После стрима

Стрим окончен, мониторы всё ещё слепят глаза холодным светом, а Ванечка рядом в телефоне залипает, что-то там усердно листая, пока время их общее, честно сказать, сквозь пальцы утекает. Серёжа делает вид, что в настройках копается, а сам внутри просто на куски разрывается. Ему двадцать три, а он сидит и, как школьник последний, боится даже плечом коснуться.                                    В процессе долгого одиночества, когда Вани рядом нет, Серёжа ведь постоянно на его фотки залипает, руки сами куда-то под ткань домашних штанов лезут, и он в фантазиях своих, которые, собственно, только сильнее его распаляют, представляет, как Ваня тут сидит, как Сережа его за талию берет и в шею целует. Но сейчас, в реальности, между ними — куча неловкости и этот глупый страх навредить, сломать их «кКОЛЛЕГИальную» дружбу. Серёжа видит, как Ваня ногой дёргает — верный признак, что сейчас встанет и уйдёт в свою жизнь, за порог этой квартиры. И Серёжу вдруг такая жадность берет, что он, честно говоря, просто перестаёт сомневаться. — Вань, — голос немного хрипит, и Серёжа, в процессе быстрого придумывания повода, кивает на экран, — может, киношку какую глянем? Ночевать оставайся, всё равно поздно уже.. Ваня поднимает глаза, смотрит долго так, будто всё понимает, и улыбается этой своей красивой улыбкой, от которой у Серёжи по шее мурашки бегут. И когда они на диван перебираются, Серёжа чувствует, как его осторожность потихоньку отступает. Ему ведь не просто фильм нужен, ему не нужно это «поедание чипсов», «смотреть фильм» и возможность, наконец, инициативу проявить, когда фильм станет не то чтобы интересен.  В процессе этого медленного, почти бессмысленного вглядывания в экран, где фильм идёт просто для фона, Серёжа чувствует, как пространство между ними, которое раньше казалось безопасным, внезапно начинает гореть. Не в буквальном смысле, конечно. Ванечка сидит совсем близко, так близко, что слышно каждое его движение, каждое шуршание ткани, и это, честно сказать, доводит Серёжу до какого-то крайнего предела. На протяжении долгих месяцев, когда он после их совместных стримов оставался один и, закрывая глаза, представлял именно это — тепло чужого бока, случайное касание локтями, — он ведь выстроил в голове целый мир, где он смелый, где он может всё. А на деле, в реальности, сидит сейчас и боится даже лишний раз выдохнуть, чтобы не разрушить этот хрупкий мир их "только рабочих отношений" В процессе этого тихого самоистязания, когда мысли снова улетают к тем ночам, когда он в одиночестве, под одеялом, доводил себя до дрожи, вспоминая Ванин смех или то, как он облизывает губы в кадре, Серёжа вдруг понимает — другого шанса не будет. Сейчас, или никогда... Несмотря на мучительные сомнения Серёжа всё-таки сокращает расстояние, и его пальцы, почти не слушающиеся, скользят по Ваниному колену, просто на пробу. Ваня не дергается, не уходит, не смущается он только замирает, и в этой тишине комнаты, освещенной только мерцанием телевизора, Серёжа чувствует, как его «школьная» робость начинает медленно, по капле, сменяться чем-то другим. Чем-то жадным и очень тактильным, что он так долго прятал за шутками на стримах. Он ведь так хочет этих «обнимашек», о которых фантазировал, что в процессе этого внезапного прилива храбрости он решается — не поцеловать ещё, нет, но придвинуться так плотно, чтобы почувствовать ритм Ваниного сердца. Ну и где это "сейчас или никогда" для Сережи ? В процессе этого бесконечного, как Сереже кажется, томительного ожидания, когда в комнате только синий свет от недавнего стрима и этот едкий запах чипсов, Серёжа чувствует, как джинсы уже не просто жмут, а буквально режут, впиваясь в пах от невыносимой, давящей тяжести. Ванечка сидит так близко, что Серёжа слышит каждое его сбитое дыхание, и это, честно сказать, сводит с ума похлеще любого порно, на которое он залипал ночами, представляя именно этот изгиб шеи и эти приоткрытые губы. В процессе тех его лихорадочных фантазий, когда он, кусая губы до крови, представлял Ваню под собой, всё было просто, а сейчас — живой жар, кожа к коже, и Серёжу просто выносит от того, насколько Ваня оказывается податливым в этом полумраке. В процессе резкого, почти грубого рывка, когда он Ванину голову назад запрокидывает, впиваясь в губы с каким-то голодным хрипом, Серёжа наконец-то чувствует — вот оно, то самое, ради чего он месяцами давился своей стеснительностью. Поцелуй выходит не нежным, а жадным, потным, со вкусом отчаяния, и в процессе того, как он руку под футболку Вани засаживает, пальцами в горячие рёбра впиваясь, в штанах пульсирует так, что в ушах звенит. Ванечка под ним вздрагивает, выгибается навстречу, и этот его тихий, надломленный стон, честно сказать, срывает у Серёжи последние предохранители. — Ты хоть представляешь, — шепчет Серёжа прямо в губы, обжигая их своим рваным дыханием, — сколько раз я, глядя на тебя через грёбаный монитор, руку в штаны совал и просто выл от того, как сильно хочу тебя сейчас...  