработать хоть что-то, ведь платили ничтожно мало. Работала она и днём, и ночью, иногда не возвращаясь с завода по несколько дней. Нечеловеческий труд убивал её, но Вера терпела всё ради дочери. Особенно тяжело стало тогда, когда в их семье появилась Жанна — безымянная 16-летняя девочка. Она воровала ткань и нитки с завода, продавая и зарабатывая на этом, но однажды была поймана Верой: грязная тощая девочка пыталась обокрасть склад с тканью во время дежурства женщины. Пойманная боялась, что за такое её посадят или и вовсе расстреляют. Но доброе сердце Веры не смогло так поступить с маленькой девочкой. Так их семья пополнилась ещё одним человеком. Жанна не помнила своих родителей, они сгорели при пожаре, когда она была ещё совсем маленькой. Её единственную спасли и отдали в детский дом. В нём над ней издевались, били, гнобили за внешность как воспитатели, так и другие дети. Впоследствии ей пришлось бежать и прибегнуть к воровской жизни и остаться на улице. Девочка даже забыла своё настоящее имени из-за пережитого стресса: у неё была только кличка, придуманная воспитателями из-за огромного количества ожогов на теле — Жанна (имеется в виду Жанна д’Арк, которая была сожжена заживо). Таким образом добрая тётя Вера быстро стала новой матерью для девочки. Жанна очень скоро нашла общий язык с дочерью женщины, ведь была всего на 2 года старше: они вместе читали книги, гуляли на улице, болтали и обнимались — будто родные сёстры. Вера никогда не показывала, как ей тяжело, но девочки это чувствовали, стараясь помочь любыми способами: приготовить еду, постирать и развесись одежду, сходить в магазин за хлебом, убраться в квартире — в общем делали всё, чтобы хоть немного упростить ей жизнь. Но в один из дней всё изменилось. На улице стояли сильнейшие морозы, коих не было уже много лет. Одежда не спасала: тело насквозь промерзало за считанные минуты. Ветер сдувал с ног, метель замела всё вокруг, из выйти из дома стало невозможно: двери засыпало такими сугробами, что человек проваливался в них почти по пояс. Именно в такую погоду Вера должна была вернуться с завода. Девочки сидели дома, укутавшись в рваное шерстяное одеяло, и растапливали небольшую печку буржуйку остатками газетных обрезков. В их крошечной квартире, больше походившей на сарайчик, стоял настоящий дубак. Вера не возвращалась уже 3 дня, что очень тревожило девочек. Да, она и раньше могла не приходить по несколько дней, но почему-то именно сегодня обеих терзало плохое предчувствие. Завывала вьюга, ударяясь о стекло небольшого окошка в гнилой деревянной раме, словно норовясь вовсе выбить его. В печке похрустывала газета, кусочков которой осталось совсем немного — приходилось экономить даже на этом. Электричества не было уже давно, также как и еды. С момента ухода мамы из дома сёстры не ели ничего. — «Как думаешь, она вернётся?» — печально шептала Жанна столь тихо, словно обрашалась к себе. Белка промолчала, задумчиво разглядывая пол. На лбу её пролегли глубокие морщинки от сдвинутых к центру бровей. В голове кружился ураган мыслей, напоминающий метель за окном, и каждая из них была хуже предыдущей. Она размышляла, что можно предпринять в том случае, если мама всё таки умерла. Эта мысль пугала до дрожи и боли по всему телу, но нужно быть готовой к любой ситуации. Мыслила Белка намного старше, чем Жанна, хотя и была младше неё: быстрее собиралась в стрессовых ситуациях и всегда находила решения. Но сейчас выхода она не видела. Горло пересохло, в носу стоял непонятный запах с железным осадком. Резкий скрежет замка заставил обеих девочек вздрогнуть: поворот ключа, ещё один. Дверь открылась, на пороге появилась сгорбленная мама. Она была такая мокрая, словно решила искупаться прямо в зимней одежде: мех на старой шубе склеился и висел противными сосульками, валенки хлюпали, штаны, также перешитые из одеяла, облепляли ноги. Девочки разом вскочили и подбежали к ней. Первое, что не сразу бросилось в глаза — она сильно хромала: левая нога волочилась за ней, двигаясь только в тазобедренном суставе. — «Мам..» — вырвалось у Жанны слабым выдохом. Глаза её быстро метались от ноги к лицу Веры. Взяв Веру под руки, девочки бережно усадили её на диван перед печкой.