На одну меньше

      — Безродный ублюдок!       Боль, что разливается по всему телу, сосредотачивается в районе нижних рёбер. Неужели сломано? Нет, хоть бы это был просто синяк, со сломанными костями так сложно носить вёдра с водой!       — Мелкий поганец!       В этот раз боль пробивает бедро, но уже не так сильно, позволяя мыслям чуть более стройно собраться в голове.       Что происходит? Кто на сей раз его бьёт? За что?       — Шваль беспризорная! Сколько раз я тебе говорил не заходить в спальню моей младшей сестры?! Она — молодая дева! Ей не нужны слухи, что её обхаживал раб! Какого жениха она найдёт после этого?       Ах да, конечно. Хозяин. Благородный молодой господин и по совместительству садист, прекрасно знающий, что ему ничего не будет, даже если он случайно убьёт кого-нибудь из своих слуг.       — Или ты надеешься, что если осквернишь её честь достаточно и лишишь выгодного брака, она достанется тебе? Даже не мечтай, жалкий раб!       Удар. И ещё. И ещё.       Нужно всего лишь дотерпеть до момента, когда всё закончится, а после найти в себе силы доползти до собственного угла. Если остаться лежать на полу там, куда брезгливость позволяет Цю Цзяньло зайти, тот может повторить свой «урок».       Удары по животу и паху ощущаются особенно остро, но, к счастью, хозяин не ограничивается ими, давая небольшую передышку.       — Грязное отродье!       Шэнь Цзю почти находит покой в этом постоянстве боли.       Как вдруг одна из дверей со стуком распахивается.       — Прекрати немедленно!       Голос так ярко отзывается в памяти, что внезапно даже находятся силы поднять голову — и убедиться.       — Будешь ещё мне приказывать, шкет! Ты вообще кто такой?       Цю Цзяньло отвлекается от своей добычи, чтобы встретить незваного гостя: тот в заклинательских одеждах, с мечом, с пылающими глазами — такой знакомый и изменившийся до неузнаваемости. И не скажешь по этому крепкому юноше, что он когда-то был уличным попрошайкой. Хозяин дома так и не слышит ответа, поэтому громко зовёт охрану и сам встаёт на пути у вторженца.       Шэнь Цзю не может отвести взгляд от происходящего. Он как будто попадает в одну из тех историй про заклинателей, какие иногда начитывают сказители, а мальчишки потом хранят и передают, как бесценное сокровище.       Ци-гэ, казалось, не шелохнулся вовсе, но от него разошлась волна несокрушимой воли, которая смела Цю Цзяньло, заставив того врезаться спиной в дальнюю стену и опасть безжизненно.       Шэнь Цзю не мог поверить, что это происходит с ним. Но он чувствовал тепло от протянутой ему ладони, видел своего спасителя — и, казалось, даже боль притупилась от этого воссоединения.       Охрана не посмела помешать им. Они оба покинули поместье Цю.       А потом они вместе пришли в Цанцюн.       ***       Шэнь Цинцю пришёл в себя немилосердным рывком — как будто его выдернули из прошлого и поместили в будущее, даже не задумавшись о скачке во времени. Но часть заклинателя всё ещё осталась там: из-за неё ресницы тяжелели от влаги, а в сердце теплилось осторожное, недоверчивое счастье.       Но настоящее не позволяло о себе забыть. Меридианы ныли, жглись, словно вместо энергии по ним прокатилась волна кипятка. Привычное последствие искажения ци.       Искажение ци?       Ну конечно. Всё это было всего лишь видением. Фальшивкой.       На самом деле путь Шэнь Цзю на Цанцюн вышел гораздо длиннее и оставил после себя шрамы, которые до сих пор доставляли неприятности. Шэнь Цинцю давно смирился с этим.       Его смирение разбилось о слишком реалистичную фантазию. Насколько ярким вышел восторг спасения, настолько же ядовитым оказалось воспоминание о брошенности.       Зубы сами сжались, и сквозь них едва не пробился звериный вой…       — Шиди? Ты пришёл в себя? Как ты себя чувствуешь?       …Но вдруг стало понятно, что пока этого нельзя себе позволить. Только не перед этим человеком.       — Убирайся! — несдержанно выпалил Шэнь Цинцю, садясь в постели и готовясь ударить незваного гостя подушкой.       — Шиди… — Юэ Цинъюань смотрел, словно побитый щенок, но не мог разжалобить разбитое сердце.       — Прочь! — одно короткое слово впитало в себя всю ярость и отчаяние момента.       Казалось, даже глава школы прочувствовал глубину эмоций, а потому поспешил покинуть бамбуковую хижину.       Шэнь Цинцю даже не посмотрел в его сторону. Бессмысленно глядел в стену перед собой, комкал одеяло в руках, даже не думая потянуться за веером, и позволял ткани потемнеть от падающих на неё капель.       ***       Дверь захлопнулась позади, и Юэ Цинъюань позволил маске контроля и спокойствия спасть.       Возможность попасть в чужой кошмар и вытащить из него, поначалу показавшаяся благом, обернулась худшим поражением. И не только потому, что очевидно плохо повлияло на Шэнь Цинцю, но и потому, что ударило по самому отважному спасителю.       Юэ Цинъюань посмотрел на свою ладонь: рука едва заметно дрожала, недопустимо сильно для искусного мечника.       То, что он увидел в чужом видении, нет, то, что он сам устроил в чужом видении, было главным стремлением его юности. Тем, что вряд ли бы сбылось в реальности: уже получивший достаточно уроков ученик скорее бы устроил тайное похищение, чем прямое столкновение с влиятельным человеком. Тем, что очень хотелось осуществить, даже когда чётко сформировалось понимание, что так лучше не делать. Тем, что даже во взрослом возрасте всплывало в памяти как упущенная возможность, заслуживающая разрешения погоревать над ней.       Ведь увиденное могло стать явью! У Юэ Цинъюаня был шанс явиться героем и спасти сяо Цзю! Шанс, бездарно упущенный из-за собственный глупости.       Сердце болезненно сжалось, ток энергии по меридианам печени и селезёнки нарушился, Юэ Цинъюань во второй раз в жизни оказался так близок к искажению ци.       Под веками пронеслось воспоминание: такое редкое счастливое выражение на лице Шэнь Цинцю медленно растворялось под гнётом реальности.       Дисбаланс энергии переместился в район почек, и Юэ Цинъюань решительно сжал кулак. Он не мог позволить всему остаться так, как есть.       ***       За один вечер Шэнь Цинцю позволил себе проявить больше чувств, чем за пару десятилетий до этого. Он рыдал, подвывая, как оставленный без родителей ребёнок, но даже этого оказывалось недостаточно, чтобы выпустить на волю всю досаду, всю злость на несправедливость мира, на невозможность рассчитывать даже на того, кто когда-то казался единственной постоянной в мире.       Шэнь Цинцю не заметил, как незваный гость вернулся, но зато не смог пропустить момент, когда его по-медвежьи обняли, утыкаясь лицом в плечо.       Не смог не услышать:       — Прости, прости меня…       И в каком бы раздрае Шэнь Цинцю ни был, его ум не переставал быть острым. Вдруг стало очевидно, как именно он выбрался из искажения ци. И метод не сработал бы без искреннего, жертвенного желания спасти. А значит…       Значит, этот балбес никогда не отказывался от своих слов.       Замеревшие от неожиданного контакта губы снова задрожали. Это новое знание… Оно не могло залечить все носимые раны. Но хотя бы на одну стало меньше. На одну легче.       Шэнь Цинцю поднял руки, чтобы обнять в ответ.