Серёжа ведёт ладонью выше, к соскам, сжимая их грубо, почти больно, и в процессе этого сплетения, когда Ваня пальцами в его шею впивается, царапая ее , Серёжа просто хрипит, теряя контроль. ему мало просто касаться, ему нужно чувствовать каждое содрогание Ваниного тела под своими руками. В процессе того, как он колено между Ваниных ног втискивает, чувствуя ответный, такой же жесткий стояк через ткань, Серёжа понимает — его «стеснительный школьник» сдох там, за клавиатурой, а здесь — этот шёпот на грани и Ваня, который, господи, наконец-то позволяет делать с собой всё то, что Серёжа раньше только в своих самых грязных снах видел. В процессе этого жадного, лихорадочного раздевания, когда одежда летит на пол, а руки путаются в ткани, Серёжа нависает сверху, вжимаясь в Ваню всем телом, чтобы тот почувствовал — насколько сильно его от него штырит. Он губами к самой шее припадает, кусая, оставляя метки, и Ваня под ним просто плавится, пальцами в волосы вцепляется, умоляя уже не останавливаться, не ждать, не быть «аккуратным коллегой», а брать то, что Серёжа так долго и мучительно хотел В комнате остается только этот душный полумрак и тяжелое, спертое дыхание, Серёжа чувствует, как его буквально охватывает первобытной жадностью. Ванечка под ним лежит — такой бледный весь, такой невозможный, с этими своими раскинутыми руками и кожей, которая, честно сказать, на ощупь оказывается куда горячее, чем Серёжа представлял в своих самых стыдных снах. В процессе того, как Серёжа пальцами в Ванины бедра вцепляется, разводя их шире, он не может перестать шептать — грязно, хрипло, выплескивая всё то, что копил месяцами. — Ты хоть знаешь, вань, как я представлял это... как я каждое твоё движение на стриме в голове прокручивал, пока рука под одеялом была? Как я хотел, чтобы ты вот так же на меня смотрел, пока я в тебя вхожу? Ваня в ответ только хнычет что-то нечленораздельное, пальцами в простыню впивается, и в процессе , когда Серёжа наконец-то, честно сказать, вообще без всяких прелюдий, начинает наконец толкаться внутрь, мир для них обоих просто перестает существовать. Это не нежно — это жадно, это до хруста в костях, потому что Серёже нужно чувствовать всё и сразу. Его желание сейчас — это не «обнимашки», это желание буквально вжаться в Ваню, прорасти в него, чтобы тот каждой клеточкой почувствовал, насколько сильно Серёжу от него штормит. В процессе этих рваных, глубоких толчков, когда Ваня голову назад запрокидывает и стонет так, что у Серёжи перед глазами искры рассыпаются, всё становится на свои места. Серёжа наклоняется, зубами в ту самую шею впивается, оставляя багровые метки, и когда Ваня в ответ закидывает ноги ему на пояс, притягивая еще ближе. В процессе этого потного, мокрого сплетения, когда кожа к коже и никакого воздуха, Серёжа видит, как Ваня под ним плавится, как он, честно сказать, тоже полностью отдается этой его внезапной силе. И когда они оба доходят до предела, содрогаясь в этом первом, сумасшедшем экстазе, Серёжа понимает — его «стеснительный школьник» не просто сдох, он сгорел в этом пожаре, оставив только это бесконечное,  «хочу еще». в комнате не остается ничего, кроме звука их сбитого дыхания и ритмичных, влажных шлепков тел. Его потребность теперь — это не просто касания, это какая-то животная потребность обладать, вжимать Ваню в матрас так, чтобы тот и вздохнуть не мог без его позволения. Ванечка под ним стонет надрывно, честно сказать, совсем не так, как Серёжа представлял — в реальности это звучит гораздо грязнее и желаннее, и от этого в глазах темнеет. — Смотри на меня, — хрипит Серёжа, перехватывая руки Вани и вжимая их в подушку над головой, — смотри, Ванечка,я же с ума сходил В процессе этих мощных, глубоких толчков, когда Серёжа намеренно замедляется, вжимаясь до самого упора и чувствуя, как Ваня под ним буквально ломается, выгибая спину, всё его прошлое одиночество кажется какой-то дурной шуткой. Он видит, как Ванечка глаза закатывает, как рот приоткрывает в немом крике, и эта его полная, безоговорочная покорность бьёт по мозгам сильнее любого алкоголя. Серёжа наклоняется, зубами в его шею вцепляется, сминая нежную кожу, и в процессе этого тактильного экстаза он чувствует, как Ваня в ответ бедрами дергает, пытаясь насадиться ещё глубже. — Тебе нравится, да? Вань ? — Серёжа шепчет это прямо в искусанное ухо, обжигая кожу своим рваным, горячим дыханием. — Тебе нравится, что твой «стеснительный коллега» сейчас тебя просто на части рвёт? В процессе того, как темп нарастает, превращаясь в какую-то сумасшедшую гонку, когда пот застилает глаза, а мышцы сводит от напряжения, Серёжа чувствует, что предел уже близок. Он вжимается в Ваню всем телом, чувствуя его ответный, судорожный стояк, который мечется между их животами. Это финал всех тех ночей, когда он один,  выплескивал свою похоть в пустоту, а сейчас — он выплескивает её в Ваню, чувствуя, как тот содрогается под ним в ответном, мучительно-сладком оргазме. В процессе этого медленного, тягучего остывания, когда они оба лежат, не в силах пошевелиться, Серёжа продолжает жадно целовать Ванины плечи. И теперь он уже точно знает — одной ночевкой Ванечка теперь точно не отделается. Ванечка на колени между его разведенных бедер опускается, то Серёжа чувствует, как по коже пробегает настоящий электрический разряд , только обжигающий жар и эта невозможная, долгожданная нагота. В процессе тех ночей, когда Серёжа один, сходя с ума от тишины, представлял именно этот вид — Ваня, беззащитный и покорный, прямо здесь, в его руках — он и подумать не мог, что реальность окажется настолько сокрушительной. Теперь ему не «в штанах тесно», а в собственной груди места мало от того, как сердце колотится, когда Ваня ладонями по его бедрам проводит, кожу горячую сминая. В процессе этого медленного, почти благоговейного минета, когда Ваня его в себя принимает, Серёжа просто голову назад запрокидывает, впиваясь пальцами в обивку дивана. Это, если можно говорить, вообще ни в какое сравнение не идет с его фантазиями — это мокро, горячо и так правильно, что в ушах начинает звенеть. В процессе того, как Ваня темп набирает, работая языком и губами так, будто он сам в этом процессе спасение находит, Серёжа только хрипит, не в силах больше эту свою «аккуратность» сохранять. Он ладонь в волосы Ванины запускает, направляя, заставляя брать глубже, и в процессе этого безумия, когда они оба уже на самом краю, Серёжа просто выдыхает его имя, как молитву. А когда всё заканчивается этим судорожным, рваным финалом, Серёжа Ваню за плечи хватает и на себя затаскивает, вжимаясь в него всем телом. В процессе этого ленивого остывания, когда они оба потные, растрепанные и совершенно пьяные друг от друга, начинаются те самые «обнимашки», ради которых Серёжа, собственно, и жил последние месяцы. Он его за талию обхватывает, ноги своими переплетает, и целует — в лоб, в висок, в искусанную шею, не давая и сантиметра пространства между ними оставить. — Ну всё, Ванечка, — шепчет Серёжа, носом в его плечо утыкаясь и вдыхая запах его кожи, — теперь ты официально мой пленник. Честно сказать, я тебя из этих объятий теперь только под дулом пистолета выпущу. Ванечка у него на груди устроился, так удобно, будто он всю жизнь там и должен был лежать, и его размеренное дыхание, щекочущее кожу, — это, собственно, лучший звук, который Серёжа когда-либо слышал. В процессе этого ленивого перебирания Ваниных волос, когда пальцы сами собой путаются в мягких прядях, Серёжа его к себе ещё крепче прижимает, не давая даже шанса на лишний сантиметр свободы. Его тактильность, которая раньше только в его грязных и одиноких фантазиях выход находила, теперь превращается в бесконечную нежность — он губами к макушке Ваниной прижимается, вдыхает этот родной запах и, честно сказать, вообще не понимает, как он раньше без этого жил. — Спишь уже? — шёпотом спрашивает Серёжа, хотя и так видит, как у Вани веки подрагивают. Ванечка в ответ только мычит что-то неразборчивое, носом в его плечо посильнее зарывается и руку Серёже на ребра закидывает, собственнически так, будто тоже отпускать не собирается.